Грязные привычки

Дрожь пронизывает всё тело, превращая руки в непослушные плети. Всё, к чему бы Хёнджин ни прикасался — стакан с зубной щëткой, флакон с лосьоном, ручка дверцы — выскальзывает, словно намазанное маслом, или падает с глухим стуком на кафельный пол. Он мечется по тесной ванной комнате, будто загнанный, зашуганный зверь, сдавленно всхлипывает, пытаясь удержать рвущуюся наружу истерику. Мысли вихрем носятся в голове, не дают сосредоточиться, затягивают в водоворот отчаяния и самобичевания. Каждый вдох обжигает лёгкие, каждый удар сердца отзывается тупой болью в груди. Он не смеет поднять взгляд на зеркало. Знает, что там — по ту сторону холодного стекла — на него смотрит не тот Хёнджин, которого он привык видеть. Там отражается омерзительное, искажённое существо, чудовище, которое он так долго прятал в самых тёмных уголках души, и которое теперь, вырвавшись на свободу, грозит разрушить всё. — Хёнджин, — тихий голос Ники за дверью бьет по натянутым нервам, словно хлыст. Щелчок дверной ручки заставляет его вздрогнуть всем телом, сердце колотится с бешеной скоростью. Хёнджин замирает, боясь пошевелиться. — Джин, открой дверь. Пожалуйста. — Всё в порядке, — выдавливает он из себя дрожащим голосом, принуждëнно улыбаясь, словно альфа может видеть его сквозь преграду из дерева и металла. — Всё хорошо. Мне просто нужно немного прийти в себя, — голос предательски срывается, и Хёнджин вновь мысленно обрушивает на себя лавину проклятий. — Ладно? Посиди немного в своей комнате, пока я… — Хёнджин, прошу, открой дверь и давай нормально поговорим, — в голосе Ники звучит такая же сломленность, как и в душе самого Хёнджина. Он не видит лица брата, но осязает всем существом его боль, его отчаяние, и понимает, что Ники сейчас ничуть не лучше. — Всё в порядке, ты слышишь? Всё хорошо, я сейчас лишь умоюсь и… — Хёнджин цепляется за эти слова, как за соломинку, заведомо зная, что они жалкий самообман. Кому он, в конце концов, лжëт? — Я чувствую, что не в порядке. Просто позволь мне обнять тебя, — голос Ники дрожит. — Ники. Я прошу тебя уйти, — больше нет сил притворяться. Нервы, натянутые до предела, лопаются, и Хёнджина трясёт от сдерживаемых рыданий. Всë увеличивается, поднимается ещë выше при каждой попытке проглотить, приспустить. — Послушай, мы ничего такого не сделали. Ничего плохого, — Ники пытается успокоить его, но каждое вылетающее из его уст слово удваивает боль. — Ники, я прошу тебя уйти! — Это всё только кажется таким страшным, — Ники не сдаётся. Настаивает, словно стоит Хёнджину прислушаться и открыть дверь, как они тут же перестанут быть братьями, которые только что чуть не переспали. — Оставь эту тему. Оставь разговоры об этой теме, — шепчет Хёнджин, прислоняясь спиной к чёртовому дереву и обречённо скатываясь. — Но мы… — начинает Ники. — Нет никаких «нас», — отрезает. Доходит до пика, говорит то, что желал бы донести более тактично и правильно. За дверью тишина. Такая мрачная, пугающе поглощающая, что Хёнджину в самом деле становится дурно. Хочется вырвать собственный язык. Вдруг он сказал то, что и впрямь могло звучать слишком обидно? Слишком неоднозначно? — Если ты не хочешь, чтобы я вышел через окно, я умоляю тебя, зайди в свою комнату и… не выходи оттуда минут пятнадцать. Сквозь рёв, сквозь почти физически ощутимую волну отчаяния, которая захлëстывает и захлëстывает его с головой, Хёнджину кажется, что его, наконец, слышат. Тихие, почти бесшумные шаги за дверью удаляются, растворяясь в тишине коридора. Сердце всё ещё бешено колотится в груди, но в душе теплится слабый огонёк надежды. Надежды на исправление. То, что Ники сейчас не стоит за дверью, даëт необъяснимый шанс на исцеление. Хёнджин не имеет ни малейшего понятия, что делать дальше. Как справиться с ураганом эмоций, бушующим внутри? Ему необходимо уйти, хотя бы на время. Молясь, чтобы Ники не подстерегал за углом, Хёнджин осторожно открывает дверь, прислушиваясь к каждому шороху. Взгляд мечется по пустому неуютному коридору, выхватывая обрывки теней, которые кажутся ему притаившимися фигурами. Быстро, почти бегом, проскальзывает в свою комнату. Распахнув дверцы шкафа, выхватывает первые попавшиеся штаны и натягивает их, забыв даже про нижнее бельё. Дрожащими пальцами набирает на смартфоне единственный нужный адрес и вызывает машину. Три минуты. «Слава богу», — шепчет, испытывая хоть маломальское облегчение. Боязливо оглянувшись на дверь, Хёнджин замирает, готовый взмолиться вслух. Лишь бы Ники не зашёл. Лишь бы не вздумал. Хёнджин решает, что лучше подождать на улице. Но резко распахнув дверь, натыкается на чью-то твёрдую грудь. Сердце пропускает удар. Две минуты. Хёнджин, застыв от ужаса, медленно поднимает взгляд. — Солнце, — грудь Ники вибрирует от этого одного слова. Глаза суетливо мечутся по лицу Хёнджина, будто стараясь ухватиться за что-то ускользающее. — Я не наврежу тебе. Ну почему ты убегаешь? Я не трону никогда больше без разрешения… — Мне нужно идти, — шепчет, пытаясь обойти Ники, избегая любого случайного прикосновения. Но обжигающие жаром пальцы, дотронувшиеся до запястья, заставляют его вздрогнуть и затормозить. — Ты боишься меня? — так ошарашенно, так отчаянно, что у Хёнджина в груди всё сжимается от боли. Ники выглядит так, будто ему сообщили новость, от которой выворачивает внутренности. Хёнджин боится? Боится, но не его. Боится своих реакций и цепей, которые образовываются и сковывают их, стоит им оказаться рядом. Они смотрят друг другу в глаза, и в битве, протяженностью в несколько бесконечных секунд, отражается вся гамма страданий. Минута. Хёнджин понимает, что сейчас лучше просто молчать. Слишком тяжело объяснить свой ответ на вопрос, он не в ресурсе, не в состоянии. Резким движением омега выдергивает запястье, практически силой отталкивает Ники, не встречая ни малейшего сопротивления… Машина подъехала.

***

Дорога до Феликса тянется бесконечно. Каждый поворот, каждый светофор, каждый километр — пытка. В голове рой навязчивых воспоминаний, обрывков прошлого, которые жгучей кислотой разъедают душу. Он уже убегал так однажды: садился в машину, оставляя за собой всё, включая собственного брата, не желая слушать, не желая понимать. И сейчас, сидя на заднем сиденье такси, чувствуя, как вибрирует телефон в кармане, Хёнджин с болезненной ясностью осознаёт, что история повторяется. Что же пошло не так? Где? В какой момент, на ровной дороге их жизни появились эти жирные, уродливые маркерные точки, разделившие всё на «до» и «после»? Хёнджин не плачет. Он не может позволить себе слёз при посторонних. Водитель несколько раз бросает на него беспокойные взгляды в зеркало заднего вида, но, к счастью, молчит. Расплатившись скомканными в мокрых ладонях купюрами, Хёнджин выбирается из машины. Ноги ватные, голова кружится. Он подходит к небольшому частному дому, облицованному деревом, и с натугой несколько раз стучит в дверь. На пороге появляется Феликс. Лицо его выражает неподдельное удивление, молниеносно переходящее в испуг. Несколько секунд омега просто молча смотрит на Хёнджина, не зная, что и сказать. — Умер кто-то? Что с тобой? — В голосе Феликса сквозит тревога. Он протягивает руки, хватается за трясущиеся плечи Хёнджина, тянет его к себе. Обнимает. Крепко, почти до боли. И запускает в дом, в тепло и безопасность, которых Хёнджину так не хватало. Хёнджин позволяет себе расслабиться, хотя бы на мгновение, и чувствует, как к горлу подступает ком сдерживаемых слёз. Феликс, не разрывая объятий, ведёт Хёнджина внутрь. Прикосновение тёплых рук, запахи ванили и корицы, исходящие от Феликса, — всё это такое знакомое, такое успокаивающее, что напряжение начинает отпускать. Они проходят мимо гостиной, где, задрав головы от экранов планшетов, с удивлением смотрят на них младшие сёстры Ли. На лицах читается немой вопрос, но Феликс лишь коротко кивает им, давая понять, что всё объяснит позже. Поднявшись на второй этаж, Феликс ведёт Хёнджина в свою комнату, мягко подталкивая к кровати. Хёнджин опускается на край, чувствуя, как подгибаются колени. — Тебе нужен воздух, ты странно дышишь. Я открою окно. Ложись на кровать. Хенджин молчит, не в силах вымолвить ни слова. В голове всё ещё царит хаос, мысли путаются, как нитки в клубке. Феликс садится рядом, внимательно, проницательно разглядывая друга. — Хёнджин, — тихо обращается. — Что случилось? Расскажи мне. Пытается что-то вымолвить, но из горла вырываются только сдавленные хрипы. Хёнджин закрывает лицо руками, пытаясь справиться с повторной подступающей истерикой. Как ему сказать это? Как огласить и не сойти с ума? Позор. Это невозможно… — Тише, тише, — Феликс вновь обнимает его за плечи, прижимая, будто пытается пропустить чужие страдания через себя и впитать их. — Я здесь, с тобой. Всё будет хорошо. Просто дыши. Хёнджин судорожно вздыхает, в сотый раз пытаясь успокоиться. Чувствует, как руки Феликса поглаживают его по спине, как его спокойный, ровный голос проникает сквозь пелену отчаяния. В таком положении омеги сидят долго. Настолько долго, что белоснежная футболка Феликса оказывается полупрозрачной, мокрой от бесконечных солëных слёз. Постепенно дыхание Хёнджина начинает выравниваться, хаос в голове немного утихает. — Мы поругались, — наконец выдаёт подобие ответа. — С Ники. — Боги, всего-то?! — мягко перебивает, шумно и облегчённо выдыхая. — Почему вы поругались? В комнате повисает тишина, нарушаемая тихим тиканьем часов на стене и теперь ровным дыханием Хёнджина. — Это… — омега вдруг мажет взглядом по стопке вещей, которая валяется на полу рядом с походным рюкзаком. — Ты собираешься куда-то? — Конечно. Через пару часов выезд. Кемпинг. Ты ведь уже собрал вещи? — Хёнджин вздёргивает брови, хлюпает носом и ведёт плечами. — Я не поеду, — говорит то, что кажется самым логичным и правильным в сложившейся отвратительности. — Чего? Почему? — возмущается. Правда старается не злиться, ведь Хёнджин очевидно не заслуживает сейчас ещë и порции обиды от лучшего друга, но сдержаться не может. — Я совершенно не в состоянии. — Хёнджин, — скрещивает руки на груди. — Мы столько говорили о нём, столько планов… — Прости меня, — стушевывается. Знает, что Феликс прав. Он столько ждал этой поездки, все уши успел прожужжать за две недели, а сейчас их планы катятся коту под хвост. — Но я правда не смогу. — Я извиняюсь, о, Хёнджин, — из ниоткуда появляется Джейк, который распахивает двери и буквально заваливается, со странной неловкостью оглядывая омегу на кровати. — Я только хотел спросить… а… э-э… где моя бритва, Феликс? — Бритва? Фу, ты думаешь, я стал бы к ней хотя бы прикасаться? — Феликс, кажется, находит человека, на которого можно вылить всë негодование от предстоящего одиночества на отдыхе. А Хëнджина моментально бьёт осознание. Это Ники его попросил. Попросил, должно быть, взглянуть, сказать, в каком он состоянии. Братья Ли на ровном месте начинают выяснять отношения, слегка забавляя Хёнджина, который успевает даже хихикнуть над очередной колкостью Феликса. Понемногу Хëнджин приходит в чувства. Наконец расслабляется и занимает себя делом: помогает омеге собирать вещи, выходит из комнаты, по-человечески здоровается с родителями и сëстрами Феликса. Они даже успевают поужинать. Хëнджин всегда немного завидовал их семейной идиллии. Такая приятная суетливость, всегда тëплый уютный шум. Наверное, в этом и прелесть большой семьи. И Хëнджин, с одной стороны, хотел бы создать такую. Много детей, ласковые завтраки и заботливые ужины. Но с другой стороны…

Ники:

Не прячься. Вернись домой.

Уведомление быстро стирает мягкую улыбку без остатка. Хëнджин молчит, утыкаясь в медленно размазывающиеся под взглядом буквы на экране.

Ники:

Меня не будет несколько дней, тебе некого бояться.

Шлëт практически следом, словно посыпая захороненное тело вязкой землëй.

***

Нехотя, но понимает, что пора прощаться с семьей Ли к концу ужина. Автобус подъезжает за Джейком и Феликсом, уже переполненный другими учениками. Хёнджин чувствует, что Ники сидит там. Сидит и смотрит в упор, ни на мгновение не сводя взгляда. Хëнджин хотя бы на секунду посмотреть не находит смелости. Такси довозит до дома уже в какой-то умиротворëнной тишине. Хёнджин, в целом, ощущает мир так, будто в послевоенное время. Обстрелы закончились, но пепел и запах крови всë ещë витают в воздухе. Зайдя в свою комнату, омега первым делом быстро распахивает окна и… подбирает грязные простыни, которые так и остались валяться на полу. Старается не вдыхать. Концентрация аромата Ники в спальне настолько густая и почти физически осязаемая, что даже зажатый ладонью нос едва помог бы. Вибрация на прикроватной тумбе заставляет отвлечься и взглянуть.

Ники:

Тебе лучше? Я места себе не могу найти.

Мир Хёнджина рушится. Не трескается, не шатается — именно рушится, превращаясь в груду острых осколков, каждый из которых вонзается в его душу. Ощущение липкой, душащей вины обвивает его, подобно ядовитой подвязочной змее проникает под кожу, в самые потаённые уголки сознания. Одной боковой кнопкой тушит экран смартфона. Простыни отравляются в стирку, Хёнджин с твердой уверенностью идёт обратно и начинает разбирать свой уголок.

Ники:

Прошу, не будь таким со мной.

Я не выдерживаю твоего молчания.

Желудок сжимается в тугой узел, вызывая тошноту. Дыхание подводит, становится прерывистым, рваным, словно Хёнджин задыхается в собственном отчаянии. Впервые за несколько лет астма стоит на подступах, дышит в затылок. Каждая клетка его тела кричит от осознания содеянного. Хёнджин чувствует себя невообразимо грязным, осквернённым, словно его душу измазали в саже. На разбор вещей уходит от силы около часа. Омеге некуда их девать, поэтому ткани остаются стопкой лежать на подоконнике. Хёнджин переодевается в одну из старых заношенных пижам, стискивает в руках телефон, и поджимает колени под себя. Включает плазму и переключает ее с внешнего носителя на Нетфликс. Ставит первый попавшийся сериал, что-то про кибербуллинг, и скручивается в позе эмбриона.

Ники:

Я знаю, что тебе страшно, что всё выглядит неправильно.

Просто поговори со мной, пожалуйста.

Мысли вихрем носятся в голове всю ночь, не давая сосредоточиться ни на учебе, ни на сериале, ни на сне. Он прокручивает в памяти каждый жест, каждое слово, каждый взгляд, искажая их призмами своего нынешнего состояния. То, что ещё вчера казалось ему верным, сейчас выглядет чудовищным, непростительным. Хёнджина бьёт крупная дрожь. Возможно, от сквозняка, а возможно, от невероятной удушливой тоски по Ники, желания ответить. Но омега держится стойко. Ровно до того момента, как получает спустя минут тридцать ряд уведомлений.

Ники:

Я жалеб, что приехал, потому что не могц видеть твоих глаз сейчас, не могу поговоритб с тобой вживую

Ники:

Я знаю, что это неправильго. Я знаю, ты дажк сецчас плачешб. Умоляю просто ответь мне

Ники:

Я впервые почувствовал вкус твоиз губ. Все о чем я попрошц, скажи, чтр есть крошечный шанс, что это был не последний раз

Абсолютно разбитый, истощённый, словно из него выкачали всю жизненную энергию. Хёнджин сжимает в руках подушку, заглатывая подступающий ком. В душе зияет огромная пустота, которую нечем заполнить. После сообщений остаётся жгучее чувство стыда, которое разъедает его изнутри, заставляя желать не просыпаться никогда больше.

Ники:

Я люблю тебя. Так же сильно как в твоих самых любимых фильмах. Я смрогу любиить тебя красиво, как тебе нудно, ты олько дай мне маленький шагс

Хёнджин закутывается в одеяле с головой, бесшумно стирая слëзы ладонью. Больше всего во вселенной он хочет вернуть всё назад, но понимает, что это невозможно. Слова, однажды сказанные, не возьмёшь обратно. Поступки, однажды совершëнные, не исправишь. Он сам пересёк черту, и теперь ему приходится расплачиваться за свою ошибку самой высокой ценой — ценой обычного жизненного спокойствия. Хёнджин не помнит, как засыпает. Измученное тело, до предела истощëнное двумя днями непрерывного стресса, наконец сдаётся, проваливаясь в тяжелое забытье. Сон, однако, не приносит облегчения. Он полон обрывков кошмарно-приятных видений, смутных образов, которые, словно призраки, преследуют его в темноте. Ники целовал его. Так самозабвенно и сладко, что Хëнджин, наивно желает застрять в этом мираже на одного. Пробуждение оказывается резким и неприятным. Мама мягко трясёт за плечо, шепча его имя. Открыв глаза, Хёнджин видит обеспокоенное лицо, склонившееся над ним. Остатки сна, липкие и тягучие, опутывают его сознание. — Хёнджин-а, ты как? — тихо спрашивает, аккуратно целуя в лоб. Хёнджин морщится, пытается улыбнуться, но губы не слушаются, складываясь в кривую гримасу. — Сколько я спал? — Уже поздний обед. Ты снова сидел до утра? — омега лишь кивает, отворачиваясь к стене. Обед проходит в тягостной тишине. Хёнджин ковыряется в тарелке, не чувствуя вкуса еды. Аппетит пропал, желудок сжимается. Он кожей ловит на себе пристальный взгляд матери, но не поднимает глаз. Ему стыдно. Так стыдно, как не было никогда и ни перед кем. Стыдно за свою мерзость, за свою неспособность справиться с ситуацией. После трапезы мама, сославшись на головную боль, уходит в спальню. Хёнджин остаётся один на кухне, окружëнный гнетущей тишиной. Медленно собирает грязную посуду, механически моет тарелки, стараясь не думать, не вспоминать. Чувствует себя загнанным зверем, запертым в клетке собственных переживаний. Время тянется мучительно медленно. Хёнджин получает уведомление, что на мгновение заставляет его чуть ли не подлететь от эмоций, но он вовремя видит имя отправителя.

Феликс:

Твой брат вчера всех перепил. Вы одинаковые, когда пьяные. Никогда не видел таких скачков настроения.

Я:

Он в порядке?

Феликс:

Я не видел его с утра, но он вроде спит.

Феликс:

Но Джейку вчера пришлось отобрать его телефон и проследить за тем, чтобы он лег спать.

Феликс:

Ники несколько раз намеревался взять попутку и выехать домой.

Хёнджин ставит авиарежим и отбрасывает смартфон на диван. Хватается за тëмные локоны, с натугой оттягивает их и бесцельно бродит по дому. Нужно было ответить. Нужно было вчера ответить хотя бы слово, хотя бы дурацкий смайл, чтобы не доводить Ники до такого состояния. Но Хëнджин просто не мог. Сам факт того, что Ники вернётся уже завтра… грызёт плоть изнутри. Как им в принципе сосуществовать? Омега скулит от головной боли, становится у окна и долго рассматривает оживлëнную улицу. А затем отходит и снова пытается отвлечься. Пытается читать, но слова расплываются перед глазами, не складываясь в осмысленные предложения. Пытается смотреть какое-то шоу про кулинарию, но мерцающий экран усиливает головную боль. В конце концов, он сдаётся, падая на диван в гостиной. Пустота внутри разрастается, поглощая его целиком. Закрывает глаза, в попытке хоть на мгновение забыться, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но боль, глубокая и ноющая, не отпускает его. Она, с недавних пор, будто постоянное напоминание о его ошибке, и о том, что они натворили. Ближе к вечеру, когда мама убегает на работу и начинается дождь, Хëнджин решает, что это невыносимо. Им нужно помириться. Срочно. Исправить положение, сгладить углы и поговорить. И итогом этого разговора должен стать бесспорный компромисс в единственном вопросе — они должны сделать вид, что ничего не было. Хëнджин решает испечь печенье. Готовить он никогда не любил, но хотел встретить Ники с его любимым лакомством. Альфа с детства имеет определённую слабость к песочному тесту с шоколадной крошкой. И омега приступает, слушая The Neighbourhood на комфортной громкости. Подпевает, вымешивая ладонями уже твёрдую массу, когда слышится звонок в дверь. Омега несколько раз матерится под нос, не зная, как успеть отмыть руки от вязкости и муки, чтобы не заставлять непрошенного гостя долго ждать. Как итог — просто с грязными руками идёт к двери. Открывает двумя фалангами, стараясь запачкать как можно меньше пространства и натыкается на… Минхо? — О, здравствуй, — альфа неловко чешет взмокший затылок. — Прости, ты не отвечал на сообщения. Я пришёл передать тебе тесты от господина Бана с коррективами. Тебя вчера не было, и, зачем-то, он поручил это мне, — Минхо в своём репертуаре. Бежит впереди паровоза, заранее минуя все вопросы, которые могут ему задать. Хёнджин коротко улыбается в ответ, поднимая руки вверх. — Занесёшь? — Да, конечно. И, разувшись, заносит прямо вглубь кухни, а затем неловко топчется на месте, словно не зная, куда себя деть. — Ты на машине? — приобнимая себя обеими руками, интересуется Хёнджин. Минхо лишь хмыкает. — Нет. Отец мне не даёт её с прошлого раза, когда я напился и… В общем, ты помнишь, — Хëнджин коротко смеëтся и кивает. Это было довольно давно. Минхо напился в клубе и въехал в газон. Казалось бы, ничего такого, вот только владельцы жилого комплекса мгновенно вызвали полицию. Минхо чудом не лишили прав, но машина всë равно теперь была недоступна для личного пользования. — Чаю? Там дождь, ты промок, — старается быть вежливым и тактичным, большим пальцем показывая на электрический чайник позади. Минхо заторможенно улыбается в ответ и протяжно кивает. — Не откажусь. — Замечательно. Малиновый? — Нет. Малинового в доме и так слишком много, — Минхо усмехается, вгоняя омегу в краску. Да, должно быть, дома много его феромонов. Хëнджин включает тëплую воду, чтобы растворить в ней светло-коричневое тесто на руках , когда ощущает тёплое прерывистое дыхание около загривка. Горячие ладони ложатся на бëдра с обеих сторон, невесомо и ненавязчиво поглаживая. Несильно, играючи, будто кот, прикусывает оголенное плечо. Блять. Минхо, кажется, немного не так распознал предложение. Они часто спали друг с другом. Даже после расставания. Хëнджину было легче с Минхо, чем с кем-то заново сближаться и доверять своë тело, поэтому альфа проводил с ним течки. Было несколько раз и вне графиков, просто от того, что хотелось. Но сейчас. Сейчас омеге определенно точно было не до этого. — Я давно не видел тебя таким домашним, Хённи. — Минхо, я не… Не это имел ввиду. — О, — прикосновения тут же пропадают, и Хёнджин выдыхает свободной от напряжения грудью. — Верно. Я, видимо, не так понял. Минхо говорит спокойно, без обиды. Этим Минхо Хёнджину и нравился. Лёгкий, безо всяких замудрëнностей и подводных камней характер. Разошлись они просто потому что наскучили друг другу. Вполне посредственные отношения, ничего особенного. Видимо, именно это и позволяло им оставаться в ладах друг с другом по сей день. Чаепитие проходит под милые шутки. Минхо рассказывает что-то о своих друзьях, в частности, о Чанбине. Что-то про то, что альфы тренируются друг с другом. Хёнджин слушает с удовольствием и растворяется в чужих историях, жадно упиваясь каждой, лишь бы заглушить собственные мысли. И у него даже получается. Целый час Хëнджин не думает о Ники, не думает о произошедшем и не знает тревог. Но всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Поэтому альфа, в конце концов, встаёт со стула и тянется к куртке, небрежно брошенной на диван. Омега тоже встаёт, направляется к умывальнику с грязными чашками, заодно проверяя тесто. — Я пойду, не провожай, — Минхо почти по-дружески приобнимает напоследок и подвисает. Хёнджин хихикает. — Иди уже. — Теперь точно ухожу. — Хорошо. — Я уже ухожу, Хёнджин, — почти в коридоре шутливо кричит альфа. Хëнджин прикусывает губу, сдерживая прорывающийся смех. — Я уже ухожу, Хённи-и! И омега прыскает от смеха, начиная выгружать песочное тесто на мраморную поверхность тумбы, чтобы вырезать пусть и неидеальные, но кругляшки по форме горлышка стакана. Тишина длится буквально несколько секунд и прерывается тихим: — Хёнджин. На что омега, не задумываясь, сквозь смех отвечает молниеносное: — Минхо, ты издеваешься? Феромон. Первое, что кусает и щекочет нос, давая отрезвляющую пощёчину. А затем догоняет тишина. Тишина, кажущаяся лишней и несвойственной после недавней расслабленной обстановки. Хёнджин, с замершим сердцем и онемевшими конечностями, оборачивается. — Не Минхо, — низкий голос раскатывается по кухне, горьким послевкусием оседая на рецепторах омеги, который от неподдельного ужаса вжимается в тумбу, у которой стоит. Ники. В сером худи, с натянутым капюшоном и дорожной сумкой. Уставший, опухший, с осевшим голосом. Что он здесь делает? Как оказался в городе? Почему выглядит таким… озлобленным? — Разочаровал? Ядовитая усмешка, и Хёнджин мгновенно осознает. И осознание это настолько внезапное, что приходится топором по голове. Ники столкнулся с Минхо почти у дверей. Они физически не могли разминуться. — Он тут ночевал, да? — это совершенно не похоже на вопрос. Ники говорит так, будто заведомо точно знает ответ. Хëнджин теряется от исключительно глупых подозрений. — Нет. — Тогда по какой причине ты мне не отвечал? — Я был не готов тебе ответить. — А на встречи с бывшим, значит, ты был готов? — омега исступленно моргает, приоткрывая рот в немом возмущении. Что за… Что за вздор? — Ты молодец, Хёнджин, ищешь способы не отчаиваться надолго, — голос надрывается, неожиданно раскрывая всю ранимость тонкой альфьей души. Лицо Ники выражает такую глубинную злость, такую необъятную обиду, что омега в мгновение и сам начинает верить в то, что предал его. Но затем включается разум. — Ты всё понял неправильно. И он говорит это слишком тихо, будто заранее знает: бесполезно. Слова звучат тускло, как тот остывший чай — без вкуса, без смысла, поздно. Ники сдёргивает капюшон. Резко, будто защищается. Скулы напряжены, в глазах холодное пламя. Он улыбается, но этой улыбкой вполне возможно разрушить по основание. — Какая банальщина. Хёнджин открывает рот, но запинается. Не знает, как сказать. Не знает, с чего начать. Внутри — пустая комната после ссоры: всё раскидано, ни одной целой вещи. — Ничего не… — Ничего не было? Он не трогал тебя? Вот он. Вопрос, который обрушивается, как удар. Потому что правда — липкая, тяжёлая, въевшаяся в кожу. Потому что Минхо действительно трогал. Хёнджин молчит слишком долго. И этого вполне хватает. — Ты правда готов быть с кем угодно, только не со мной? — в его глазах блеск. Непрошеный, горький. Ники отшатывается, сжимает губы, будто глушит крик. Боль обнажает всё, что он прятал слишком долго. Слова падают, как гвозди. И каждый — в сердце. Хёнджин не может смотреть ему в глаза. Потому что там — то, что он сам когда-то сломал. То, что просило любви, а получило равнодушие. Он делает шаг. Один. Осторожный. Как будто на минном поле. — Давай просто вернёмся назад. Сделаем вид, что ничего этого не было, — Хёнджин захлёбывается виной. Он говорит это тихо. Почти молитвенно. Его руки как-то машинально тянутся к Ники. — Гениально. Вернуться назад? До какого момента? Пока тебе было удобно? Пока ты делал вид, что ничего не замечаешь? — он впервые срывается. Крик рвёт тишину. — Как бы далеко мы ни откатились — мне всё равно будет так же больно. — Я люблю тебя, — шепчет Хёнджин. — Клянусь, люблю сильнее всего на свете… — Не верю. Ни единому слову. Даже если, как брата ты начал «любить» меньше месяца назад. — Обиды вырываются наружу. Сырые, первозданные. — Ни одного звонка. Два года. Ни одного, Хёнджин! — Ники кричит, в каждой букве — слишком ощутимое отчаяние. — Ты вообще помнил, как меня зовут, когда я вернулся? Ты просто вычеркнул меня, к хуям, как будто меня никогда не было! — Прекрати… умоляю! — Хёнджин делает последний шаг вперёд — и всё вокруг летит на пол. Стекло, фарфор, металл. Грохот бьёт по ушам. Ники плачет. По-настоящему. И смеётся сквозь слёзы, держась за окровавленную ладонь. Хёнджин не дышит. Просто стоит. Смотрит. На полу — осколки. Между ними — линия, которую нельзя пересекать. — Давай поговорим про мой приезд, хочешь? Тебя не было. Ты напился. Привёл в дом альфу, имя которого не помнишь. — Я думал, ты приедешь утром… Я не хотел… — Не хотел? — крик. — И что это меняет? Ты бы встретил меня с похмельем, но хорошо выебанным?! Он пытается объяснить. Пытается сказать хоть что-то, что не звучит как ложь. Но всё, что выходит, — только глупое отрицание всех обвинений. — Ты притащил Минхо в наш дом. Из-за него у меня начался гон. — Я не… Какой гон? — Я всё слышал, — через зубы. — Каждый день. Каждый звук. Я чуть не сдох тогда, Хёнджин. — Я не знал. Клянусь, я… — И даже тогда ты просто ушёл. Знал, как мне хреново, и просто исчез. Я уехал, так и не увидев тебя. А знаешь, что я делал? Плакал и умолял отца пустить меня в школу. Просто, чтобы взглянуть на тебя. Хотя бы издалека. Пахнет безысходностью. Каждое его признание пропитано обречëнностью, тоской и разрушением. — Мы можем поговорить? Когда ты остынешь? Пожалуйста… — Мы? — Ники улыбается, с глухим хрустом ломаясь до конца. — Разве не ты сказал, что «нас» не существует? — Мы семья. Молчание. Ники делает шаг вперёд. Стекло хрустит под подошвами. Он смотрит прямо в глаза. — Подавись этим словом. Пауза. — Никакая мы не семья.