A Legacy of Warmth | The Seventh Day

Из всех нежных искусств, Цзю больше всего любил музыку, но меньше всего ею наслаждался, потому что каждый раз, когда он брался за струну, сердце напоминало ему о том, как сильно он хочет играть для него. Тишина жалила его, но тоска уничтожала. Лучше бы он жил в эхо-камере, чтобы его звуки отражались друг от друга, а его существование напоминало бы змею, пожирающую собственный хвост. Ха, просто представьте его, змею, вонзающую клыки в саму себя. Он производит тот самый яд, который его же и парализует. Жестокая ирония. Когда ему удается заставить себя играть, он представляет, как танцует под тихую музыку, когда Цю развлекает своих гостей. Его простую одежду подхватывает ветерок, ноги скользят по камням простого двора, улыбка украшает болезненно юное лицо. Его руки поднялись к небу, и бремя их тяжелой жизни спадало с него. Золотистый свет сумерек освещал его темные волосы, и Шэнь Цзю ощущал мимолетную радость. Шэнь Цзю фантазировал, представляя, что это именно он создал ту музыку, которая звучит в его ушах. Фантазирует, что такому жалкому существу позволено написать хотя бы одну песню для мальчика, которого он видит каждый раз, когда закрывает глаза. ("А-Юань, почему ты танцуешь?" "Я просто соскучился по музыке. Поэтому я наслаждаюсь ей, пока могу. Вообще-то, тебе тоже стоит! А-Цзю! Потанцуй со мной, пока эти ублюдки снова не заставили нас вернуться мыть пол!") А зря. Он променял радость мелодии на печаль. Его руки бережно убирают музыкальную композицию, которую он собирался сыграть.

-------------------

По всему ЦанЦюн непрерывно ходил шепот: секта была впереди во всем, включая даже мельницу слухов, прожорливую настолько, что могла соперничать с императорскими дворами. Поэтому, когда Шэнь Цинцю вышел из уединения, совершив множество прорывов, сияя силой и спокойствием, его лицо стало безмятежным, а прежний насмешливый вид казался галлюцинацией. Даже когда он проходил мимо Лю Цингэ, который как раз направлялся в уединение, когда Цинцю выходил оттуда, на его лице не было и тени недовольства. К изумлению окружающих, с этого момента Шэнь Цинцю действительно воплощал в себе архетип "Неприкасаемого бессмертного": его слова всегда были взвешенными, а нрав- уравновешенным и непоколебимым. Владыка ЦинЦзин пронесся мимо Лю Цингэ, едва кивнув головой, его возросшая культивация превратилась словно в мантию, которую он удобно носил на плечах. Ходили слухи, что другие Владыки проверяли его на одержимость, но мнения разделились: то ли какой-то благосклонный дух овладел им, то ли он просто достиг высшего уровня просветления, когда находился в уединении. В любом случае, мнение было единым: Шэнь Цинцю больше не был меркантильным, яд, которым он постоянно плевался, наконец то иссяк. Казалось, его больше ничего не волнует. В какой то степени слухи были верны. Его уже многое не волновало, хотя ирония судьбы заключается в том, что как только он сказал "к черту все" и перестал обращать внимание на то, что о нем говорят и как к нему относятся, его репутация сразу же улучшилась. После нескольких лет, после восхождения поколения Ань и коронации Цин, Шэнь Цзю дрейфовал без какой-либо истинной цели. Конечно, существовало ожидание, то он "сделает" что-то с ЦинЦзином, чтобы как то приукрасить его, но такое слабое представление не имело над ним власть, когда его предыдущей мотивацией был жестокий хозяин и желание выжить. Человек, не имеющий цели, неизбежно должен стать разочарованием. Хорошо, что Шэнь Цинцю наконец понял, что может ставить перед собой цели: цели, выходящие за рамки "выживания", и что он и его цели не зависят от чьих-либо ожиданий. Пусть на это ушли годы, но он наконец-то осознал, что свободен. Эпохи его жизни определялись, под чьим владычеством он находился: рабовладельцы, Цю Цзяньло, У Яньцзы, предыдущий владыка Пика ЦинЦзин. Когда он это осознал в пещере, его постиг мощный прорыв. До этого момента ему казалось, что его дух, его душа, его тело, чем бы это не было, были скованы в нем. До этого момента он постоянно был зажат в себе, раздавленный собственным весом, словно кто-то выкачал весь воздух из его легких и кровь из тела. Будто сама атмосфера наваливалась на него, неведомым образом давя на его череп. Прорыв ощущался как свежий воздух, впервые наполнивший его легкие, спустя такое долгое время. Как кровь, вернувшаяся в атрофированные мышцы. Как дыхание морского бриза после жизни на вершине самой высокой горы, при слабых легких. Это было похоже на растяжку, после того, как он всю жизнь просидел в одной позе. Он чувствовал себя хорошо. Это не было похоже на силу, бурлящую в его жилах, а скорее, как погружение в воду горячего источника, после долгих лет труда. Вместе с физическим прорывом пришло и осознание того, что он несет полную ответственность. За все. Все его неудачи, случившиеся после вознесения поколения Ань, были его собственными. У него больше не было жалкого утешения, что все его неудачи и падения происходят не по его вине- он полностью контролирует ситуацию, а значит, каждый споткнувшийся шаг был сделан намеренно,а не потому, что его кто то толкнул. Горько и отвратительно, когда некого винить, кроме себя. Погружение в неудачи, жалость к себе не дадут ничего, кроме как еще большего отвращения к себе. И вот Шэнь Цинцю, Шэнь Цзю зашевелился. Проблемы, которые он упускал из виду, все до единого, на которые он не обращал внимания, позволяя им случиться. Его молчание, он заметил, было столь же сильным, как и его согласие. Те проблемы, которые он теперь решает. Его старшие ученики пренебрегают младшими? В пользу собственной учебы, эгоистично пытаясь добиться признания для себя, а не для ЦанЦюна, ЦинЦзина? Даже не сказав доброго слова и совета? Прикажи каждому старшему ученику взять себе младшего ученика в качестве протеже; скажи им, что если они не могут учить, передавая знания для потомков, то они не подходят ни для того, чтобы быть старшими членами ЦанЦюна, ни для священной вершины ученых. Теперь, когда Шэнь Цинцю прогуливается по ЦинЦзину, он неизменно видит пары старших и младших учеников, погруженные в дискуссии, дебаты, теоретизирование или даже такими простыми вещами, как вэйци или дуэт. Младшие ученики быстрее соображают, их ответы более продуманные, лучше построены, а в их поведении больше благоговейного уважения, чем просто привычного почтения. Его старшие ученики теперь говорят с большим терпением и более свободно распространяют свои с трудом добытые знания. Даже старшие ученики, кажется, стали  относиться к нему с большим уважением, когда сами попробовали преподавать. Издевательства между учениками? Научи обидчиков тому, что издевательства делают их ничтожными, жалкими. Научи жертву никогда не терпеть всякое дерьмо в свою сторону, ничего не делая. Накажи хулиганов за то, что они ослабили ЦанЦюн из-за отсутствия гармонии в рядах. Накажи жертву за то, что она не дала отпор, за то, что позволила стать жертвой. Издевательства ослабляют ЦанЦюн и плохо отражается на ЦинЦзине. (Он всегда презирал издевательства. Мышцы его лица напрягались, мягкие глаза становились острыми, а язык превращался в кнут, наносящий удары по спине.) Люди утверждают, что раньше Шэнь Цинцю был очень требовательным Мастером. Но теперь, когда он проработал каждую деталь своей вершины, оттачивая каждую отдельную деталь, а он имел в виду каждую отдельную деталь, не было никаких протестов, кроме легкого недовольства по поводу изменениям традициям. В момент раздумий его настигает осознание: Он мог измениться в любой момент. Как горько осознавать, что твоя жизнь могла бы быть лучше много лет назад, если бы ты просто поднял голову из песка и увидел, что прошлое отступило, а ты остался.

--------------------

Когда Шэнь Цзю начал свое правление на ЦинЦзине, свет был резким, пробивался сквозь суровый бамбук и бил по глазам, холодный и жесткий. Возможно, дела в его мировоззрении или просто в старости, но сейчас свет на ЦинЦзине стал мягче, согревая его лицо, когда Цинцю ухаживал за своей вершиной, благоговейно расправляя каждую деталь, словно благовонные палочки в мавзолее. (Не то чтобы он что-то знал о почитании предков, поскольку у него не было даже единой мемориальной таблички, свидетельствующей о его происхождении.) Свет проникал сквозь многочисленные тропики, леса и окна ЦинЦзин, а Шэнь Цинцю рассматривал свою работу. Он проверил каждую деталь Пика Ученого, и теперь даже к самой незначительной служанке относится хорошо. Он не уверен, говорит ли это о его собственных изменениях или просто то, что персонал ЦинЦзина теперь считает его слишком благосклонным из-за его изменений в иерархии, но несколько служанок улыбались ему и оставляли ему небольшие знаки внимания. Он, конечно, не принял ни одного из них, но раньше такого не случалось. ("Это потому, что людям требуется годы, чтобы понять, что за резкой внешностью скрывается мягкий внутренний мир А-Цзю! Может быть, если бы А-Цзю позволил себе быть хотя бы чуточку добрее, то больше людей потянулось бы к тебе". "Только А-Юань заслуживает моей доброты". "Но А-Юань хочет, чтобы А-Цзю делился ею с другими". "Тогда хорошо, что я делаю то, чего хочу, а не того- чего хочет А-Юань, не так ли?". "А-Цзю!" "А-Юань".) В то утро он прочитал стихотворение о преодолении горя. Чего автор не осознавал, так это то, что истинное горе не может быть "разрешено". Оно может покрыться льдом, может загноится, может кипеть, но оно не уменьшится. Вокруг него просто образуется шрам. Возможно, он будет отличаться от других, потому что даже сейчас, когда он двигается, он чувствует тягу своей кожи, жало потери, шрамы на своей душе. Шэнь Цзю хранит обиды, и, возможно, именно его обида на природу, на судьбу, на само человечество делает шрамы болезненными, а горе- мрачнее. ("Если А-Цзю не может простить, то, по крайней мере, он должен научиться забывать". Как он может забыть тебя? И уж тем более, как он может простить себя?")