A Legacy of Warmth | The Seventh Day

Когда Шэнь Цзю впервые присоединился к ЦинЦзин, было уже поздно, время приема пищи уже давно прошло. Шицзунь прогнал его после рассеянной чайной церемонии, приказав проходящему мимо ученику напоить, вымыть и накормить его. Владыка Пика ЦинЦзин на мгновение замер, прежде чем принять чашку, приготовленную Цзю. Вихрь путешествия затих. Весь его мир затих. Его руки были теплыми, из-за горячего чая, ногти все еще были черными от крови У ЯньЦзы. Его окровавленные сапоги, которые раньше были ему как раз, натирали ноги, когда он преклонил ноги перед Бессмертным. Даже склонив голову, Шэнь чувствовал, что старик наблюдает за ним. "Посмотри на меня, дитя." Шэнь Цзю встретился с мудрым взглядом. Эти глубокие глаза раздевали его до гола, не давая пощады. "Ты носишь кого-то с собой." Шицзунь выхватил у него из рук чашку и выпил тщательно заваренный чай, мгновении ока. "Добро пожаловать, ученик Шэнь. Пик ЦинЦзин приветствует тебя." Шэнь Цзю сложился пополам. "Благодарю Шицзуня". Тихо пробормотал он. Затем ему дали форму настоящего ученика, очистив от любого упоминания о благовидном поступке. Его предыдущие тряпки, вероятно, были сожжены, так как он никогда больше их не видел. Вместо практичного пучка, в который он закручивал волосы, ему объяснили, что распущенные волосы больше подходят для "элегантности" Пика. Ему приказали прекратить носить с собой ножи, сказав, что такая жестокость больше подходит одному из ВанЦзянь или зверю из БайЧжань. Шэнь Цзю просто позволил этому случиться. Какой праведный культиватор использует ножи? Его новый шисюн поторапливал его, стремясь поскорее освободиться от нежелательной ответственности. Его быстро передали на попечение старшей поварихе Пика. Она была тогда среднего возраста, руки ее были грубыми и крепкими от работы, а осанка- почтенной. Когда Шэнь Цзю подкинули ей поздней ночью, она даже глазом не моргнула, просто указала место, где можно было присесть, пока готовила горячую еду только для него. На кухне они были вдвоем, и Шэнь Цзю наблюдал за тем, как мозолистые руки женщины аккуратно нарезают ингредиенты, доводя каждый кусочек до совершенства. Это было в первый раз, когда кто-то готовил для него еду, особенно сделанную с такой заботой. Усталое тело мальчика опустилось на скамью, на которой сидел,- деревянный рельеф был отшлифован мастером-ремесленником. Женщина взглянула на него и лишь слабо улыбнулась. В отличии от остальных, она не стала расспрашивать его о прошлом. Возможно, дело было в шрамах, которые он еще не стер с помощью самосовершенствования, или в затравленном взгляде его глаз, с дрожащими худущими руками. Но все, что она сделала, это вдавила теплый фарфор в его скрюченные пальцы и подбросила еще дров в камин, просто чтобы он не замерз. Она ничего не сказала, когда на него обрушился груз горя и ужаса, когда его глаза горели от душевной боли, а его маленькая фигура дрожала. Она лишь поддерживала огонь и молча наблюдала за ним на протяжении бесчисленных часов, пока Шэнь Цзю боролся внутри себя, а его окровавленные руки заново собирали воедино осколки сердца. Когда холодная фарфоровая чашка опустела, а огонь охватил тлеющие угли, она положила руку ему на плечо, убрав волосы с его лица, и просто сказала, чтобы он приходил перекусить в любое время. Он задался вопросом, была ли она похожа на его мать. Теперь ее волосы были белыми, а руки морщинистыми, и, пока, Шэнь Цинцю переделывал свой пик, она смотрела на него с нежной заботой. "Не позволяй их памяти рождать больше печали вместо радости, парень. Самое большое желание, которое может иметь тот, кто тебя любит,- чтобы смех не был просто гостем", сказала она ему. (Каким-то образом она всегда могла видеть очертания трещин, как он рассыпается, как теряется пустое пространство, где должен был вечно существовать Шэнь Юань.) Какое место смех занимает рядом с горем? Смех ускользает от него, как масло от воды. Любое развлечение, которое он находит, остро и полно злорадства. Нетрудно было отследить тот день и то место, где образовался его невинный смех. Это был тот самый день, когда он проиграл, и в тот же самом месте, где он сгорел. Он был полон смеха, едкого сарказма, головокружительного количества заботы о тех, кого он любил, и потока презрения к тем, кого он недолюбливал. Сдержанный и свободный в равной степени, Шэнь Юань воплощал все, что он считал потерянным. Возраст, просветление, называйте это как хотите, но эта жизнь научила его тому, что живые- это все, что осталось у мертвых. И он плохо справлялся с задачей по восхвалению своих собственных мертвецов. Жить ради мертвых- какой странный принцип для жизни.

---------------

Его кошмары начали превращаться в сны. Вместо адского пламени поместья Цю он превращается в очаг главного повара Пика, а рядом с ним, на потертой скамье, сидит А-Юань, держа в руках свою теплую фарфоровую миску. "Мне нравится, что ты сделал с этим местом". Шэнь Цзю вертит ложку в руках, глядя в наваристый бульон так, словно разгадывая невыразимые тайны. "Я бы ничего не сделал, если бы не ты, так что вся заслуга твоя",- ответил он приглушенным голосом, и его шёпот едва заметно отразился на наполненном бульоном чашке, которую он держал рядом. "Я думал, что А-Цзю "делает только то, что хочет, а не то, что хочет А-Юань"?". Он не знает, как это возможно, ведь видит сон, но чувствует, как его глаза наполняются слезами. "А-Цзю сделал бы сейчас все, о чем попросил бы его А-Юань". Он сглатывает, его горло пересохло от эмоций. "А-Цзю скучает по своему А-Юаню". Он не может сдержать слезливого голоса и беспомощного сжатия рук на фарфоре. "А-Юань тоже скучает по своему А-Цзю. А-Цзю не должен быть слишком строг к себе. А-Юань гордиться тем, что сделал А-Цзю. А-Юань знает сердце его А-Цзю". Голос Шэнь Юань звучит так же, как и раньше: мягко, словно снег, тающий в росе. Его слова плавны, как непрекращающийся поток воды. Это далеко от жалкого крика его собственного голоса. "А-Юань ушел". Его голос снова разрывается вместе с сердцем. Обычно сны Шэнь Цзю- это вспышки воспоминаний и абстрактного ужаса, страха и отчаяния, терзающих его кожу и психику в клочья окаменевшей агонии. В этот момент свет очага ровен, наполненная чаша тяжела в руках, а сердце бьется в медленном ритме. Похоронная песнь. "А-Юань ушел, и это всего лишь сон. А-Юань ушел, а ты, этот плод памяти и тоски- все, что у меня осталось". "А-Цзю действительно не может поверить, что смерть- это конец, не так ли?" Дразнящий, пронзительный ответ Шэнь Юаня впивается в его кожу. Горький по смыслу, но сладкий по чувствам. "Смерть- это конец для нас." Он тяжело вздохнул и продолжил. "Душа А-Юаня ушла в другую жизнь, а я останусь и буду восходить к бессмертию вместе со своими апатичными и язвительными боевыми братьями и сестрами. И даже если я умру, я чувствую глубоко в своей душе, что встреча с тобой была дана лишь единожды в бесконечности". Он задался вопросом, было ли ему изначально суждено встретиться с А-Юанем. Была ли его смерть просто продуктом мира, в котором они жили, поворотом ножа судьбы или, возможно, самое жестокое из всего- просто способом исправлением ошибки? Был ли Юань вырван из рук, просто потому что кармические книги перебалансировались? Он не может заставить посмотреть на парня. Звон фарфора, поставленного на стол, предупреждает его о том, что Шэнь Юань приближается. "Неужели А-Цзю действительно так мало думает о своем А-Юане, полагая, что такая мелочь, как смерть, может удержать меня от тебя?" Они прижимаются друг к другу, и А-Юань переплетает свою руку с рукой Цзю. "Я не верю, что мне повезет настолько, что позволять оставить тебя". Шэнь Юань переплетает их руки. "Это довольно глупо с твоей стороны, ты так не думаешь? Разве я не единственный, кто решает, где мое место? Так что..." Шэнь Юань сцепил их плечи и положил свободную руку поверх их сцепленных рук. "Если я скажу, что хочу остаться с тобой, значит, так и будет, не так ли?" "Слова- это не то же самое, что действия. Черт, действия не так уж и важны. Чего стоят намерения перед лицом неизбежного события, когда нить твоей жизни подходит к концу? Перед лицом смерти?" Шэнь Цзю осторожно отодвигается от него и, положив голову на руки, делает глубокий вздох. Юань обнимает его за плечи. Очаг продолжает пылать. Цзю наклоняется в объятия Юаня. Их бедра прижаты друг к другу, и он лениво замечает, что его воображение переместило Юаня в одежды учеников ЦинЦзин, как и его самого. Их руки снова сжимается. Глаза Цзю закрывается, и он слышит затихающий шепот, когда его охватывает сон без сновидений. "Я не оставлял тебя".

------------

Шэнь Цзю просыпается с засохшими следами слез, из-за которых его лицо становится жестким, а ресницы липкими. Мягкий утренний свет струился в его покои, купая его в теплых солнечных лучах. Нервы успокоились, его тело, как изношенная веревка, наконец-то размотано. Это была приятная перемена темпа, особенно после напряженных утр, которые следовали после его кошмаров. Он отказался от своей обычной утренней рутины, состоящих из глубоких вздохов и жалкой медитаций, от сжимания себя добела в форме самообладания: сглаживания острых углов, выявленных сном. Вместо этого Цинцю бродит по своему тихому дому, его разум успокаивается под влиянием утреннего покоя. Владыка Пика Ученого имела право на прекрасные виды, особенно в своей резиденции. Он наслаждался возможностью любоваться этими видами ранним утром. Наверняка он уже делал это раньше, но не может вспомнить. Он подходит к своему часто игнорируемому восточному окну и вглядывается в неизвестность. И тут же его взгляд притягивает желтое мерцание. Мимо его подоконника пролетает золотистая иволга, держа в клюве маленькую веточку. Легкий ветерок треплет хвостовые перья иволги и ласкает лицо Цзю. Снова и снова маленькая птичка искала и возвращалась со строительными деталями для своего гнезда. Непрерывно, неумолимо Шэнь Цзю наблюдает за тем, как иволга строит свой дом.* Перед его лицом мелькают золотистые перья, и в поле зрения появляется вторая иволга. Утренний свет отражается от них, когда черные хохлатые головы соединяются в том, что кажется объятием. В обрамлении зелени утренней славы ЦинЦзина, освещенная солнцем, новоявленная иволга деликатно передает веточку другой. Ветка за веткой неутомимая птаха сплетает дом, а Шэнь Цзю мучается внутри себя. Даже у птиц есть дом, в котором они могут гнездиться. (Им пришлось его построить. Если даже маленькая иволга смогла построить дом, то почему ты не можешь?) Его руки никогда не знали формы дома, только отсутствие таковой. Неужели он настолько талантливый мастер, что сможет превратить свою детскую мечту во что-то, что можно схватить руками? Возможно, именно он сам определит форму дома. Знает ли иволга форму гнезда до того, как сплетет его? Или это процесс плетения, захват этих кусочков в руки, говорит вам, каким должен быть дом? Сколько он украл у самого себя? Сколько моментов красоты, сколько моментов покоя? В гневе он создал корягу из кусочков, из которых должен был строить. Он связал себя теми самыми нитями, которые должен был обмотать вокруг своих плеч. Пленник своего гнева, своей горькой злобы. Кажется, Шэнь Цзю следовал по стопам мира во всех сферах своей жизни. Сколько людей обокрали его? Значит, и он тоже украл у себя. Хорошо, что он начал действовать, но он не может не скорбеть о том, как много потерял. Его пальцы скользят по подоконнику, а лицо хмуриться, от засохших слез щеки покрываются трещинами. За окном зелень, пышная растительность. Красиво. Напряжение в плечах ослабевает- то ли от ночи сновидений, то ли от спокойного утра, он не знает. Воздух пропитан душистой травой, свежим мылом от занавесок, шёпотом благовоний из его кабинета. Между лучами янтарного утра его мысленный взор убедил его, что он увидел движение. Живое воспоминание, пришедшее преследовать его. Загробный образ Шэнь Юаня, танцующего в лучах солнца, ореол его головы, блеск волос, перемешанных с залитыми солнцем бамбуковыми листьями. Его поднятые вверх руки мерцают, как крылья иволги, а улыбка на губах красна, как лепестки пионов. Вихрь его скромных одеяний подобен колыханию магнолий на утреннем ветерке. В его ушах звучит дуэт: утренняя песня пары иволг, ритм, музыка ног Шэнь Юаня. Шэнь Цзю погружен в сон. Его сердце бьется в такт с ликующими взмахами рук, вызванными утром и памятью. Он чувствует дыхание в легких, гладкую текстуру деревянного лака подоконника на кончиках пальцев, прикосновение распущенных волос к своей щеке, потрескавшиеся от сна губы, изгибающиеся в незнакомой форме. На сердце становится легко, а мышцы, а мышцы, не задействованные для жестокой забавы, кривятся в улыбке. Похоже, А-Юань благословляет его работу. В тот день его работа была легкой. Даже воспоминание о Шэнь Юане проносит ему радость. Как возможно, чтобы его любовь не только сохранялась, но и росла?