Окровавленный закат

I

Город зарывался в холод. Скальдмор жил в полумраке, как будто сам воздух омерзительно сжимал каждое живое существо в своих ледяных когтях. Сумерки не рассеивались, и лишь бледные следы севшего солнца пытались пробиться через плотную, вязкую пелену туч. Под ними город бурлил, как кишащая тварь, поглощая свои последние остатки энергии, поглощая все, что еще возможно. Здесь не было покоя — лишь вечная борьба, лишь жажда, лишь лезвие ножа, что давило на каждого. Виктор сидел в одиночестве, в комнате, что казалась поглощенной тем же мракобесием, что царил за ее стенами. Его взгляд был прикован к стеклу, где тусклый свет луны падал на древние, потрескавшиеся камни города. Он достал трубку — не для табака. Изогнув пальцы, он прижал ее к губам, заполняя ее алым, густым, нестерпимо теплым. Кровь. Кровь Элины. Вздохнув, он затянулся, почувствовав, как горечь, привкус металла и печали разливаются по его венам. Каждый вдох был как предвестие чего-то, что уже давно не казалось болезнью, но искушением. И в этом дыме… ее лицо. Неяркое, расплывающееся, но все-таки живое. Элина. Все, что осталось. И все, что он разрушит. Дверь заскрипела. Элина вошла. Она замерла, ощущая, как воздух в комнате изменился. Приглушенный свет, пустое пространство — ей было некомфортно. Что-то беспокойное висело в воздухе. Она не звала его, но не могла не чувствовать. Тонкие пальцы скидывали туфли, ступая по полу, тихо, будто не хочет быть замеченной. — Почему так темно? — ее голос был низким, почти невидимым, как тень, что плывет по стенам. — Свет раздражает, — ответил Виктор, не двигаясь с места. Она тихо щелкнула выключателем, и яркий свет прорезал мрак, оставив комнату залитой неестественным холодом. Виктор морщился, но ничего не сказал. Элина прошла внутрь, не обращая внимания на его неудобства. — Ты снова сидишь в темноте, как призрак, — произнесла она с легкой усмешкой. — Призраки не курят. — Вот именно. — Она сбросила пальто, бросив сумку на стул, и шагнула в кухню. — Как прошел день? — Как и вчера. — То есть никак? — она подняла одну бровь, как всегда, заставляя его забыться, будто в ее вопросах скрывалась неустанная тревога. — Можно и так сказать, — он не мог понять, почему это так важно, почему эти вопросы беспокойно отдаются в его груди. Элина выдохнула и пошла к полке. Шум стеклянных бутылок. Она достала вино, темное, как кровь, и наливала его в бокал, не думая о том, что можно было бы оставить его на потом. Шумный глоток. — Будешь? — Нет. Она наполнила бокал до краев, сделала глубокий глоток, не спеша. Виктор смотрел на ее тонкие пальцы, что нежно обвивали стакан, как будто им не нужно было ничего другого, кроме этого момента. — Ты стала больше пить. Она на секунду замерла, потом медленно посмотрела на него. Словно ее глаза вдруг потеряли фокус. — Ты стал больше замечать. — Привычка, — он не улыбался. — Отвратительная привычка. Она поставила бокал, покрутила его, заставив вино катиться по стенкам. — Иногда мне кажется, что я.… — она замолчала, как будто слова, что могли бы вырваться, застряли в ее горле. — Что ты? Она взглянула на него — серое, бездонное небо в его глазах. — Что я исчезаю. — Глупости. — Нет, правда. Словно меня становится все меньше. И меньше. Виктор тихо наклонил голову, как животное, ощущающее запах крови в воздухе. — И что же остается? Элина снова посмотрела на бокал, словно пытаясь найти ответ среди его отражений. На свои бледные пальцы, на него. — Только ты. Тишина была глухой. Он подошел, не спеша, прошел мимо ее замороженного взгляда, чтобы коснуться ее запястья. Холод, всегда холод. Это было, как быть ближе к тому, что не может быть живым. — Тогда тебе повезло, — шепнул он. Элина усмехнулась. Но в ее взгляде было что-то другое, что-то старое. Страх? Или предчувствие? Позже, когда она свернется под пледом, согнувшись в комок, пытаясь убежать от мыслей, Виктор снова вернется в свою темноту. Он любил ее. Разве нет? Но как? Как женщину? Или как добычу, чей вкус постепенно перестает быть сладким? Он не знал. Но это и не имело значения. Ведь в конце концов, все, что принадлежит, можно сломать.