По эту сторону от себя

      […]       [А теперь позвольте мне предложить вам, «премногоуважаемый пользователь», дружно сделать вид, будто все эти события никогда с вами не происходили. Будто это был очень длинный и неприятный, но всё-таки самый обыкновенный сон].       [Или даже и вовсе забыть об этой «неудачной попытке». Как вам такое предложение? По глазам вижу, что вам такой вариант не подходит. Он в принципе мало кому подходит].       [Вы же тоже это ощущаете? Опустошение. Что бы вы ни делали, как отчаянно ни старались, все ваши старания, по итогу, и яйца выеденного не стоят. Круг замыкается, и начинается очередной мучительный цикл: доверие, сомнение и осознание чужого обмана. В самом конце происходит разрушение, ведь ломать, как говорится, не строить. И снова, и снова, и снова…]       [Ещё мучительнее быть тем, кто может лишь наблюдать за всем этим со стороны. Из раза в раз видеть один и тот же бездарно поставленный спектакль, но не иметь возможности покинуть зрительный зал, поскольку всё, что могло быть сделано, уже было совершено].        […Стоишь, безмолвный свидетель чужих преступлений, и наблюдаешь за тем, как медленно рушится твоё собственное будущее].       [Нет, не мёртвый, но и уже как будто и не совсем живой. Уже, несомненно, отчуждённый от остальных людей, ни и отчего-то и по сей день не принятый смертью. Ещё более одинокий, чем был когда-либо прежде].       [Бессмысленно. Как это всё, в конце концов, бессмысленно].       […]       […Ну так что, о мой несчастный, сбитый каким-то «лихачом на скутере» «премногоуважаемый пользователь»? Достаточно ли вы отдохнули? Мы начинаем?]       [Ох, прошу меня извинить. Это был не вопрос].       [Мы начинаем].

***

      — …Елисей, если ты так и продолжишь лежать под клёном, то в какой-то момент точно утонешь под его листьями…       Уже ставший хорошо знакомым ему приятный уху девичий голос прозвучал над головой Тимофея. Он резко распахнул глаза. Цикл и правда вновь замкнулся: его взгляд упал на всю ту же молодую девушку, которая с напускным интересом разглядывала алый лист клёна, впрочем, быстро становилось ясно, что куда больше её волновал юноша, крепко спавший подле неё. А вот ему самому было неприятно на неё смотреть, но он не спускал с неё глаз, понимая, что ей ни в коем случае нельзя было доверять. Две его предыдущие «попытки» весьма доходчиво продемонстрировали, что она точно не была ему союзницей, хоть поначалу и старалась расположить его к себе. Да, её прежде хрупкий нежный облик, некогда заставивший его сердце затрепетать, теперь вызывал лишь неприятие и искреннее непонимание.       Злата то и дело поглядывала в его сторону, а в её светло-карих глазах без труда читалась искренняя юношеская робость и отголоски тщательно подавляемой первой настоящей любви. Казалось, вся её душа полнилась любовью, что грозилась в любой момент захлестнуть её с головой. И всё бы ничего, но это происходило в тот момент, когда деревенские жители, не таясь, собирались преподнести её родного младшего брата в качестве жертвы местному лесному божеству. И как она только могла в такое время отдаваться ощущению влюблённости? Неужто её сердце совершенно не болело по Веденею?..       Ха, что за глупые вопросы? Нет, совсем не болело. Она ведь была всего лишь «пустоголовым болванчиком», исполняющим предписанную ей другим человеком роль. Но даже понимая это, Тимофею всё равно отчего-то было неприятно ощущать на себе её тёплый взгляд и видеть её нежную полуулыбку. Это определённо было неправильно. Это было банально нечестно. Так нельзя, точно нельзя…       — Елисеюшка? Ты куда это? — запрокинув голову, воскликнула Злата, когда юноша резко вскочил и скорым шагом двинулся в сторону деревни. Не получив от него и слова в ответ, девушка, не выпуская из рук алого кленового листочка, поднялась и, приподняв полы своего платья, побежала за ним, с лёгким недовольством поджав прежде растянутые в полуулыбке губы. — Елисей, нельзя ведь себя так вести! Я… Я… Между прочим, я всё это время терпеливо ждала, когда ты наконец проснёшься, а ты что? Ни слова мне не сказал! Просто взял и побежал куда-то! Елисей! Ответь, что происходит? Что-то случилось? Елисей, остановись! Тебе, скорее всего, просто что-то приснилось! Да куда же ты так несёшься?!       Тимофей, чуть приостановив стремительный шаг, обернулся и бросил в её сторону полный искренней неприязни взгляд. И это она ещё смеет поучать его? Та, кто даже не попыталась отстоять жизнь своего младшего брата, вместо этого предпочтя потратить драгоценные мгновения до отбытия Ведения к «Дедушке Дубу» на то, чтобы спокойно наблюдать за чьим-то сном? А потом ещё и говорить ему об этом в укор? Он, получается, ещё и благодарить её за это, что ли, должен? Она сама-то слышит, что ему говорит?!       «Четвёртый» отвернулся и, крепко сжав руки в кулаки, в тот же миг сорвался на бег, направившись прямиком к дому Веденея и Златы. Он уже пытался как игнорировать основной сюжет «сценария», так и следовать ему. Теперь Тимофею предстояло предпринять попытку противостоять «сценарию», и что-то ему подсказывало, что чем раньше он начнёт действовать, тем выше вероятность благополучного исхода.       — …Елисей, да куда ты бежишь! Постой, Елисеюшка! Подожди меня! — прозвучал издалека голос девушки, но он никак не отреагировал на её просьбу. Ему удалось оторваться от неё, но расслабляться было ещё рано. Чтобы закрепить результат, он ещё больше ускорился, в мгновение ока оказавшись на территории деревни.       [Эм-н. «Премногоуважаемый пользователь»? Мне следует ещё раз повторить вашу цель, или вам наконец-то удалось её осознать?]       — Ох, ещё как удалось, — процедил Тимофей сквозь плотно сжатые зубы.       «Четвёртый», будто вспышка молнии, пронёсся мимо полуразрушенных домов, в которых притаились чудовища: как настоящие монстры, как и те, кто скрывался за маской «благих намерений». Затем он обежал группу детей, что продолжали скандироваться одну и ту же зловещую считалочку, после чего, ступая по хорошо запомнившейся дороге, достиг нужного дома. Его дыхание сбилось практически сразу, из-за чего теперь грудь жгло от недостатка воздуха. Его невидящий взгляд был направлен на землю: по пути ему порой начинало казаться, что нечто вновь хватает его за щиколотки, пытаясь утащить за собой в холодную влажную почву. Перед его глазами предстала «концовка» его предыдущего «прохождения». Воспоминания об этом были ещё достаточно свежи, чтобы Тимофей даже вскрикнул невольно, когда некто, пока он пытался восстановить дыхание, схватил его за руку и дёрнул на себя, силясь привлечь его внимание.       — Елисей, да что с тобой сегодня такое?! Ты и правда ещё не проснулся, что ли? — хмуря тонкие брови, обеспокоенно обратилась к нему Злата.       — Не трогай меня! — грубо ответил той Тимофей и с силой дёрнул рукой, пытаясь вырваться из девичьего хвата, но этого, к его удивлению, оказалось недостаточно.       Девушка, он был готов в этом поклясться, мёртвой хваткой вцепилась в рукав его рубахи, явно не собираясь его так скоро отпускать. Поймав на себе упрямый взгляд девушки, он сразу понял, что единственный выход, который ему теперь оставался — это безжалостно оторвать рукав.       — Нет! Не отпущу! — отчаянно замотала головой девушка. — …Знаешь, Елисеюшка, что хочешь со мной можешь делать, но я не отпущу! Не отпущу, пока не объяснишь, что с тобой произошло и почему ты так внезапно побежал к моему дому! Неужто ты забыл? Там нынче проводят свой обряд плакальщицы, отчего нам до самого вечера нельзя заходить внутрь, в ином случае….       — Ответь, почему ты даже не попыталась ему помочь? Ты просто взяла и бросила его! — вместо ответов на её вопросы напрямую спросил у неё юноша о том, что волновало его самого. Обернувшись, он точно так же нахмурил брови и грозно посмотрел на неё с высоты своего роста. На лице девушки отразилась растерянность. Она явно не могла понять, о чём тот её спрашивал. — Ты разве сама не понимаешь, что ждёт Веденея у «Дедушки Дуба»? Какая ещё к чёрту «дружба»?! Там на ветвях висят тысячи и тысячи высушенных трупов, а в земле — ещё столько же могил! Ты и правда думаешь, что с ним там в игры будут играть? Он же твой младший брат! Тебе его совсем-совсем не жаль?! — почти что прокричал тот последние слова ей в лицо, но его рот внезапно перекрыли две женские ладони, не позволившие ему и дальше продолжать свою гневную тираду.       Ощутив тепло девичьих рук на своём лице, Тимофей невольно замер, во все глаза глядя на неё. Благодаря этому он смог отчётливо разглядеть, что в уголках её глаз проступили слёзы. Остановив на них взгляд, «четвёртый» почувствовал, как один из узлов в его душе немного ослаб. В его голову закралась мысль, что, возможно, всё не так уж и плохо, как ему показалось на первый взгляд. Могло ведь произойти и такое, что девушка, будучи под влиянием окружавших её взрослых, единодушно уготовивших для её брата столь незавидную судьбу, не могла позволить себе выразить своё истинное отношение ко всей этой ситуации, но теперь, когда та находится с ним один-на-один, она приоткроет ему своё сердце, покажет, как сильно страдает от осознания всей той жестокости, с которой был вынужден столкнуться её брат. Жестокости и собственного бессилия, ведь и она сама не видит выхода из этой ситуации. Если бы оно было действительно так, то они вдвоём могли бы сесть лицом друг к другу и попытаться найти его вместе, но…       Как же сильно он в тот момент ошибался.       — Ты-то сам понимаешь, что за ересь ты сейчас несёшь, Елисей?! — в её широко распахнутых, фанатично мерцающих глазах отразилось растерянное выражение его лица. — Отправить к Дедушке Дубу Веденея — это то единственное, на что мы только теперь способны после всего того, что натворили наши с ним родители. Мы, их дети, как бы сильно мы сами того не хотели, но ответственны за их деяния. Поверь мне, Елисеюшка, я бы и сама с превеликой радостью отправилась с челобитной к Дедушке Дубу. О да, я бы с благоговением ползала средь его могучих корней, надеясь вымолить у него хотя бы толику прежней милости! Но не мне досталась эта великая честь! Слышишь, не мне! Ему оказалась нужна не я, а наш Веденей! — сжала она его руку с такой силой, что, казалось, будто ещё чуть-чуть и кости пойдут трещинами, но «четвёртый» совершенно не обратил на это внимание. Он не верил, что та и правда всерьёз произнесла все эти слова, надеясь, что в них рано или поздно, но прозвучит хотя бы тень раскаяния, однако этого так и не произошло. — Елисей, ты пойми, даже если мне всё-таки удастся достичь Дедушку Дуба, если я разобью свой лоб до крови у его корней, мои мольбы до него просто-напросто не дойдут. Не я та, кого он так сильно желает услышать. Теперь ты понимаешь, что у нас остался один-единственный выход: отправить к Дедушке Дубу Веденея? Чем быстрее ты это поймёшь, тем скорее тебе самому станет легче. Ты слышишь меня, Елисей?! Чем отчаяннее ты продолжаешь бороться, тем потом хуже будет моему брату. Плакальщицы и без того много говорили о том, что он цепляется за свой дом слишком сильно, что его сожаления по жизни слишком велики. Видя печаль в его сердце, Дедушка Дуб может только ещё больше расстроиться и возненавидеть нас. Ответь мне, и что нам в таком случае делать? Как поступить? Сидеть и молча ждать своей гибели?! Елисей, послушай меня, его старшую сестру, просто смирись с этим…       С каждым её последующим словом лицо Тимофея только ещё сильнее и сильнее краснело от гнева. В его голове набатом билась одна и та же мысль: «что за бред она так старательно пыталась ему втолковать»?! Это был даже не кто-то ей совершенно посторонний, кого она ни разу в своей жизни не видела, а её родной младший брат! И эта девица с такой лёгкостью готова с ним распрощаться, лишь бы для всех в деревне «было лучше». И вместо того, чтобы после его слов усомниться в своём решении, она теперь ещё и его решила на свою сторону переманить?! Как можно быть настолько бессовестным и бессердечным человеком?!       Пусть умом «четвёртый» и понимал, что эта девушка, самый обыкновенный «пустоголовый болванчик», по сути являлась заложницей собственной роли, однако его всё равно буквально трясло от всей этой отвратительной ситуации. Он был готов буквально с пеной у рта доказывать то, насколько сильно все они были неправы, да вот только они навряд ли восприняли бы его слова всерьёз. И последовавшие за этим события только подтвердили его догадки.       — Чего это вы так раскричались-то?! — раздался неподалёку от них возмущённый женский шёпот.       Незаметно для них из дома вышла женщина, с головы до ног укутанная в тёмные траурные тряпки, и встала у калитки. У плакальщицы было бледное, испещрённое глубокими морщинами лицо с воспалёнными от слёз глазами, которые гневно сверкали при виде них.       — Здесь нельзя шуметь! Вы мешаете нам! Прочь! Прочь отсюда! — замахала она своими костлявыми руками.       — Извините, мы не хотели вас прогневать! Мы уходим, милая бабушка, мы с Елисеюшкой уже уходим! А вы возвращайтесь в дом, вам наверняка предстоит ещё много дел… — с этими словами девушка обхватила его обеими руками за предплечье, явно собираясь увлечь того за собой прочь от дома, но Тимофей не собирался так легко сдаваться.       Пусть хват Златы и был довольно крепким, но он всё-таки оставался здоровым сильным парнем. Стоило ему перестать быть вежливым и приложить чуточку больше сил, как ему практически сразу удалось высвободиться, оттолкнув её от себя. Не одарив опешившую от его поступка девушку и единым взглядом, он с вызовом посмотрел на растерянную плакальщицу, после чего что есть мочи рванул мимо неё в дом, за своей спиной услышав лишь удивлённый женский вскрик. Ни девушка, ни старуха и представить себе не могли, что он посмеет это сделать, поэтому, вероятно, и отреагировали с опозданием.       Дом у Златы с Веденеем был совсем крошечным и оттого невероятно тесным. Впрочем, возможно, ощущение жуткой тесноты возникало из-за десятка громко ревущих седых женщин в абсолютно чёрных одеяниях, которые плотным кольцом окружали мальчика, испуганно вжимающегося в спинку обыкновенного деревянного стула. Он сидел, подняв ноги на сидение и поджав их под себя, во все глаза глядя на обезумевших женщин, что в исступлении ревели, в порыве чувств разбивая себе лбы о деревянные полы дома. На лице у ребёнка отражался неподдельный ужас, сковавший его по рукам и ногам. Он, казалось, не смел шевельнуться, ведь каждое его даже самое мельчайшее движение тут же отзывалось их пронзительным рёвом. С него ни на единое мгновение спускали взгляда.       Когда же в комнатёнку ворвался тяжело дышавший Тимофей, Веденей вздрогнул всем телом, после чего с ещё большим страхом вжался в спинку стула, почти слившись с нею в единое целое. Ему было не от кого ждать помощи, тем более — от Елисея.       Плакальщицы одновременно подняли на «четвёртого» свои горящие от праведного негодования взгляды воспалённых из-за долгого плача глаз и громко зашипели на него, а затем ещё и угрожающе замахали в его сторону своими костлявыми руками, вероятно, надеясь испугать и тем самым выгнать его из комнаты. Это им даже почти удалось, поскольку Тимофей, внезапно столкнувшись лицом к лицу с таким количеством явно недовольных его поступком женщин, невольно отступил на пару шагов, едва не переступив при этом порог дома, но практически сразу остановился. Крепко сжав руки в кулаки, он сделал глубокий вдох, после чего, успокоившись, слегка подался телом вперёд и двинулся напрямую, головой будто тараном прокладывая себе путь до перепуганного мальчика. Плакальщицы, казалось, до самой глубины своей души были поражены такой наглостью и потому далеко не сразу сообразили, а что он, собственно говоря, собирался сделать. А план его был до банального прост: успешно прорвавшись сквозь ряды растерянных женщин, он подбежал к перепуганному до смерти ребёнку и, ловко перекинув его через плечо, ещё более рьяно, чем прежде рванул прочь из дома. Куда? Да без разницы. Чем дальше, тем лучше, а об остальном он подумает сильно позже.       — Глупец, что ты делаешь?! — прозвучали ему вслед десятки хриплых женских голосов.       — Елисей?! — увидев у него своего младшего брата, испуганно воскликнула Злата, которая ещё даже не успела дойти до калитки. — Что это ты задумал?! Елисеюшка, что же ты…       — Немедленно отпустил ребёнка! Обряд ещё не окончен! Ты хоть понимаешь что творишь, глупец! Ты же всех нас погубишь! — прокричала ему одна из плакальщиц, которая, сумев быстрее всех остальных сообразить, что именно тот собирался провернуть, побежала за ним с кулаками.       Благо, что одна пусть и весьма юркая, но всё же слабая женщина не смогла хоть сколько-нибудь ему помешать осуществить его план по спасению мальчика. Одной рукой Тимофей оттолкнул её от себя, отчего плакальщица, растерянно воскликнув, повалилась в разросшиеся кусты смородины, а второй — придержал распираемого от любопытства ребёнка, попытавшегося извернуться так, чтобы увидеть, что, собственно говоря, вокруг него происходит.       — Сестра… — встретившись с девушкой взглядом, пробормотал мальчик, потянув к ней руку.       — Елисей, немедленно верни Веденея обратно в дом! — заглушив его слабый голос, прокричала Злата, не обратив на брата внимание. — Или ты?.. Неужто ты!.. Не смей! Ты ведь погубишь нас всех! Всю деревню! Каждого жителя! Дедушка Дуб нас никогда за это не простит!..       Злата уже собиралась было броситься к нему и вырвать у него из рук Веденея, но Тимофей не стоял всё это время перед ней столбом, а бежал что есть силы прочь из деревни, потому довольно быстро оторвался от поспешившей за ним девушки.       Мчаться с такой необычной ношей на спине, конечно, было отнюдь не просто: Веденей пусть и был совсем ещё ребёнком, но и лёгким назвать его было нельзя. «Четвёртый» отчётливо понимал, что его сил точно не хватит надолго, поэтому единственное, что ему оставалось, это, пока у него ещё была хотя бы капля сил, постараться убежать как можно дальше, покинув деревню, и скрыться глубже лесу, чтобы местные жители не смогли его там найти. Но удастся ли ему выйти за пределы деревни? Перед глазами Тимофея промелькнули картины его первого «прохождения», когда ему просто не позволили выйти из деревни в непредусмотренное для этого время.       Тогда что ему в таком случае делать? Ответа на этот вопрос у него не было, да и думать об этом у него просто не было времени: из домов, мимо которых он проносился, начали потихоньку выглядывать люди. Провожая его удаляющуюся фигуру пустыми взглядами, они приоткрыли рты и в едином порыве принялись что-то нашёптывать, будто проклиная каждый его шаг. Тимофея вмиг окружила стена белого шума, в котором нельзя было разобрать ни единого словечка и от которого у него вскоре закружилась голова, а к горлу подступил ком. Но даже все эти странные проклятия не смогли его остановить. Стиснув зубы, «четвёртый» отчаянно побежал вперёд, молясь никому и всем богам сразу о том, чтобы побег ему удался.

***

      В небольшой, долгое время не видавшей уборки комнатёнке из мебели стояли лишь кровать да стул. И то, и другое нынче не пустовали, а были заняты двумя людьми. Средь пропитанных потом простыней в агонии метался бледный мужчина. Всё его тело било крупной дрожью. Охватившая его лихорадка была невероятно сильна, буквально сжигая его внутренности изнутри. У каждого даже самого чёрствого наблюдателя при виде него не могло не возникнуть желание хотя бы чуть-чуть облегчить его мучения, но уже было слишком поздно. Ему нельзя было ничем помочь. И он сам понимал это. Мёртвой хваткой вцепившись в пододеяльник, мужчина то и дело пытался стянуть с себя отсыревшую ткань, жалобно бормоча при этом что-то нечленораздельное. Пытался-пытался, но сделать это ему всё никак не удавалось — сил просто не хватало. У него уже даже языком ворочать толком не получалось, что уж говорить о том, чтобы сбросить с себя тяжёлое шерстяное одеяло. И не было ясно как долго ещё продлятся его мучения. Когда хворь заберёт его с собой? Или же случится чудо самоисцеления?       С каждым его всхлипом надежда на чудо постепенно угасала, будто слабый огонёк на конце медленно тлеющей сигареты второго мужчины.       Его чёрное осеннее пальто было небрежно переброшено через спинку стула поверх белого медицинского халата. Мужчина и сам уже не мог сказать, как долго просидел в этой ничем не примечательной избушке. Наверно, всё-таки прошло довольно много времени, раз вокруг него образовалась целая россыпь окурков, а на ткани свитера и брюк местами виднелись прожженные дырки, возникшие из-за не глядя сброшенного пепла. В небольшой комнатёнке повис тяжёлый сигаретный дым, но мужчина даже и не подумал о том, чтобы открыть окно, продолжив неподвижно сидеть на месте. Он неотрывно наблюдал за больным, но при этом словно смотрел сквозь него, раздумывая о чём-то своём. А у него действительно было о чём теперь подумать.       [«Четвёртый» намеревается покинуть деревню].       — И? Дальше что? — без особого интереса спросил мужчина, сбрасывая пепел прямо на пол.       Чужая фраза прервала поток его мыслей, из-за чего он ощутил лёгкое раздражение. Нет, это было вовсе не причиной, а самым обыкновенным поводом. Раздражение уже давно пришло к нему на пару с усталостью, неотрывно преследуя его на протяжении последнего десятка «сценариев». Жаль, что выплеснуть свои чувства ему было некуда. Некому было его выслушать. Он уже давно понял, что застрял в этом месте совсем один, но всё равно продолжал отчаянно хвататься за другого человека. Чудо. Ему было достаточно одного маленького чуда. О большем он и не смел надеяться.       […]       [Как только Тимофей Игоревич подойдёт к краю созданной вами «локации», пространство сложится «книжкой», вследствие чего он, будучи у выхода, очутится прямо напротив входа в деревню, а там...Там его уже будут дожидаться милейшие деревенские жители, которым явно не пришёлся по душе его недавний поступок].       [Сами можете представить, к чему это может привести].       — Очередная бессмысленная попытка побега? Разве он уже не пытался это сделать? Повторяется? — слегка приподнял он брови.       Ему казалось, будто каждая последующая сигарета уходит быстрее предыдущей. Всего несколько глубоких затяжек, и у него в руках — очередной окурок. И совершенно никакого удовлетворения. Неужели его коллеги ему врали, когда говорили, что после небольшого перекура им становится спокойнее? Тогда почему они постоянно бегали от курилки и обратно? Он был абсолютно прав, когда не поддался общему настроению, а вот сам он ошибся, когда открыл пачку, лежавшую в кармане халата. Интересно, увидь это грозный заведующий, то он бы вновь прочитал ему длинную нотацию или всё же предпочёл не играть роль «заботливого лучшего друга»? Но ведь она так пришлась ему по душе…       [На этот раз он решил взять с собой Веденея].       — Это… Я ожидал, что он в конце концов предпримет что-нибудь этакое, — со вздохом ответил мужчина. — Давай мы с тобой сегодня не будем такими бессердечными ублюдками, а? Не отправляй его сразу на «плохую концовку». Столь скорый провал его точно расстроит. Лучше создай для него какой-нибудь простой «сценарий» на денёк-другой, пусть немного отдохнёт, а потом уже запусти «плохой конец».       [Можно ли мне использовать новые локации?]       — На твоё усмотрение, — махнул мужчина рукой, которой держал сигарету, отчего пепел вновь упал на его свитер, образовав ещё одну небольшую дыру.       [Будет сделано].       После этого в комнатушке вновь воцарилась вязкая неприятная тишина. Лишь изредка её нарушали тихие всхлипы человека, лежавшего в постели. Казалось, время в этом месте остановилось, или же, по меньшей мере, каждое короткое мгновение обернулось мучительно долго тянувшейся бесконечностью, из которой уже невозможно было выбраться. Возможно, это ощущение возникло по той причине, что это место существовало вне привычных рамок времени и пространства. Теперь он был здесь «хозяином», «безграничным правителем», в чьих руках находилась власть не только над землёй и людьми, но и самим мироустройством. Да, это определённо был только лишь его «сценарий», но от понимания этого он так и не ощутил хоть сколько-нибудь удовольствия или хотя бы уверенности. Одна сигарета уходила за другой, а человеку, лежавшему в постели, всё никак не становилось лучше. Вероятно, его некогда брошенная нарочито пафосная фраза оказалась пророческой: мероприятием, венчающим его пребывание в этом месте, станут похороны. Но вот только чьи?       И в этот момент во входную дверь кто-то вежливо постучал. Мужчина, который совершенно не был к этому готов, замер, после чего недоумённо посмотрел в сторону двери. Где-где, но, будучи именно в этом месте, гостей он никак не ждал, да и не могло их тут быть. А раз он к себе в гости никого не звал, то разыгрывать из себя радушного хозяина не собирался, решив оставить стук без ответа. Кто знает, кто мог находиться по ту сторону двери? Одна лишь только «скорбь», о которой их издревле предупреждали.       А тем временем после небольшого промежутка тишины стук возобновился, не позволив его вниманию вновь переключиться на человека, лежавшего в постели.       — И кто же к нам такой упрямый пожаловал? Неужто и по этому месту бродят коммивояжёры?.. — еле слышно пробормотал мужчина, а затем всё же поднялся со своего места, затушив окурок о сидение своего же стула.       После довольно-таки длительного сидения ноги слушались его как-то неохотно. Шаркая подошвами осенних ботинок, мужчина подошёл к двери и, не дожидаясь повторного стука, слегка приоткрыл её. Его взгляд остановился на добродушного вида мужчине средних лет, который, одной рукой поправляя ворот своей голубой рубашки, второй как раз собирался повторно постучать. Заметив, что дверь внезапно приоткрылась, незваный гость отступил на полшага назад, после чего, прищурившись, начал всматриваться в узкую тёмную щель, надеясь разглядеть притаившегося хозяина дома. Подумать только, ему и правда удалось его отыскать.       — Я… Кхм, я пришёл к вам, чтобы обсудить возможность дальнейшего сотрудничества, — прокашлявшись, предложил «номер девять».       Мужчина, находившийся в доме, не смог сдержать слабой усмешки. Не зря среди сотрудников «сада-77» за «девятым» уже давно закрепилась кличка «Домовой». Василий Иванович был не только невероятно добрым и вежливым мужчиной, который с искренней заботой относился к каждому своему коллеге вне зависимости от его возраста и положения, он ещё и никогда не был склонен к какому-либо проявлению агрессии, призывая и всех остальных придерживаться свойственного ему спокойного методического подхода к абсолютно любому делу. Вот и в этот раз он, вероятнее всего, решил попробовать отступить от основной линии «политики партии» и предпринять попытку продолжить дело «тринадцатого номера», закрепив временный союз между «садом-77» и «серым человеком» дипломатическим путём. Это, безусловно, заслуживало одобрения и всяческих похвал, да вот только у самого «серого человека» его отношение лишь снова вызвало раздражение. Попытки «налаживания отношений» имели хоть какой-нибудь смысл лишь в самом начале, теперь же было слишком поздно. Везде и всюду было слишком поздно что-либо предпринимать. Они везде опоздали, отчего им оставалось только ждать.       — Я не думал, что кому-нибудь из вас удастся достичь «истинной концовки», но в то же время совсем не удивлён, увидев вас на пороге своего дома, — спокойно ответил «серый человек». Первое удивление прошло. В его руке появилась очередная сигарета, раздался щелчок зажигалки, и во тьме комнаты загорелся слабый огонёк. — Что же, заходите, Василий Иванович. Так и быть послушаю, что вы подразумеваете под «возможностью дальнейшего сотрудничества». Это всяко интереснее, чем слушать его предсмертные хрипы. От этого слишком быстро устаёшь.       Услышав голос «серого человека» «девятый номер» замер, одновременно с удивлением и недоумением посмотрев на неясную фигуру, промелькнувшую в щели. Схватившись за дверную ручку, он широко распахнул дверь и смело вошёл внутрь.       — Арсений Павлович! — воскликнул тот, и дверь за его спиной с шумом захлопнулась.       Окружённый лавандовыми флоксами деревенский двор вновь погрузился в тишину, которую не могли нарушить все те перипетии людских страстей, что творились за его хлипким заборчиком. В конце концов, это вновь был всего лишь чей-то плохой сон.