Главный герой

      Сяо Чжань пару секунд сидит, опустив голову. Сейчас он откроет глаза и опять к чертям собачьим полетит весь его с таким трудом выстроенный мир.       Он не готов! Он больше не хочет! Он и тогда пережил это с огромным трудом. С потерями, что говорить…       — Чжань-гэ, — медленно повторяет голос. Сяо Чжань сжимается плечами и чуть слышно стонет — можно было бы, он бы открыл люк, вышел бы на крыло самолета и заорал бы на всю вселенную. Нельзя. Приходится так, едва слышно. И стягивает с головы дурацкую панаму, которая давала чувство иллюзорной защищенности — ха-ха, а от самого страшного защитить не смогла.       Отросшие волосы рассыпаются по плечам, освобождённые от бесполезных тряпок, маска тоже куда-то девается. Ибо поворачивается и смотрит, негаснущими тлеющими углями своих безумных глаз, а Сяо Чжань не знает, что ему делать. Наброситься или послать? Любить или ненавидеть? Презирать за боль или все простить за сладость? Чувства обрушиваются шквалом, ему опять плохо, безысходно и больно. Зачем судьба с ним так? Он не может. Он совершенно к этому не готов.       — Ты? — только и может выдохнуть Сяо Чжань. — Зачем?       — Случайно… — Ибо не отводит глаз. Сяо Чжань тоже. Они сидят и в полном молчании смотрят друг на друга, как будто пытаются прочитать то, что скрывается за перекрестьем взглядов, то, что лежит глубоко в сердце, спрятанным, но не забытым.       За эти два года сам Сяо Чжань нисколько не изменился — Ибо же стал абсолютно другим. Сколь не был он тогда напорист и крут, но все равно оставался мальчишкой. Пусть взрослым, пусть где-то самоуверенным до наглости и до тупости прямым. Он весь тогда состоял из противоречий: детская наивность сочеталась с глубокой проницательностью, отчаянная дерзость с трогательной застенчивостью. Он был еще мальчишкой. Потрясающим, самым лучшим на свете. Единственным.       — Как жена? — Сяо Чжань первым отводит глаза. Самолет уже прорезает своим носом плотную белую перину из облаков. Как раз там, за ними находятся золотые небесные чертоги, откуда боги когда-то сбросили прекрасного принца в белых одеждах, которого Сяо Чжань так мечтает сыграть. Он летит из чертогов тоже, просто чувствует, как от Ибо его ведет, как сердце тихо, но отчаянно бьется.       — Я не женат, — выдыхает Ибо.       — Но ведь ты женился!       — Развелся. Через неделю.       Обида жгущей волной хлещет по сердцу.       «Зачем?» — хочется взять Ибо за грудки и трясти, пока Сяо Чжань не дождется ответа. — «Тогда все это было зачем? Ты предал меня! Я целый месяц вообще не мог работать, а потом еще полгода люди показывали на меня пальцем».       — Как родители? Как папа? — Сяо Чжань берет себя в руки и вместо вопросов, перетягивающих леской горло, спрашивает то, что интересует меньше всего. Змея внутри него уже проснулась и накручивает кольца — не остановиться. Забытая боль возвращается, становится острее, глубже, ненасытнее. Да и понятно почему — от Ибо невозможно отвести глаз. Он вырос. Вырос настолько, что превратился в настоящего мужика, сильного и наверное, очень умелого. Знающего. Черт знает какого…       Сяо Чжань еще два года назад отписался от всего, что могло бы напомнить. Он пытался забыть.       Ибо сжимается — Сяо Чжань чувствует это. Двух лет словно не было. Он чувствует его так же, как и два года назад.       — Мама умерла в том году. Отец нормально.       — Ох, извини, — стонет Сяо Чжань и падает головой на согнутые руки, пряча лицо в ладонях.       — Ты не знал, гэ. Не извиняйся.       — А…? — спрашивать о таком не нужно, но Ибо всегда ловит Сяо Чжаня быстрее, чем тот успел бы сообразить.       — Рак. Неоперабельный. У меня на руках. В Европе, — Ибо сцепляет пальцы в замок. Крепко, до белых костяшек. Сяо Чжань видит множество мелких ранок, осколками рассыпавшихся по широким загорелым ладоням, по любимым рукам. Каждую он мог бы залечить языком, да было не суждено.       — В Европе?       — Да, я забрал к себе. Отец пытался…но он давно уже живет с любовницей. Она уже жена. Ничего не поделать…       — К себе? Ты сейчас в Европе? — Сяо Чжань смотрит в спинку впереди стоящего кресла, пальцы хаотично тыкают в кнопки бортового компьютера, на экране которого нескончаемой географией показан маршрут.       Сяо Чжань сто-пятьсот-тысяч раз представлял себя их возможную встречу, не надеялся, но представлял. В этих полумечтах-полупроклятиях они всегда ругались — Сяо Чжань думал, что только ненависть сможет исцелить боль, нанесенную ему два года назад.       Хочется ненавидеть, хочется даже мстить, но вместо этого вдруг наваливается усталость. Вечное чувство не умерло, как Сяо Чжань не пытался все эти два года вытаптывать его грубыми сапогами, оно оказалось живучим, как таракан и ростки его тут же вновь шипастыми зелеными стебельками-змеями опутывают сердце.       — Жил. Вернулся.       — Зачем? — Сяо Чжань все же срывается. Короткий окрик вопроса слышен всему салону. Ладони сжимаются в кулаки, чуть отросшие ногти больно впиваются в кожу.       — Больше не мог, — качая головой, шепчет Ибо.       — Там так плохо? — усмехается Сяо Чжань, отворачиваясь к иллюминатору. Слой облачной ваты остался где-то внизу, а небо теперь сияюще-голубое. Такое, что слепит глаза.       — Не знаю. Я не заметил.       Голос у Ибо потерянный. Сяо Чжаню даже смотреть на него не надо, он просто слышит, чувствует это.       — Почему ты развелся? — Сяо Чжань резко поворачивает голову, встречается с Ибо взглядом. Тот молча опускает глаза. — Можешь не отвечать, мне пофиг.       Сяо Чжань снова отворачивается, с удивлением понимая, что ему действительно все равно. Прошлого не вернуть и не изменить, нанесенная обида никуда не исчезнет — Сяо Чжань просто не сможет ее отпустить, он знает себя, знает, что его рефлексия, вечно терзающие душу сомнения забыть всё это просто не дадут.       Он уже ни во что не верит и ничего не ждет, но сейчас, будь Ибо хоть трижды женат и ни разу не разведен, Сяо Чжань не успокоится, пока не затащит его в постель, пока не почувствует, какими стали эти руки, от прикосновений которых два года назад он возносился на небеса…       Ибо шумно вдыхает и медленно сглатывает — Сяо Чжань настолько хочет его коснуться, что чувствует, как покалывает сжатые в кулак пальцы. Еще мгновение и Ибо вдруг кладет свою ладонь на руку Сяо Чжаня. Он ждет, но все равно вздрагивает от прикосновения, руки Ибо такие же горячие, как были и два года назад и кажется, стали еще больше. Или это Сяо Чжань ссохся от своих постоянных диет, но теперь его рука полностью скрывается в ладони Ибо. Говорить не надо, ничего не надо, вообще-то. Вот бы сделать так, чтобы не вспоминать, не думать, а просто сидеть в полутьме, ощущая на своей руке горячую тяжесть его ладони.       На табло включается сигнал — самолет набрал высоту и можно расстегнуть ремни безопасности. Первым отмирает Сяо Чжань вытягивает свою руку, не подумав, что под ладонью Ибо тут же окажется... Так и есть, руку тот не убирает, она мягкой лапой ложится на бедро. Тонкая ткань штанов особо не защищает. Сяо Чжань чувствует, как по телу бежит жаркая волна. Черт знает что! Никто никогда так на него не действовал. Они в самолете, где множество лишних глаз, надо хоть задвинуть шторку…       — Не надо, — выдыхает Сяо Чжань и громко щелкает запором ремня. Резкий звук снимает морок. Руку Ибо медленно убирает.       В салоне включается мягкий приглушенный свет, у стюардов на подносах узкие бокалы с шампанским.       — Хм! Как давно они этим промышляют? — за кривой усмешкой Ибо пытается скрыть смущение. Сяо Чжань так соскучился по нему, что просто подгибает под себя ногу и садится в пол-оборота. Ибо так же краснеет ушами, так же нервно ломает пальцы, так же уголок губы ползет вверх, только чуть более резкой стала линия скул и потемнел взгляд — Ибо такой красивый, что невозможно отвести глаз.       — Достаточно давно. Всегда приносят, но мне не особо нравится.       — Тебе просто было не с кем, гэ, — хмыкает Ибо и подняв руку и слегка шевелит своими умопомрачительными пальцами. Да! Сяо Чжань согласен. Ему было не с кем. А когда было с кем, то это была полная фигня. Такая, от которой хотелось слиться с матрасом и больше никогда не показываться наружу.       Стюард тут же возникает перед ними. Ибо берет с подноса два бокала, не отдавая Сяо Чжаню приподнимает к носу свой, принюхивается, и недовольно сморщившись все же передает один с чуть ли не смущенной улыбкой. — Не очень. Выпьем потом хорошее, ладно?       — Это прозвучало как приглашение? — Сяо Чжань манко поводит плечом и перекатывает голову по высокой спинке кресла, чтобы опять встретиться с Ибо взглядом, удовлетворенно замечая, как дернулась у него щека, как язык облизал пересохшие губы, как прокатился по горлу крупный кадык. Он все еще действует на Ибо точно также, как это было два года назад.       — Именно так…, — своим бокалом Ибо тихонько касается краешка бокала Сяо Чжаня — раздается тонкий мелодичный звук. Сяо Чжань все еще не может прийти в себя, он с напряжением наблюдает за рукой Ибо. Тонкая ножка бокала смотрится в его лапище совсем уж хрупкой, кажется надави сейчас Ибо пальцами, и она хрустнет, сломается. Сяо Чжань почему-то представляет под его пальцами свою шею и ежится — по спине рассыпаются мурашки глупого стыдного ожидания. Сяо Чжань качает головой и одним махом опустошает свой бокал.              Два года назад. Ван Ибо       — О гонках сейчас не может быть и речи, — кричит отец и швыряет на стол папку. Она скользит по гладкой поверхности длинного стола для заседаний и падает на пол — Ибо принципиально не ловит ее. — Немедленно подними и учи сценарий!       — Пап, ты знаешь, что я готовился к этому заезду полгода. У тебя полно молодых талантливых артистов с образованием. Зачем тебе я? — Ибо смотрит прямо.       — Не обсуждается! — рычит Ван Ичэнь и на стол с грохотом опускается кулак. Взгляд мечет молнии — они словно играют в игру, кто кого переглядит, только наградой будет не конфетка, а самоуважение. — Хватит. На меня твой взгляд не действует. Смотри так на мать. Бери папку и читай сценарий. Завтра с шести утра читка. Не вздумай опоздать или свалить куда-то. Найду и заблокирую все карты, и твои и материнские. Все! Отправляйся домой и учи роль, матери передай, что я сегодня не приду.       Ибо еще несколько мгновений не отводит взгляда, еще пытается не сломаться и устоять, но Ван Ичэнь знает на что нужно надавить — когда дело касается матери, Ибо становится киселем и растекается в лужу. Он в узкую линию сжимает губы и отводит взгляд, наклоняется, молча поднимает с пола папку со сценарием и идет к выходу.       С отцом они в контрах с тех пор, когда Ибо застал его в кабинете с любовницей. Оказалось, что она давняя и матери отец изменяет уже больше года. У того словно развязываются руки. Пока эта тайна принадлежала только отцу, он ночевал дома и к матери относился вполне сносно, но стоило Ибо их застать, как наступил полный трындец. Отец стал позволять себе частенько не приходить на ночь, вешая матери на уши лапшу о каких-то командировках, а при любых попытках взрослого уже сына перечить и идти наперекор его планам отец тут же надавливал на рычаг воздействия. Самым страшным Ибо считал не блокировку карт — у него уже появились свои накопления и им с матерью на какое-то время бы хватило, страшнее было то, что отец грозился рассказать о любовнице и мама бы вряд ли спокойно пережила предательство любимого ей человека.       Ни для кого не являлось секретом, что у богатых и влиятельных людей частенько есть любовница, у некоторых и не одна. В этой среде это было абсолютно нормально и даже престижно: мол, посмотрите, насколько я крут, содержу не только семью, но и на любовниц денег хватает. Только мама бы с этим не справилась, — Ибо знал это точно. Она и так последнее время совсем без настроения и много спит, поэтому приходится прогибаться и молчать.       Что к пятидесяти годам случилось с отцом, человеком, конечно, очень волевым и тяжелым (Ибо понимал, в бизнесе иначе нельзя), но вполне себе адекватным? Почему настолько поехала крыша? Когда такие методы стали приемлемыми? Точно Ибо не знал, хотя и догадывался, конечно, откуда ветер дует.       Как только дела в киноиндустрии у отца пошли в гору, тот вознамерился сделать из сына звезду. Ибо звездой быть не хотел, по крайней мере не кино…, и собрался учиться в Корее — отец навел справки и учебу оплатил. Школа искусств Ханлим давала хоть и недостаточное, но нужное для его планов образование. Образовывался Ибо нехотя, больше танцевал и гонял на байке по специальному гоночному треку. Вернувшись в Пекин увлечений своих не забросил, но отец стал все плотнее и плотнее вплетать его в паутину индустрии, благо все дорожки были проложены и даже вычищены чересчур заботливой родительской рукой.       Нельзя сказать, что сниматься Ибо не нравилось, нет! Это было интересно, и каждая следующая роль бросала ему новый вызов, только вот возраст конфронтации со всем миром у Ибо еще не закончился, хотелось добиваться самому, доказать всем, а самое главное, отцу, что он, Ван Ибо, всего может добиться сам. Отец был с этим несогласен, говорил, что дела так не делаются, что только связи помогут быстро взлететь вверх, приводил множество примеров талантливых, сначала молодых, а потом уже и не очень, людей, которые пытались засиять на ярком, наполненном тысячами талантов небосклоне китайских звезд, но так ни с чем и ушли в небытие. Сначала Ибо соглашался по молодости, хрупкая, еще неумелая юность не могла пока дать отпор слишком авторитарному человеку, а когда Ибо повзрослел и уже мог бы, отец нашел метод понадежнее…       ***       Утром Ибо приезжает на первое чтение сценария и заходит в комнату, где за большим столом, уткнувшись глазами в точно такие же папки, какую и Ибо держит в руках, сидят молодые актеры: три девчонки и человек восемь парней. Помощник режиссера еще не пришел — его место пустует. Ибо здоровается и коротко извиняется за опоздание, он и вправду немного припозднился, байк не желал заводиться. Все знают, кто пожаловал и, видимо, готовы к вечным опозданиям золотого сынка (спасибо, папа!). Девчонки растягивают маленькие пухлые губки в улыбках, их глазки в блесках свежего утреннего макияжа влажно сияют. Парни нехотя отрываются от перелистывания своих папок и тоже поднимают глаза. Ибо видит перед собой только одни, глаза, каких больше нет. Самые красивые на свете. Он пока еще не замечает лица, весь сосредоточенный на колдовской силе этих зовущих за собой на небеса, или в тьму ада колдовских, слегка раскосых глаз. Ибо, наверное, готов идти за ними куда угодно. Он медленно моргает, взгляд уже может охватить все лицо целиком: чистый высокий лоб в обрамлении густой, слегка вьющейся челки, аккуратный маленький нос с небольшой горбинкой, словно в удивлении чуть приподнятые брови, ровными стрелками обрамляющие глаза, закусанную передними зубами нижнюю губу и родинки, словно поцелуи солнца. Парень внимательно смотрит на Ибо и вдруг улыбается. Ибо понимает, что пропал.