Очки и кружево

Квартира Николая была тихой. Глухая, уютная тишина, в которой не было угроз, ожиданий, страха. Катя сидела на кухне, обняв кружку с остывшим чаем, и ловила себя на мысли, что впервые за долгое время не боится каждого скрипа. Солнце лениво пробивалось сквозь жалюзи, рисуя полоски света на полу. Она только что приняла душ, переоделась в удобную футболку и штаны — всё, что одолжил ей Зорькин. Его забота была простой, ненавязчивой. Он ничего не спрашивал. Только сказал: — Оставайся сколько нужно. Здесь ты в безопасности. Теперь он был на работе. В его вещах, в уюте этой квартиры всё чувствовалось настоящее — как будто весь мир вокруг неё, наконец, перестал быть сценой плохо разыгранной трагедии. Катя прошлась по комнате, не спеша. Здесь не было камер. Не было стеклянных перегородок. Не было глаз, следящих за каждым её движением. Только тишина, книги на полках, и часы, отсчитывающие минуты новой реальности. Она села на диван и прикрыла глаза. Тело всё ещё хранило следы тревоги, но голова начинала дышать свободно. Хотелось спать — но ещё больше хотелось просто быть. Мысли всё равно уводили к Александру. Как он смотрел на неё в палате. Как хотел помочь. Как злился. И как исчез. Она тяжело вздохнула. «Может, Вика была права. Может, он и правда ничего не чувствует. Просто… спас. Как кого-то пострадавшего. Как ту, кого нужно вытащить. А не ту, с кем хочется остаться». Катя отогнала эти мысли и пошла на кухню — вдруг станет легче, если просто сварить себе кофе. * * * Александр влетел в кабинет Жданова, не дожидаясь приглашения. Дверь ударилась о стену с таким треском, что Кира, сидящая в углу с папкой в руках, едва не подпрыгнула. — Где она?! — рявкнул Воропаев, захлопнув за собой дверь. Андрей сидел за столом, с привычной холодной усмешкой на лице. Он даже не поднялся. — Ты про кого, братец? Уточни, а то я с утра ещё никого не похищал. Александр подошёл к нему вплотную, наклонился через стол, и его голос зазвучал ниже, но угрожающе: — Где Катя? Жданов медленно моргнул, безэмоционально встретив его взгляд: — А я-то думал, она у тебя под крылышком. Ты же так геройски её вывозил. Или она опять решила, что знает, как лучше? Кира вжалась в спинку кресла, бросая на обоих тревожные взгляды. Было ощущение, что в следующий миг стол просто взлетит в воздух. — Не ври мне, — прошипел Александр. — Она исчезла из больницы сегодня утром. Только те, кто знал, где она — это я, врач и твоя милая прихвостня, — он метнул взгляд в сторону Киры, — которая, как я понимаю, не упускает случая сунуть нос, куда не просят. Кира попыталась встать, но Андрей поднял руку, останавливая её. — Ты правда думаешь, что если бы я захотел вернуть Катю, я стал бы красть её из больницы, где ты поставил охрану и устроил цирк с юристами? — хмыкнул он. — Поверь, если бы я это сделал — ты бы знал. — Ты врёшь! — Воропаев ударил по столу кулаком, заставив чернильницу подскочить. — Я предупреждал тебя: если ты ещё раз тронешь её… — Я. Не. Трогал. — Жданов вскочил, их лица оказались почти вровень. — И хватит бросаться обвинениями, как мальчишка. То, что Катя сбежала от тебя, — проблема не моя. Может, она поняла, что ты не спаситель, а всего лишь временное утешение. Кира вскочила и хотела что-то сказать, но Александр опередил: — Если я узнаю, что хоть одна твоя тень приблизилась к ней — я закопаю тебя под этим офисом, Жданов. С брачным договором или без него. — Страшно, — усмехнулся Андрей. — Только вот тебе стоило бы сначала на себя взглянуть. Тебе плевать на неё, ты просто хочешь победить меня. Стереть меня с её памяти, как будто этим вылечишь её страх. Но у тебя ничего не выйдет. Потому что, как бы она ни старалась, Катя всё равно связана со мной. — Это мы ещё посмотрим, — Воропаев резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Кира, оставшаяся позади, перевела взгляд на Андрея. Он опустился в кресло, слегка прикрыв глаза и потерев виски. — Ты действительно не знаешь, где она? — тихо спросила она. Жданов открыл глаза и посмотрел в одну точку. — Нет. Но теперь я хочу это знать. Жданов сидел в кресле, сцепив руки в замок и уставившись в пол. Воропаев ушёл, хлопнув дверью с такой силой, будто хотел оставить вмятину в самом воздухе. А внутри разгорался пожар. Не от боли — от бессильной ярости. Катя снова исчезла. И он, чёрт возьми, действительно не знал, где она. Кира ходила по кабинету, клацая каблуками, как метроном его нарастающей раздражительности. — Знаешь, — вдруг подала она голос, — вы оба мне уже надоели. Ты, Воропаев, эта ваша Пушкарёва. Это всё начинает напоминать дешёвую мыльную оперу с похищениями, рыцарями на белом коне и принцессой в замке. — Кира, не сейчас, — буркнул Андрей, не поднимая взгляда. — А вот именно сейчас! — она резко остановилась напротив него. — Потому что я устала быть просто мебелью на фоне вашей драмы. Вы носитесь за этой Катей, как будто вокруг нет других людей. Людей, которым не всё равно. Мне не всё равно. Или ты совсем этого не видишь? Жданов поднял голову. На лице Киры впервые за долгое время было не что-то напускное или вымученное. В её глазах плескалось что-то между обидой и отчаянием. — Кира… — начал он, но она перебила: — Нет, ты послушай. Я тут. Всегда была рядом. Поддерживала. Помогала. А в ответ — молчание или снисходительные взгляды. Всё ради неё. Да она боится тебя! Она смотрит на тебя, как на врага, и ты это знаешь. Но всё равно продолжаешь хватать её, держать, удерживать. Потому что ты не можешь вынести, что она выбрала не тебя. Он не ответил. Просто смотрел, как её руки сжимаются в кулаки, как её голос дрожит от эмоций, которые она слишком долго в себе копила. — Слушай, Андрей, — она выдохнула. — Может, пора отпустить? Не потому что ты проиграл. А потому что ты уже проиграл давно. Просто ещё не признал этого. Жданов отвернулся к окну. За стеклом офисного здания медленно опускался вечер. Серый, тяжёлый, точно воздух сгустился от недосказанных слов. — Если бы ты знала, как всё это сложно, — сказал он наконец. — Я и не прошу, чтобы было легко, — ответила Кира тихо. — Я просто хочу, чтобы ты хоть раз посмотрел в другую сторону. Где тебя ждут не из страха… а потому что действительно хотят быть рядом. Она вышла. Не гневно, не с обидой. Просто — ушла. А он остался в кабинете один, в полном, тяжёлом молчании. И в этом молчании ему впервые по-настоящему стало страшно. * * * Александр вышел из офиса Жданова, так и не получив внятного ответа. На душе кипело — смесь бессильного бешенства и пульсирующего разочарование. Пальцы на руках сжимались в кулаки сами собой, и только самообладание не давало ему повернуться назад и устроить еще один разговор с кулаками. И тут — как по заказу, — в коридоре появилась Вика. Как всегда яркая, надушенная, с этой своей хищной улыбкой, будто чувствовала, что момент для укуса идеальный. — Ну что, Санечка, — её голос капал медом, но в глазах блестело злорадство, — снова потерял свою Катюшу? Может, теперь посмотришь на кого-то... посильнее? Поэффектнее? Он остановился на полшага, окинул её холодным взглядом, и в голосе не осталось ни капли вежливости: — Не сегодня, Вика. И не с тобой. — А может, пора уже признать, что твоя сказочка про спасённую Золушку закончилась? — продолжала она, подойдя ближе. — Может, тебе нужна женщина, которая действительно рядом. А не призрак с побоями и жалобами. Он резко повернулся к ней, глаза вспыхнули: — Хватит! Не смей говорить о ней в таком тоне. Ни ты, ни кто-либо ещё не имеешь на это права. И вообще — отойди. Он оттолкнул её плечом, не в силах больше слышать этот голос. Прошёл ещё пару шагов — и навстречу ему вышел Николай Зорькин. У Воропаєва в груди тут же всё сжалось. Он знал, что именно этот парень был рядом с Катей, когда она исчезла. И теперь он стоял прямо перед ним, как ни в чём не бывало. — Ты, — холодно бросил Александр, замирая. — Нам нужно поговорить. Николай, как всегда спокоен, но глаза у него насторожённые, будто он уже чувствовал, куда всё идёт. — Конечно. Я как раз тебя искал. — Отлично, — процедил Воропаєв. — Тогда начнём с простого. Где Катя? Они отошли в сторону от посторонних ушей — в пустой конференц-зал, двери плотно захлопнулись. Воропаев стоял, сложив руки на груди, взгляд сверлил Зорькина. — Говори. Где она? Николай вздохнул, не отводя взгляда: — У меня. — Что? — Александр шагнул ближе, в его голосе зазвучала угроза. — Ты серьёзно сейчас? — Да, — спокойно подтвердил Зорькин. — Но послушай, она сама попросила. Позвонила мне ночью, вся в слезах. Сказала, что не может больше в больнице, не может... с тобой. — Со мной?! — глаза Воропаева вспыхнули. — Что это значит — «не может»? Я её спас, черт возьми! Я был рядом, я всё сделал, чтобы... — Я знаю, — перебил Николай мягко, но твёрдо. — Я знаю, Саша. Но она испугалась. Всего. Ситуации. Себя. Тебя. А потом... Он замолчал на секунду, будто взвешивая слова, и продолжил: — Вечером она рассказала мне, что приходила Вика. — Твою мать... — Воропаев отступил на шаг, хватаясь за виски. — Что она ей наговорила? — То, что ты ей не безразличен. Что между вами что-то было. Что ты, по сути, просто воспользовался Катей, пока она была в уязвимом состоянии. А потом... вернулся к Вике. — Она не поверила, — добавил Николай тише, — но ей хватило, чтобы испугаться. Чтобы усомниться. — Да как... — Александр провёл рукой по лицу, зарычал сквозь зубы. — Эта стерва... Я даже рядом не стоял с ней после всего, что случилось. Катя для меня... — Она же знает, что это ложь! — Может, и знает, — грустно сказал Зорькин. — Но страх иногда громче разума. Она пережила слишком многое. И ей нужно время. Простое, человеческое время, без давления. — И ты решил, что ты — тот, кто ей его даст? — с ядом произнёс Воропаев. — Нет, — спокойно ответил Николай. — Я — тот, кому она доверилась в тот момент. Не более. Если хочешь ей помочь, Саша, не дави. Не ищи. Дай ей прийти к себе. А потом — возможно — и к тебе. Повисла напряжённая тишина. Воропаев стоял, сжав кулаки, борясь с собой, со злостью, с обидой… и с болью. Александр вылетел из зала как ураган. Его шаги гулко отдавались по коридору, а губы были сжаты в тонкую, белую от ярости линию. Он не искал Вику — он чувствовал, где она. Интуитивно. И, как по заказу, она появилась на повороте, кокетливо опираясь на стену, будто ждала его. — Ну что, поговорил с нашим благородным Зорькиным? — с притворной невинностью поинтересовалась она, проводя пальцем по лацкану его пиджака. — Катенька у него? Надеюсь, хоть там её кто-то наконец приласкает... — Заткнись, Вика, — процедил Александр, отступая от её прикосновения. — Ты перегнула. Далеко. И бесповоротно. — Ты зол? — вскинула бровь она, играя на нервах. — Или всё-таки разочарован? Девочка сбежала, значит, не так уж и нуждалась в твоей защите... — Я сказал — заткнись! — рявкнул он, и в коридоре воцарилась тишина. Вика вздрогнула. Он подошёл ближе, его глаза метали молнии. — Я устал от тебя. Устал от твоих игр, твоих манипуляций, твоей жалкой одержимости! Мы с тобой — никогда ничего не имели. И никогда не будем иметь. Я тебе этого не обещал. Ты придумала это в своей голове. И хватит, поняла? — он повысил голос, его слова звучали как удары молота. — Хватит бегать за мной. Хватит лгать людям. Хватит врать себе! — Ты не имеешь права со мной так говорить! — прошипела Вика, её лицо покраснело. — Имею. Потому что ты перешла грань. Ты вмешалась туда, где могла быть хоть какая-то надежда. Ты её разрушила. — Он сделал паузу, сжав челюсть. — Ты не только мне отвратительна, Вика. Ты жалка. Он развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Вика осталась стоять в коридоре, сжатая злобой, унижением и жгучим стыдом. А в груди Александра всё горело — боль, ярость, бессилие. Но больше всего — страх. За Катю. И за то, что, может быть, он действительно её потерял. Вика стояла, прижавшись спиной к холодной стене, не в силах пошевелиться. Слова Александра всё ещё звенели у неё в ушах — словно пощёчины, одна за другой. "Ты мне отвратительна. Ты жалка." Как он мог?.. Так грубо. Так хладнокровно. Так на публике. Горло сжало, слёзы подступили к глазам, але вона не заплакала. Не перед ними. Не перед ним. Она была слишком горда. Слишком упряма. Слишком злая. — Грубовато он с тобой, не находишь? — раздался голос с боку. Бархатный, тягучий, с чуть насмешливым оттенком. — Даже я бы себе такого не позволил. Ну... почти. Вика обернулась. Малиновский. Стоял, руки в карманах, взгляд внимательный, прищуренный. Он всё слышал. Конечно, слышал. И видел. Возможно, давно наблюдал. — Ты пришёл поиздеваться? — скривилась она, но голос дрогнул. — Напротив, — мягко произнёс он и подошёл ближе. — Я пришёл предложить руку... ну, скажем, взаимовыгодного утешения. — Не смеши меня. — А зря. Ты злишься — я вижу. Хочешь, чтобы он пожалел? Чтобы эта святая Катюша наконец показала своё истинное лицо, и все поняли, кто она на самом деле? Вика прикусила губу. Сердце всё еще билось с обидой, но... его слова запаали глубже,чем хотелось бы. — Продолжай, — хрипло выдохнула она. Малиновский улыбнулся. Неспешно, хищно. — У меня есть пара идей. И ты мне нужна. С твоим доступом, с твоим знанием слабых мест этой девочки и... — он наклонился ближе, — с твоим искренним раздражением на Воропаева. Мы можем сделать так, чтобы их сказка превратилась в очень неприятную реальность. Вика впервые за последние часы чуть приподняла подбородок. — И что ты хочешь взамен? — Всё просто. Когда они упадут — ты станешь рядом. Или — на их месте. Вика медленно кивнула. Впервые за долгое время в её глазах вспыхнул огонь — не боли, а цели. Если Катя Пушкарёва думает, что сможет увести у неё всё — любовь, сочувствие, статус, защиту — то она сильно ошибается. * * * Жданов сидел в кресле у панорамного окна, уставившись на город, словно тот мог дать хоть какой-то ответ. Пальцы сжимали стакан с остывшим кофе — руки ещё не отошли от утреннего напряжения. В висках пульсировало. Всё внутри гудело. Он был на грани. Поведение Воропаева... этот удар... это хамство. Потом ещё и Кира со своими вечными "Тебе не плевать, что вокруг тоже есть люди?". Да, ему плевать. Потому что Катя — это было его. Его чувство. Его ошибка. Его слабость. И теперь — его одержимость. — Чёрт, — выдохнул он, поднимая глаза к потолку. И тут дверь кабинета распахнулась с характерным треском. — Ты в курсе, что ты весь офис на уши поднял? — почти выкрикнул Малиновский, входя с хмурым лицом. — Позор на весь этаж. Твою мать, Андрей, ты понимаешь, что Воропаев устроил спектакль? — Он первый начал, — зло бросил Жданов. — Пришёл, начал орать, обвинять. Я что, должен был ему поклониться? — А может, пора закончить с этим цирком вокруг Пушкарёвой? — Малиновский ударил ладонью по столу. — Пока она рядом — всё летит к чертям. Ты превращаешься в параноика. Александр — в отморозка. Вика рыдает через день. Кира срывается. Тут скоро начнут психовать даже уборщицы. Жданов зло скривился. — Ты думаешь, я не понимаю? — Думаешь, но не контролируешь. Это уже не Катя виновата — это ты. Ты зациклился, Андрей. Ты не просто держишь её рядом — ты держишь её, как якорь, и тонешь сам. Посмотри на себя. Ты ведь раньше был умнее. — Я хочу разобраться, — глухо произнёс Жданов, вставая. — Я просто хочу понять, когда всё пошло наперекосяк. — А я скажу тебе когда, — сжал зубы Малиновский. — С того момента, как ты увидел в ней человека, а не проект. И захотел сделать из неё не бизнес-партнёра, а куклу под себя. А теперь не можешь отпустить, потому что слишком много потерял. Жданов молчал. В его взгляде было что-то опасное. Глухая ярость. И, может, даже страх. — И что ты предлагаешь? — прохрипел он. Малиновский пожал плечами. — Я предлагаю отпустить. Хотя бы на время. Перестань ломать всех вокруг из-за своей нездоровой страсти. Иначе скоро и тебе, и нам всем придётся собирать осколки — не только от Пушкарёвой, но и от твоей репутации. Он развернулся и вышел, оставив Жданова один на один с гулом в голове и ледяным осознанием: Всё выходит из-под контроля.