Спамколл, да?

Со всех сторон доносились звуки капающей воды. Кап-кап-кап… Похоже на пытку: говорят, где-то в Китае из партизан так вытягивали информацию, размеренно капая им водой на темечко, медленно, словно наслаждаясь театром одного актера, во всех красках демонстрирующего дорогу прямиком к сумасшествию. Разлепив глаза с несколько стеклянным хрустом, парень начал оглядываться по сторонам. Сперва ему показалось, что он в канализации – это вряд ли: вокруг было чисто до рвоты, пахло отделом с бытовой химии в магазине у дома, а под ногами была кристально чистая вода, точно доставили ее сюда с самого Байкала не больше часа назад; теперь однозначно можно было сказать только то, что он… где-то. Зато хотя бы есть. Правда ведь? Мокрая одежда неприятно прилипала к телу – было холодно настолько, что это уже практически не ощущалось. А вообще он давно заметил, что теперь всю ту информацию, которую обычно получал при помощи органов чувств, едва мог уловить, как будто его потихоньку отключали, разбирали по кусочкам. С характерным звуком вдалеке что-то тяжелое грохнулось на бетон массивных труб, напоминающих вселенский лабиринт. И ноги сами понеслись куда подальше – сердце вновь закружилось в танце смерти: давление запускало его танец хозяином цирка, бьющего плетью оземь, для пущей мотивации, так сказать. Со страшной жадностью вбирая воздух, он бежал так, будто от этого зависела жизнь. А грохот, ритмичный, содрогающий, подступался все ближе, и на каждом повороте вынуждал парня оставлять частичку себя: от скорости его заносило, и, если бы он не рвал кожу рук, цепляясь за выступы на поворотах, давно бы уже лежал, приколоченный и раздавленный. Но вряд ли оно следует за парнем по запаху крови или находит его по мельчайшим частицам налипшей на бетон плоти – не акула, но точно вор. Знать бы только, что он хочет украсть, но об этом думать долго не приходится: из имущества у парня лишь резинка для вороновых волос, чертов телефон в кармане и… жизнь. Очередной поворот – разгон был достаточно сильным, чтобы не суметь вписаться. Он попытался как прежде ухватиться рукой за угол проема в новую ветку катакомб, но от сочащейся из разодранных подушечек пальцев крови рука соскользнула. И какое же удивление повисло в воздухе, когда в свои объятия кое-как сгруппировавшееся тело принял не бетон, а что-то мягкое, да еще и громкоголосое – топот неизвестности прекратился, и к удивлению примостилась освежающая на вкус и запах тишина, едва разбавляемая колебанием рябящей воды. –Какого черта? – в явно шокированном состоянии и с некоторым шипением раздалось у парня над ухом. Как оказалось, голос принадлежал бледному мальчику, совсем ребенку на лицо – лицо сморщенное, видимо, от боли – аж завидно: блондин еще чувствовал боль. – Кто ты? – раскрыв глаза, с явной мольбой вопросил школьник, сразу же добавив: – где я? Почему я здесь? –Зря ты сюда дозвонился, – со скорбью эта фраза плотным пуховым одеялом прибила парней. Бегун слез с незнакомца, прислонился спиной к стене и, стараясь прийти в себя, начал кашлять, будто легким в его теле было неуютно, и они пытались выскочить наружу, что, судя по всему, пытались сделать и глаза – парень отчаянно тер их руками, будто заталкивал обратно в глазницы. – И вообще сперва ты должен назвать свое имя, к тому же я явно старше тебя: в школе не учили этикету? Где твои манеры? – спросил он с некоторой насмешкой: он не видел людей… очень «давно», если это слово вообще можно использовать по отношению к неживому, точно замороженному месту. –О каком этикете речь? – с обреченностью в голосе, глазах и неуклюжих поползновениях к телу тяжело дышавшего собеседника – словом, во всем, – парень готов был выплюнуть душу: ему казалось, он чувствует непомерно много. Ничего, это скоро пройдет. –Действительно, о чем человеческом говорить в этом бесчеловечном месте? Ладно, черт с тобой – меня зовут… – и парень напрягся: он подскочил на месте, широко-широко раскрыл глаза и в панике начал озираться по сторонам. Он начал осматривать свои руки, ноги, даже задрал футболку, чтобы осмотреть живот, и, наткнувшись на что-то взглядом, с некоторой долей облегчения выдохнул, опустил ткань, вновь прильнул к холоду бетона и забормотал молитвой что-то себе под нос. – Меня зовут Хван Хенджин, и вот тебе мой первый совет: не относись к своему имени беспечно, как оказалось, здесь забыть его легче, чем что-либо еще. Сам помнишь, как тебя зовут? –Ли Феликс, – едва заметно попятившись назад, ответил юноша. –Феликс, – смакую, точно карамельку, промурчал Хван. Все-таки он соскучился по людскому обществу, хоть впервые увидев здесь человека и испугался: здесь редко кого можно встретить, а, может, и просто невозможно. – Запомни это имя, держись за него, как за самое ценное из того, у тебя есть. –Но у меня ничего нет, – осознание ритмично пробивалось сквозь какую-то завесу, выигрывая этот бой: дом далеко, бабушку как бы удар не хватил: Феликс никогда не задерживался надолго и всегда предупреждал о своих передвижениях, а еще экзамены… Точно! Во всем виноваты эти триклятые экзамены, будь они не ладны – и зачем только парень поверил этим россказням про звонок? Чудо, как же. Одно проклятие этот номер, этот телефон. Точно: телефон. Феликс активно стал рыться по карманам, чем обратил на себя внимания товарища по несчастью. –Теперь у тебя только имя, жизнь, – Хенджин обратил внимание на красное пятно – спутник копошений Феликса, – разбитый локоть и, – парень невольно проникся триумфом сыщика, – бинго: телефон. А Феликс едва его слушал, теперь в его мыслях было одно – дозвониться до кого-нибудь: спасателей, родителей, бабушки – хоть кого-нибудь, лишь бы его забрали отсюда. Пальцы в каком-то упорядоченном хаосе заплясали по поверхности выпуклых кнопок. Звонок. –Даже не пытайся, отсюда не дозвонишься, – и после этих слов звонок оборвался, не дождавшись даже гудков: тишина, доносящаяся с той стороны трубки, убивала своей громкостью. Феликс разрыдался. Хенджин едва понимал, что делать в такой ситуации, но, не найдя ничего лучше, неловко прильнул к Феликсу и обнял его – и тут он почувствовал тепло: тепло, которого не чувствовал уже очень долгое время; тепло, благодаря которому почувствовал, что конечности его были давно проморожены до костей; тепло, из-за которого хотелось придаться забвению и больше не пытаться – школьник это почувствовал и тут же оттолкнул незнакомца: имя ему ничего не давало, он не знал этого парня, а все вокруг внушало один лишь страх. И Феликс подорвался, отдавшись порыву, несущему его рысью от опасности. Он побежал туда, куда глаза глядят, и бежал до тех пор, пока они не перестали видеть.