Спамколл, да?

Карабкаться к свету страшно: страх вызывает ни темнота, ни бесконечность до света и, черт возьми, даже ни его отсутствие. Страшно остановиться. Остановиться и никогда не узнать, было ли что-то с другой стороны, там, где тебя еще не было, что-то стоящее, что окупило бы все старания. Страшно осознать предел своих возможностей и дать слабину, остановившись прямо на пороге роста – или краха: страшно никогда не узнать, что могло тебя ждать. Но Феликса свет нагнал сам, со звериным рвением, под руку со стонами престарелых дверей, гонимых сквозными потоками ветра – и откуда он только здесь. В глазах у парня все двоилось, голова его гудела – казалось, из ушей вот-вот вытекут мозги, глаза засочатся оптической слизью, а тело сдуется подобно воздушному шарику, испуская жар и бессилие. Проморгавшись, школьник познакомился с заплесневелым потолком, с которого сыпалась штукатурка, – пыль, окропив глаза, вызвала неприятное жжение, она заставила Феликса пошевелиться, – с матовыми стеклами, похожими на вставки в детском игровом домике маленького мечтателя, с чем-то сырым под собой. Опять. Парень вспомнил все: как шел на экзамен, как поверил в легенду, как испытал на себе все ее «прелести», обнаружив себя задыхающимся от лежания лицом в какой-то луже лиминальных катакомб… И как встретил Хенджина: воспоминания об этом точно мышеловка подействовали на Ли, заставив его дернуться опущенной в кипящую воду лягушкой и вскочить на ноги. Феликс мошенником начал озираться по сторонам, сгорбленный, он старательно вслушивался в каждый шорох с выпученными глазами цвета тухлой рыбы и торчащими сонометром ушами – ничего кроме размеренного стука капель. Шелестя назойливо яркой зеленью под ногами, парень устроил обход бесконечных коридоров, соединенных между собой попеременно хлопающими дверьми. Он лавировал между ними, собирая все косяки проемов; шел точно зомби, животным желая лишь одного. А когда тяжесть пустоты стала ему невыносима он даже попытался выбить то игрушечное подобие окна, впечатавшись в него со всей силы – безрезультатно, к слову, только гематом себе наставил. Впрочем, боль от них казалась приглушенной, будто что-то ехидно не давало ей прибить парня к полу – с этим он, правда, справился сам: измотанный бесконечными, но безрезультатными скитаниями то тут, то там он опустился на пестрящую траву под собой. И усиленно начал думать, лишь бы не вслушиваться в капель так настойчиво заполняющую тишину – та точно преследовала любую пустошь: в звуках и пространствах. Но вихрь мыслей, хоть и пытался, не мог заглушить ее полностью, эту пытку, капающую на мозги. В вихре этом едва ли различались здравые идеи, или хотя бы такие, которые имели бы хоть какую-нибудь форму. Разве что парень понял, что губы его высохли настолько, что теперь кусочки кожи, торчащие во все стороны от усиленного самоедства, раздражающе щекотали все те части лица, до которых только дотягивались. Теперь влага, таинственным образом осевшая на зелень под телом и со всех сторон от него, казалась соблазнительной, как, впрочем, и сама черт знает как произрастающая из бетона трава – парень провел рукой рядом с собой, точно рисуя ангела на снегу, с характерным звуком сорвал несколько травинок, жестких настолько, что те практически прорезали молодую кожу, и, засунув их себе в рот, начал лениво жевать – вкуса у них не было, но ощущения были отвратительными; школьник почувствовал себя харвестером или, скажем, каким-нибудь комбайном или кухонным измельчителем – траву все же пришлось выплюнуть, разочаровавшись в ее нулевых освежающих способностях: ни жажду, ни голод парню утолить не удалось, хоть последнего он подозрительно давно уже не ощущал. От скуки марш-бросок пришлось продолжить: ковыляния от одних рам к другим, осмотр бесконечно тянущихся коридоров, бессмысленный подсчет стекол и дверей – все, что угодно, лишь бы занять себя хоть чем-нибудь: пустота давила настолько, что, казалось, сейчас она съест все, что не вписывается в атмосферу мертвецкой тишины и тревожного отсутствия. Школьник даже, сомневаясь, в здравом ли он еще уме, с каждой секундой все больше, начал вслух повторять всю информацию, что еще мог о себе вспомнить, все те строки, что в школе на уроках литературы с усилием вкручивали ему в голову, все формулы и определения, что мог вспомнить, не забывая при этом крыть несостоявшийся экзамен – а несостоявшийся ли?.. Что происходит там, где сейчас его нет? Волнуются ли о нем родители? Бабушка? Ищут ли они его? Сколько вообще прошло времени с того триклятого звонка? – этот вопрос сжимал голову парня в тиски, периодически заставляя его заполнять тишину подсчетом секунд вслух. Как тут не сойти с ума? –И как тебе? – вопрос этот ножом полоснул по ушам, напугав всего паренька так, что аж глаза полезли наружу. – Ну и видок у тебя, – с явной усмешкой завибрировало дальше – уши зачесались, где-то там, глубоко, на уровне шеи, перекрывая горло, выводя на болезненный кашель. Феликс было попытался скрыться от фигуры, стоящей в одном с ним коридоре, но, скользнув в неизвестность через ближайшую дверь, он очутился все в том же пространстве, едва ли увеличив расстояния между собой и тем, кто называл себя «Хван Хенджин». –А силы то, смотрю, еще есть, – с завистью и с некоторым оттенком грусти в голосе продолжил юноша, приклеившись к стене. Он с сухим трением скатился по ней и опер локти о колени, бросив между ними голову. Выглядел Хенджин неважно: волосы его были растрепаны и, казалось, подсохнув, они начали виться, одежда его тоже стала сухой, а от того на ней четче виднелись все затертости и пятна въевшейся грязи, а руки… Висящие лезвием гильотины над головой кисти были похожи на излюбленную каким-нибудь мохнатым существом чесалку для когтей – обилие корост на них заставляло пульсацию зайтись в собственных ладонях смотрящего, от чего Феликс испуганно начал вытирать их о ткань висящих на нем бермудов. Он настороженно начал подступаться к телу, сидящему неподалеку, перебирая всевозможные сюжеты в своей голове. –Почему ты здесь? – с еле заметной хрипотцой в голосе обратился Ли. –Да, этикету тебя явно не учили: даже с моей наводкой на возраст все еще мне «тыкаешь», – Хван поднял голову и слегка улыбнулся. –Да что ты прицепился к этому этикету: разве сейчас это имеет значение? – несколько осмелев от разрывающего его раздражения, школьник набросился на собеседника. –Имеет, – последовал вполне серьезный ответ. –Почему? –Потому что я все еще человек. И ты тоже – цени это, – Хенджин похлопал по зелени, растущей из бетона рядом с собой. – Садись: уверен, я могу ответить на некоторые твои вопросы. И парень послушно сел, промедлив все же, к слову, с минуту – приличия ради. Ему нужно было знать, что сделал с ним тот несчастный звонок, где он, когда он сможет вернуться обратно и сможет ли вообще. Ему смерть как хотелось обратно к любящей, изредка ворчащей бабушке, к младшенькому, что, казалось, бесил его теперь не так уж и сильно, к родителям, время с которыми он так глупо не ценил при всей его ограниченности, даже к гудящим одноклассникам, забавным и доверчивым ребятам, болтающим о всем потустороннем, что когда-либо существовало или только будет существовать, – взаправду или в людских умах, – и к экзаменам, написание которых страшило сейчас в самую последнюю очередь. –Ну, не молчи, спрашивай, – искоса поглядывая на товарища по несчастью, проворчал Хенджин. –Как давно ты здесь? – и юноша задумался. –Здесь,– ударение заметно опустилось на это слово, – нет таких понятий, как время и место. Мне привычно думать, что я просто «здесь» и приятно думать, что я хотя бы «где-то», – заметив явное сомнение на чужом лице, Хван решил пояснить. – Иногда я сомневаюсь, что я «есть»: не могу сказать, как давно это происходит со мной, но в какой-то момент я понял, что едва чувствую боль, мне не всегда ясно, есть у меня силы или нет, я то забываю происходящее со мной, то вспоминаю то, что со мной как будто бы никогда и не было, и от этого я частенько задумываюсь: а правда ли Я вообще существую – не хочу пугать, но тебя, вероятно, ждет то же самое. Поэтому мне приятно думать, что я «где-то». –Как мы сюда попали? Ты тоже… – словно боясь быть произнесенной эта фраза запнулась прямо во рту. – Тоже пытался позвонить? –Да, пытался, – ответ оказался достаточно сухим, чтобы в горле снова запершило. – Не помню уже точно, что заставило меня это сделать, помню только, что дело было зимой – я оказался здесь в пуховике и с шарфом наперевес. Сейчас все эти вещи валяются где-то там, где мы встретились впервые, – Хенджин слегка отвернулся, точно обдумывая что-то, скрестив свои ступни. Шелест, повлеченный этим, заставил школьника обратить внимание на чужие ноги – Хван был босым, пальцы ног его были все в мелких ссадинах, цветом местами они были как спелая слива. – Ну, – продолжил юноша, – условия, думаю, ты еще помнишь: нужно позвонить себе за 20 минут до какого-либо события, чтобы спросить совета у себя в прошлом, и за 5 минут, чтобы спросить о чем-нибудь в будущем. Правда, – усмехнулся парень, – что тогда, когда я впервые это услышал, что сейчас я никак не могу понять: зачем задавать себе вопрос в прошлом, когда ты даже понятия можешь не иметь о том, о чем хочешь спросить? –Может, это нужно, чтобы попытаться себя предупредить? –О чем? Во время звонка в тебе ни капли настороженности, только надежда и жажда. Сожаление приходит после, когда исправлять уже даже нечего. –То есть отсюда нет никакого выхода, да? – школьник съежился, стараясь спрятаться от всего плохого. Хенджин, завидя это, еле заметно придвинулся к собеседнику так, чтобы их плечи соприкасались, обмениваясь теплом – немая поддержка. –Да, ты прав, никакого, – у него явно плохо получалось. – А вообще, точно не знаю. Я искал выход, но никогда не мог покинуть тот лабиринт, – признаться, именно здесь я впервые, даже непривычно как-то, – я пытался дозвониться хоть до кого-нибудь, даже, черт возьми, до себя – ничего. –Как же ты очутился здесь? –Без понятия. Мне приятно думать, что это благодаря тебе. Ты ведь хотел, чтобы я появился? – а в ответ тишина, со слегка красными кончиками ушей. – Я вот хотел этого, только там, «у себя». Я знаю какого этого: я молился столькому и стольким, лишь бы кого-нибудь найти – иногда я думаю, что на самом деле сошел с ума. Но все-таки мне приятно думать. Хоть что-нибудь. И запоминать, что я думаю: это место забирает время, которого у тебя нет, силы, которые непонятно, есть они или нет, и имя, – Хенджин провел ладонью по боку, – которое вроде бы есть, но которого, кажется, уже нет. –Хенджин, – вынырнув из-под чужого успокоения, трясущееся обращение полетело прямо в парня, – как… меня зовут? И Хван, уставившись на желтеющие глаза, искусанные губы и усыпанную кое-где сухими хлопьями кожу, замер в испуге: звук крутящихся в его голове шестеренок вторил шороху зелени, поток которой изредка тревожили черт пойми откуда берущиеся потоки ветра.