Спамколл, да?

–Как меня зовут? Почему я помню твое имя, но не могу вспомнить свое? –Тебя зовут Ли Феликс. Меня зовут Хван Хенджин. Это место забирает имя. Настойчиво. Не знаю почему, но лучше бы тебе сделать все, чтобы никогда его не забывать, – парень взял Феликса за плечи и посмотрел ему прямо в душу, вбивая свои слова ему в голову, точно печатная машинка. –Как тебе это удается? Как удается помнить? – парень схватил чужие руки на своих плечах, обомлев и обмякнув от страха: он боялся, что забудет всех, кто ему дорог, все, что с ним было, в конце концов, самого себя; он боялся, что никогда не вернется домой. Хван ухмыльнулся. –Вот так, – он приподнял край футболки, и представшая перед Феликсом картина ввергла парня в шок. –Это… На животе парня несколько раз был выцарапано его имя: какие-то раны казались давно зажившими, а оттого не слишком четкими, точно заветренные шрамы, какие-то казались совсем новыми – они еще сочились сукровицей и, как и ступни, были цвета спелой сливы; их точно еще не единожды будут обновлять. У Феликса съежился желудок. Парень обратил внимание на руку, поднимающую футболку: теперь помимо ужасный корост и свежих ран в глаза бросались ногти, под некоторыми из которых виднелись щебень или, скажем, грязь какая, а под некоторыми – остатки содранной кожи вперемешку с высохшей кровью. Феликс боялся показаться неучтивым, он думал, что не имеет права отвернуться, но не сдержался и отвел голову – мутило его страшно. –Вся в порядке, Феликс, – Хенджин опустил футболку. – Зрелище все же не из приятных. В прочем здесь вообще особо не полюбуешься видами. Хоть твое место и не мой лабиринт, даже это, – не закончив своей мысли, парень вырвал немного зелени из бетона рядом со своей ступней, а после продолжил, – не особо радует: яркая обертка. –Ты о чем? –А ты не заметил? Это место со стороны кажется реальным, настоящим, что ли, может, для кого-то даже идеальным – вкусовщина: коридоры здесь просторные, с легким светом, сочащимся из окон, с яркой зеленью, как по волшебству растущей из бетона. Но посмотри, – парень поднес к лицу Феликса сжатую ладонь, – это пластик. Живые здесь только мы. – С этими словами он развеял пестрые кусочки перед собой. Школьника вывернуло наизнанку: в его рвоте виднелась такая же пестрая зелень, какая только что пролетела перед его носом, а сама она не источала никакого запаха и была больше похожа слизь, какую обычно оставляют после себя спешащие улитки. Штукатурка сыпалась, двери скрипели, – кажется, им было лет сто, не меньше, – оконные рамы выглядели затасканными, а трава под ногами была искусственной. «Здесь» теперь казалось выдумкой, чей-то злой шуткой, такой же ненастоящей, как и ее создатель. –Видел бы ты свое лицо. Хотя у меня, наверно, такое же. Есть или было когда-то. –Ты смирился, – Феликс с недовольством и безнадегой во взгляде вытер рот. –Не знаю, Феликс. –Это не вопрос, Хенджин, – четко и ясно. –Дерзко. Я, знаешь ли… – грохот вдалеке оборвал перепалку, заставив ее участников обратить свой взгляд в одну сторону. Внезапно разверзнувшись, он так же внезапно замолк, оставив после себя тишину, пугающую больше, чем предшествующий шум. –Хенджин… – сглотнув, робко обратился школьник. –Да? – последовал такой же робкий ответ. –У меня еще один вопрос. – Грохот повторился, но теперь, будто бы, несколько ближе к парням – на висках обоих выступил пот. Феликс повернулся к Хвану и настойчиво спросил: – что это? От чего ты бежал и тогда? От чего мы бежим? – Стук раздался совсем близко, заставив парней приподняться в готовности рвануть. –От страха, видимо, – лицо парня перекосилось от ужаса, и с новым его наступлением парни сорвались, точно их выплюнуло волной от взрыва. Они сменяли один проем другим, бежали по бесконечному коридору, местами скользя, падая и поднимая друг друга; тянули друг друга за собой, неоднократно впечатываясь в косяки, а после встречая на пути уже подбитые и несколько окровавленные проемы. Даже двери кое-где они умудрились снести, но вот их на своем пути они повторно не встречали. Пугающий грохот то отступал, то настигал, кусая пятки и поджаривая спину, опаляя концы пушащихся волос. Парни едва успевали делать вдохи, перекручиваясь во время побега так, что кости хрустели, а мышцы скрипели, может, кое-где рвались. Беглецы были на последнем издыхании, они были выжаты карьером, которому пришлось отдаться. Оба толком не знали, что их преследовало, что угрожающе грохотало им вслед, нагоняя страх, но оба знали точно: чем бы оно ни было, оно было опасно: оно запускало режим «бей или беги», заставляло трястись, белеть на глазах и покрываться испариной. Еще проем. Другой. Еще несколько ударов выпирающими бедренными костями или случайно неподобранным плечом. И еще. Дверь. Другая. Очередная. Треск прямо под ухом заставил парней обернутся во время очередного поворота, но стоило им не глядя вытянуть побитые колени навстречу новому порожку, твердь под беглецами исчезла, и они провалились в темноту, неспособный даже кричать от сухости в горле.