Красивый мальчик

***

- Я к тебе? – неуверенно звучит с порога его комнаты одним февральским днем. Вернее, сначала оттуда раздается стук – три негромких удара костяшками о дверной косяк, - а затем его догоняет звук голоса. Мальчик. На слух кажущийся таким юным, что у Юнги внутри все мгновенно переворачивается от ужаса. И, обернувшись, он знает, что должен сказать «нет». Хотя бы потому, что если мальчика не ждут здесь, его ждут где-то в другом месте, однако... Юнги не говорит ему «нет». Юнги говорит: - Можешь ко мне, если хочешь. Мордашка, повисшая в пространстве между дверным коробом и самой дверью, на секунду растерянно вытягивается и тут же искажается – в скромной, но отчетливо рабочей улыбке. А затем мальчик сдвигается, и вслед за симпатичной мордашкой в комнате появляется узкий разворот плеч, талия, затянутая ремнем осенней куртки, и худые, какие-то несоразмерно длинные для его роста ноги. Красивый, - с досадой думает Юнги, прикусив щеку. – Красивый мальчик. И отворачивается обратно к плите. Со вздохом вырубает конфорку, на которой в суповой кастрюле закипает бульон, сгружает в раковину старую чугунную сковороду и выворачивает вентиль с холодной водой почти на максимум. Дышать сразу становится легче. Кислый запах гари, что успел расползтись по всей комнате, словно щупальца гидры, тускнеет за ударившей в лицо прохладой. - Я не вовремя? – уточняет мальчик, все так же переминаясь на пороге, на что Юнги в ответ рассеянно отмахивается. - Просто небольшая авария, проходи. - Как скажешь, - долетает до него мягкий смешок, а затем этот смешок перетекает в такие же мягкие, неторопливые шаги, приглушенные сальным ворсом ковра. Юнги даже мог бы предположить, что неторопливые они по одной конкретной причине: чем длиннее между ними останется дистанция, тем выше, в случае чего, будет шанс сбежать через так и не закрытую дверь. Впрочем, стоит мальчику подойти чуть ближе, Юнги слышит неровный шорох его шага. На слух – явная травма и, как следствие, хромота, которую он, надо признать, довольно умело пытается скрыть за томностью своих движений. Мальчик подходит ближе, замирает прямо за спиной, а затем его холодные руки невесомо ложатся Юнги на плечи. Легко оглаживают лопатки, пока не замирают на подъеме у широкой мышцы шеи. - Так чем бы ты хотел заняться? – спрашивает мальчик вкрадчиво. Юнги осторожно оглядывается на него через плечо. И вблизи, даже с такого неудобного ракурса, Юнги с облегчением отмечает: он выглядит старше, чем показалось на первый беглый взгляд. Не мальчик. Может быть, юноша. Или даже молодой мужчина, возраст которого нагло скрадывает собственная компактность. Он ниже Юнги – лишь на пару сантиметров от силы, но все же, – узок в плечах и тонок в талии. Не настолько тонок, насколько могла бы быть женщина на его месте, однако, и таких мужчин Юнги редко доводилось встречать прежде. Красивый. До изумленного ступора и неконтролируемо ползущей вниз челюсти, словно сошедший с полароидного снимка. - Суп сварить, - отвечает Юнги на его вопрос честно и невольно мажет взглядом по чужому рту, когда тот удивленно округляется. Губы пухлые, с мягким, нечетким контуром, правда, заметно обветренные зимним морозным воздухом. – Можешь присоединиться. Если хочешь. Мальчик смущенно замирает. Глаза округляются вслед за губами, щеки обжигает стыдом, и он резко отступает, делая шаг, а затем и еще один назад. Юнги косит взгляд – действительно хромает. - Ты... наверное, не так понял, - настороженно замечает мальчик. - Да все я понял. - Зачем тогда впустил? Юнги обратно закручивает вентиль. Угольки сгоревшего лука еще несколько секунд кружат по раковине в водовороте, пока вместе с ним не уходят в открытый слив. Юнги разворачивается всем корпусом, прислоняется бедрами к тумбе и, бегло окинув мальчика еще одним взглядом, складывает руки на груди. - Потому что в этой части блока только две заселенные комнаты: моя и господина Хвана двумя дверьми дальше, - говорит он спокойно, кивнув на стену. – Если тебя заказывал не я, значит, он. А от него девочки и мальчики типа тебя без синяков не уходят. Хочешь – иди. Хочешь – оставайся на суп. Решать тебе, моя дверь открыта. Мальчик какое-то время просто смотрит. Ни ожидаемого шока, ни даже капли страха не отражается на его лице, только глубокая задумчивость, будто он и впрямь размышляет, насколько сильно ему сегодня хочется угодить в неприятности. Или, напротив, будут ли его ждать неприятности куда серьезнее, все-таки не явись он на этот заказ. Что бы ни происходило в его хорошенькой голове, спустя долгие секунды раздумий единственное, что выдает мальчик, это вопрос: - Что за суп? Юнги неслышно фыркает. - С фасолью. Банку, правда, надо открыть. Ключа нет. - Я умею ножом, - бесстрастно оповещает мальчик, и Юнги невольно кривится, оббежав взглядом его худенький силуэт с некрупными руками. - Давай-ка ножом ты лучше лук порежешь, а потом пожаришь заодно, - предлагает он мирно и указывает на сковороду в раковине. – Предыдущий я сжег. Мальчик на это вскидывает брови, бегло осматривает угол кухни. Кажется, шустро сращивает в своей голове спаленный лук, остаточную дымку в воздухе и распахнутую дверь комнаты в общий коридор, и фыркает почти весело. - Давай сюда свой лук.

***

Мальчик действительно оказывается вполне себе молодым мужчиной. Юнги подозревал, что первое впечатление его обмануло, но не был уверен, насколько. Показавшаяся в первое мгновение неправильной, чужая юность – по вине то ли худобы, то ли общей миловидности – оказалась притворной; так что реальная цифра его возраста сначала вызывает у Юнги изумление, а сразу после – вздох облегчения. Двадцать шесть. Все-таки не ребенок – одной проблемой меньше. Как славно. Впрочем, глобально основная проблема никуда не девается. Наоборот, с комфортом располагается у Юнги в комнате как у себя дома. Скидывает куртку на спинку стула, ловко перехватывает нож вместе с луковицей и коротко представляется. Чимин. Так зовут проблему, которую Юнги впервые в жизни совершенно не хочет решать. У Чимина под курткой, несмотря на затяжную промозглую зиму, никакого свитера даже близко не находится. Лишь белая хлопковая майка, такая тонкая, что Юнги отчетливо угадывает под ней все узоры его татуировок, а еще – выпирающую линию позвоночника. Даже интересно, сколько кастрюль фасолевого супа понадобится, чтобы спрятать ее под минимальной прослойкой здорового жира. Чимин тихий, вопреки своей яркой внешности. И очень интересный, даже если не произносит ни слова, пока крошит луковицу с такой скоростью, с какой, наверное, даже колибри не взмахивает своими крыльями. Нож под его пальцами порхает, словно стальная бабочка, и Юнги, зависнув с банкой фасоли в руке, никак не может отвести взгляд. - Хорошо обращаешься с ножом, - замечает он вскользь спустя время, когда Чимин уже допивает остатки супа из своей тарелки. - Ага, - коротко отвечает тот. - На моей памяти так уверенно холодное оружие в руках держали лишь повара, хирурги и профессиональные убийцы. - Знаешь много профессиональных убийц? - Парочку знаю, - тянет Юнги уголок губ. Чимин на это дергает бровью. - Ты странный. - Я скучный, - качает Юнги головой. Чимин смотрит на него пару секунд без какого-либо выражения, а затем фыркает. - Ты какой угодно, только не скучный, - заключает он авторитетно. – Как тебя зовут? Ты не сказал. - Юнги. Чимин улыбается, совсем призрачно, ничего общего с той улыбкой, которую он натянул на себя в самом начале. - Приятно познакомиться, Юнги, - кивает он и аккуратно спрашивает, опустив глаза: – Так ты точно не хочешь, чтобы я... - Не хочу, - опережает Юнги, и Чимин вновь вскидывает на него взгляд. – Не воспринимай это как оскорбление. Просто не хочу. - Я понял, - быстро соглашается Чимин, почти демонстративно уставившись Юнги куда-то в район грудных мышц. – Тебе мои услуги явно не нужны. Юнги успевает словить смущенный звук уже на самом кончике языка, прежде чем тот сдает его с потрохами, но грудь под чужим взглядом все же тянется неловко растереть ладонью. Чимин вежливо отводит взор в пустую тарелку перед собой. - Спасибо, - говорит он тихо, однако возразить ему Юнги так и не успевает – тишину между ними внезапно разрывает громкий жалобный стон, принадлежащий, судя по всему, рыдающему от голода желудку. Чимин тут же сконфуженно замирает. – О господи, я прошу прощения... - Не волнуйся, - качает Юнги головой и без лишних слов тянется к плавающему в кастрюле половнику, чтобы налить еще супа в чужую плошку. – Ешь еще. - Слушай, не нужно... - Ешь, - Юнги настойчиво кивает на тарелку. Чимин нерешительно поднимает ложку. - Я не голодаю, честно. - Может быть, в целом и нет, но прямо сейчас твой желудок бы с тобой поспорил, - фыркает Юнги непринужденно, и Чимин отзывается выдохом, очень похожим на смешок. - Я просто не поел перед выходом, - поясняет он зачем-то, прежде чем наконец опускает ложку в суп.

***

Чимин приходит поздним вечером спустя два дня. На этот раз целенаправленно стучит в закрытую дверь, неловко топчется в коридоре, пока Юнги проверяет глазок, и, словно по привычке, зверьком замирает на пороге, стоит двери перед ним распахнуться. Первое, на что Юнги обращает внимание, это чужие губы. Если в прошлый раз они выглядели сухими и обветренными, то в этот ровно наоборот – яркие, налитые и опухшие, с маленьким кровоподтеком в уголке. - Я тут вроде как мимо проходил, - объясняет Чимин, нервно теребя в пальцах пояс от куртки. – Решил заглянуть. Если ты не против. - Ладно, - просто кивает Юнги и отходит в сторону, пропуская его внутрь. Чимин тут же юркает в комнату, останавливается у того же стула, где в прошлый раз бросил верхнюю одежду, и оглядывается так, словно за пару дней здесь могло что-то поменяться. - Что готовишь? – любопытно уточняет он, пока Юнги поворачивает замок на двери. - Рис с овощами. Чимин задумчиво мычит, склоняется над кастрюлькой, в которой пузырится рис, а потом цепко осматривает раковину, куда Юнги успел лишь побросать немытые овощи, прежде чем его отвлек стук в дверь. - Помочь? Юнги фыркает. Жмет плечами. - Помоги, - соглашается он. – Разденься только. Сегодня у Чимина под курткой рубашка – тонкая, шелковая, и почему-то такая же белая, как в прошлый раз была майка. Впрочем, понять, почему Чимин предпочитает именно белый, несложно. Белый ему идет. Резко контрастирует с темным волосом и оттеняет смуглую, словно поцелованную солнцем, кожу. Юнги скользит взглядом по выточенному профилю вниз – до открытой линии ключиц, а затем по тонким запястьям, выглядывающим из-за манжет, и только после этого позволяет себе отвернуться. - Мне по-прежнему не нужны твои услуги, - решает уточнить Юнги, и Чимин какое-то время молчит, не отрываясь от готовки. - Я понял это еще в прошлый раз, - отвечает он в итоге. - И все равно вернулся. - Суп понравился, - непринужденно говорит Чимин. - Так ты его и приготовил, - фыркает Юнги. Он тянет уголок губ в улыбке, а, повернувшись, в последний момент успевает словить ответную – быструю, совсем крошечную, но даже от нее у Чимина будто оживает все лицо, от бровей до губ, сжатых в сдерживаемом смешке. Юнги следит за этими изменениями почти с восторгом, пока вновь не находит взглядом кровоподтек. Тот не выглядит серьезным, но губа у уголка заметно треснута, чуть ниже наливается синяк, и вся эта красота сразу после удара явно ничем не обрабатывалась. И, судя по всему, даже не собиралась. Юнги сочувственно морщится, а затем со вздохом лезет в верхний шкафчик над головой. Вытаскивает с полки аптечку, пару секунд роется в ней под косым взглядом Чимина, пока, наконец, не находит на дне начатую банку йода. - На, - протягивает Чимину. – Обработай. Чимин, с ножом в одной руке и морковью – в другой, удивленно замирает. Смотрит прямо, глаза в глаза, почти недоверчиво и, видимо, бессознательно тянется кончиком языка потрогать ранку. Проверяет. Забыл, что ли? Юнги терпеливо ждет с баночкой на протянутой ладони. - Спасибо, - совсем тихо произносит Чимин и забирает йод. Осторожно, чтобы не коснуться кожей кожи. - Пожалуйста, - коротко отвечает Юнги. - Это... не то, что ты подумал, - вдруг продолжает Чимин с ощутимым стыдом в голосе. - Меня это не касается, - качает Юнги головой. - Да, - опускает Чимин глаза. – Можно я... Ватную палочку. - На подоконнике, - указывает Юнги кивком, и Чимин скрывается из поля его зрения в другой части комнаты.

***

Заключенная в происходящем абсурдность валится Юнги на голову в один из следующих дней, когда Чимин вновь появляется на его пороге без приглашения – слегка потрепанный, словно после долгой пробежки, и как всегда голодный. Он не ищет поводов для визитов, но Юнги ими и не интересуется, поэтому Чимин, привычно прихрамывая, юркает в комнату почти сразу, как перед ним открывается дверь. Каких-то особых причин для того, чтобы не впустить его, у Юнги нет; как, впрочем, нет и адекватной причины, почему он продолжает это делать. Если в его поступках и есть что-то от чистейшего альтруизма, Юнги не обманывается: какая-то часть его личности делает это исключительно в созерцательных целях. Но все-таки делает. Зачем? Спросите, чего попроще. Сегодняшний вечер ничем не отличается от предыдущих: Чимин оставляет куртку на спинке стула, упрямо игнорируя наличие вешалки у входа; спрашивает, чем помочь, и, конечно, помогает. Даже мурлыкает что-то себе под нос, пока помешивает лапшу в кастрюле. Юнги думно пялится ему в спину почти все время, что не занимает у него подготовка овощей для бульона. - Как давно ты сюда переехал? – спрашивает его Чимин уже после ужина, развалившись на своем стуле со всем возможным комфортом. - Так заметно, что я приезжий? – фыркает Юнги, собирая пустые тарелки со стола, чтобы затем отвернуться с ними к раковине. - Не то чтобы прям заметно, - объясняет Чимин задумчиво. – Но город маленький, сам понимаешь. И сидим мы сейчас буквально в общаге для вахтовиков, здесь в принципе местные не живут. - Подловил, - признает Юнги, намыливая губку. – Я здесь почти два месяца. С начала года. - Надолго? Юнги, едва спрятав коснувшуюся рта смешинку, оборачивается через плечо. - Уже хочешь, чтобы я уехал? - Нет, - смущается Чимин, но все же продолжает. – Просто ты здесь уже два месяца, а продолжительность вахты обычно не больше одного. Максимум три, если погодные условия усложняют работу на объекте. - А ты много об этом знаешь, - щурится Юнги любопытно, на что Чимин неловко отводит взгляд. - Ну, - глупо комментирует он. – Слышал. «От других вахтовиков, с которыми проводил время в этом же общежитии», - улавливает Юнги недосказанное. - Само собой, - кивает он понимающе и отворачивается обратно к мыльным тарелкам. – Но я здесь не по договору вахты. - Ты... разве не работаешь на руднике? – растерянно уточняет Чимин. - У меня контракт на год, до следующего января, - поясняет Юнги и включает воду, чтобы смыть пену. – На тактическом объекте. - Ты военный? – вдруг тихо спрашивает Чимин странно сиплым голосом, чем вмиг заставляет Юнги насторожиться. В каких бы состояниях Чимин не жаловал с визитом прежде, до этого дня он держался особняком, словно даже мысль о том, чтобы проявить страх или опасение, была ему чужда. Разве что, разумную настороженность в самом начале, но не более. Сейчас же его голос звучит так, как звучал бы, наверное, голос человека с арахнофобией, запертого в комнате, полной пауков. Размышляя над этим, Юнги убирает чистые тарелки в сушилку, заворачивает вентиль и обтирает мокрые руки о бедра, прежде чем обернуться к Чимину всем корпусом. И если свои эмоции тот контролировать еще может хоть как-то, то вот заметную бледность, охватившую лицо до самых побелевших губ, Чимин спрятать явно не в силах. - Да, - кивает Юнги на его вопрос с ощутимым беспокойством. – Это проблема? - Нет, - тут же отвечает Чимин. «ДА!», - кричат в это же время его подернутые тревогой глаза. – Просто... не понимаю, что ты делаешь здесь? - Мне выдали квартиру недалеко от базы, - осторожно начинает Юнги, пытаясь словить чужой взгляд. Не выходит. – В том доме произошла авария. Утечка газа. Временно переселили сюда. - О, - выдает Чимин совсем сконфуженно. – Хреново. - У тебя... какие-то проблемы с военными? – все же спрашивает Юнги деликатно и ловит крошечную эмоцию на чужом лице: Чимин морщится – едва заметно и очень быстро взяв себя в руки, но, тем не менее, морщится. - Просто не ожидал, - жмет он плечами. – Обычно сюда заселяют либо шахтеров, либо бригадиров. Иногда еще кого-то из геологоразведки. - Ну, - моргает Юнги. – Извини, что разочаровал. - Нет-нет-нет, - качает Чимин головой, прикрыв глаза с различимой досадой. – Это ты извини меня. Я удивился, только и всего. Ты не похож на военного. Юнги невпечатленно вздергивает брови. Даже не будь у него за плечами опыта в разведке, статуса ветерана боевых действий и двух лет работы с военными преступниками, незамысловатую ложь Чимина он бы раскусил в два счета. Однако Чимину он об этом не говорит. Если за время их немногочисленных встреч Юнги и заслужил определенный кредит доверия в чужих глазах, вряд ли он настолько большой, чтобы влезть в него целиком вместе с нежеланными вопросами и не лопнуть его, как воздушный шарик. Вместо этого Юнги решает разрядить обстановку и фыркнуть: - Значит, я больше похож на шахтера? И, по всей видимости, это предположение еще больше вгоняет Чимина в смущенный ступор, потому что еще несколько секунд он просто сидит, закрыв лицо ладонями, пока выглядывающие из-за растрепанных волос уши медленно, стыдливо краснеют. - Я думал, ты бригадир или какой-нибудь технолог шахты, - несчастно произносит он из-за пальцев. – Может, горный инженер. - Так ты осуждаешь меня за выбор профессии или что? – весело уточняет Юнги, на что Чимин в ответ приглушенно стонет. - Нет, - уныло произносит он, в конце концов, отняв руки от лица. - Славно, - посмеивается Юнги, и Чимин робко тянет ответную улыбку, путаясь пальцами в собственных рукавах. На нем сегодня светлый джемпер крупной вязки – настолько крупной, что самой шерсти в нем пожалуй даже меньше, чем дыр в его узоре. Это лучше, чем майка, но все еще откровенно херовый выбор для первых дней марта; а что самое паршивое, сквозь редкую вязь узелков, обнимающих тело Чимина, замечательно прослеживается как продолговатая татуировка на ребрах, так и темный ореол его соска. - Получается, это одноразовый контракт? – интересуется Чимин внезапно, глядя лишь на собственные руки перед собой. - Получается, - соглашается Юнги. – Через год вернусь в столицу. - Это хорошо, - выдыхает Чимин, и сила того облегчения, что сквозит в его голосе, заставляет Юнги на секунду оторопеть. - То есть все-таки ждешь, когда я уеду, - уточняет он ровно. - Нет, - закатывает Чимин глаза. – Просто... рад, что в твои планы не входят регулярные возвращения в эту дыру. Здесь не стоит задерживаться надолго. Особенно среди военных. Юнги любопытно щурится. - Что насчет тебя? – спрашивает он в ответ. – Раз не стоит, зачем задержался? Чимин поднимает на него почти затравленный взгляд. - Не задавай вопросов, на которые не готов услышать ответы, - говорит он прямо. – Просто прими к сведению мои слова. Юнги, сложив руки на груди, какое-то время задумчиво молчит. Стойкое ощущение, что Чимин знает больше, чем хочет – или может – сказать вслух, не отпускает Юнги с первой их встречи. Тихий, слегка зашуганный, словно помойный котенок, и легко краснеющий от стыда и подначек, Чимин производит абсолютное впечатление человека, встрявшего в крупное дерьмо и пытающегося теперь из него выбраться. Не слишком ладно и успешно, но как может. Как умеет. Юнги с силой прикусывает язык, чтобы не брякнуть по глупости лезущее наружу «я могу помочь», потому что, прежде всего, он понятия не имеет, с чем здесь помогать, а его предложение, помимо прочего, предположительно будет отвергнуто в девяносто девяти процентах из ста. - Приму, - коротко обещает он в итоге и отворачивается к чайнику, чтобы не ловить ответный взгляд Чимина. Сейчас это только все запутает. – Кофе будешь? Чимин молчит пару секунд, пока Юнги щелкает по кнопке. Чешет спину взглядом. - Я бы... чаю выпил, если можно. - Блин, - досадливо морщится Юнги, все же коротко обернувшись через плечо. – У меня здесь только кофе. Чай не пью. - О, - роняет Чимин слегка расстроено. – Ладно, ничего. Я все равно собирался уже... В этот день Юнги запирает за ним дверь в скверном предчувствии, что больше его не увидит.

***

Однако, вопреки дурному прогнозу, все-таки видит. Спустя четыре дня после того неловкого разговора, возвращаясь домой позднее обычного, непосредственно в общем коридоре блока. Юнги озадаченно застывает на повороте к своему крылу как раз в тот момент, когда Чимина толчком прижимают к стене прямо рядом с дверью в его комнату. Крепко, напористо – до тихого «ах», непроизвольно сорвавшегося с губ. - Какие-то проблемы? – громко спрашивает Юнги, возобновляя шаг. Чимин тут же взволнованно вскидывается на звук знакомого голоса, весь дергается в узком пространстве между стеной и зажавшим его господином Хваном, словно птица в неволе. Тот на брыкания Чимина не реагирует практически никак – лишь отнимает широкую ладонь от его бедра, но даже не пытается покинуть чужое личное пространство. - А, Юнги-ши, - почти вежливо произносит мужчина, когда тот сокращает между ними расстояние. – Ты уж прости, что мы возле твоей двери. Не удержался. Глянь, какой красивый мальчик пожаловал. И для Юнги, откровенно говоря, открытием эта ремарка не становится. Уж за то время, что этот самый мальчик отирался в его комнате без внятных на то причин, Юнги успел рассмотреть его лицо со всех углов и ракурсов, которые ему только были позволены. Красота, дарованная Чимину природой, настолько безусловна, что усомнится в ней разве что слепец, да и то – навряд ли. Юнги почти привык подглядывать за ним украдкой, мучаясь томительным восторгом, однако сегодня не тот случай. Сегодня Юнги смотрит прямо в глаза, надеясь, что Чимин по его взгляду поймет вопрос, который он безмолвно пытается задать. И, к счастью, Чимин понимает. А потому мелко, почти незаметно, если не присматриваться намеренно, отрицательно качает головой. - Красивый, - подтверждает Юнги искренне, так и не оторвав от Чимина взгляд, и, прежде чем отрывает, ловит у него в глазах какую-то неясную эмоцию. Что-то между удивлением и интересом. Впрочем, долго Юнги ее не анализирует, переводит взгляд на соседа и добавляет: – Только он пришел ко мне, а не к вам. - Нет-нет, - покачивает господин Хван головой, будто бы специально склоняясь еще ближе к Чимину, и Юнги с силой сжимает ключ в кармане пальто. – Ты неверно понял. Этого молодого человека я ждал еще пару недель назад, но он не явился на заказ. Как джентльмен, я должен простить его, но отпустить, увы, не могу. Чимин на мгновение открывает рот, чтобы что-то сказать, но Юнги его опережает. - Вы его с кем-то путаете, - без особого выражения говорит он. – Этот молодой человек – мой гость. И вам лучше от него отойти. Что бы там ни было на уме у мистера Хвана в этот момент, несколько секунд он просто смотрит Юнги в лицо. Сжимает челюсти, бессознательно играет желваками на скулах, а затем улыбается – любезно, почти по-светски – и, будто окончательно капитулируя, делает шаг назад. - Прошу прощения, - проговаривает он негромко. – Я уверен, ты просто сам не понял, что сейчас сделал. Но дело твое. Бог тебе судья. На этот раз Юнги не удостаивает его ответом. Подходит к двери, плечом намеренно оттолкнув мужчину от Чимина еще дальше, и быстро поворачивает ключ в замочной скважине. - Внутрь, - кивает он Чимину. Тот бросает последний настороженный взгляд на господина Хвана, а потом, пригнувшись под рукой Юнги, быстро проскальзывает в комнату. - Зря ты так, - вздыхает мужчина, пока Юнги сжимает зубы в последней попытке сохранить невозмутимость. – Мы ведь оба с тобой знаем, что ни с кем я его не спутал. А тебе, Юнги-ши, я не советую в будущем вступаться за несчастную шлюху, что не хочет выполнять свою работу. Дороже выйдет. - Спасибо за совет, - цедит Юнги и закрывает дверь прямо перед чужим лицом. - Прости, что тебе пришлось... – тут же начинает Чимин торопливо, на что Юнги сначала быстро вскидывает руку, а затем большим пальцем указывает себе за спину – на дверь. Чимин понятливо сжимает губы. Они стоят в абсолютной тишине еще секунд пятнадцать, пока в коридоре отчетливо не слышатся удаляющиеся шаги, и только после того, как они стихают, Юнги позволяет себе выдохнуть. Как же все это время в кармане чесался кулак съездить ублюдку по морде. День и без того не задался с самого начала, начиная от не самых приятных новостей по службе, заканчивая тем, что ему пришлось задержаться на объекте дольше, чем хотелось бы. И теперь еще это. Гнилая, блять, вишенка на торте. Очередной кретин, возомнивший себя фигурой порядка, отчего-то знающей наверняка, кого и за что нужно наказывать. Бог судья, как же. - Урод, - неслышно шепчет Юнги, стягивая с себя пальто. - Извини, - тихо повторяет Чимин, что застывшим изваянием так и стоит посреди комнаты, одетый в уже привычную коричневую куртку. Юнги цепко осматривает его на предмет видимых повреждений. Ничего не находит и отворачивается, чтобы повесить пальто на вешалку у двери. - Перестань, - качает он головой. – Башка цела? - А? – растерянно откликается Чимин. - Приложил тебя не сильно, спрашиваю? – повторяет Юнги, вновь развернувшись к нему лицом. - А, - понимает Чимин. – Нет. Порядок. Спасибо. - Ладно, - вздыхает Юнги и, просто потому что одна вещь не дает ему покоя, на всякий случай уточняет: - Ты ведь не шел к нему на вызов, верно? - Нет, - твердо отвечает Чимин, впрочем, почти сразу смущенно отводит глаза. – Я... шел к тебе. То есть, я пришел. Постучал, никто не открыл, я решил немного подождать в коридоре, и вот. Твой сосед. - С чего он решил, что в прошлый раз ждал именно тебя? – хмурится Юнги. - Понятия не имею, правда, - делится Чимин. – Наверное, уже видел меня когда-то. Я ведь... ну, бывал в этом общежитии не один раз. Юнги позволяет себе скривиться лишь на мгновение, прежде чем возвращает нейтральное выражение лица. Это не брезгливость, даже не взыгравшая вмиг излишняя чопорность, просто за те почти полных два месяца, что Юнги успел прожить в этом общежитии, он встречал контингент, населявший его, достаточное количество раз. И это были разного статуса мужчины, в том числе обеспеченные и опрятно выглядящие, как тот же господин Хван. Однако, к сожалению, немногие из них могли бы похвастаться хотя бы крохами человеческого благородства. Юнги был бы рад ошибиться в своих предположениях, но, вероятнее всего, в одном он прав – с Чимином эти люди могли обращаться не так хорошо, как он того заслуживал просто по определению. - Ладно, не волнуйся о нем, - говорит, в конце концов, Юнги. – Ничего он тебе не сделает. Статуса недостаточно. - Ну, его явно больше, чем у меня, - посмеивается Чимин мрачно, на что Юнги хмурится, отчего-то задетый этой злой самоиронией. - Но не больше, чем у меня, - заверяет он и вновь ловит эту невнятную эмоцию в чужих глазах. Что это такое, интересно? Благодарность? Надежда? Что-то еще? - Я испугался, - вдруг говорит Чимин резко. – Когда постучал, а ты не открыл. Подумал, что ты дома, просто не хочешь меня больше впускать. Юнги в удивлении вздергивает брови. Вот как. - С чего бы мне не впустить тебя? - Да я ведь даже не знаю, зачем ты меня вообще впускаешь! – издает Чимин какой-то истеричный смешок. – Правда, не понимаю, хоть убей. У тебя какой-то комплекс героя? Юнги с пару секунд задумчиво дует губы, а затем делает шаг – и еще один, пока в итоге не сокращает между ними расстояние до длины вытянутой от локтя руки. Чимин подбирается, сглатывает, но смотрит прямо – храбро. А может, даже доверчиво. - Нахожу тебя слишком хорошеньким, чтобы оставить в одиночестве стоять за дверью, - произносит Юнги таким тоном, что Чимин моргает в полной растерянности, непонимающий, верить его словам или нет. Юнги вздыхает. Чуть улыбается. – Шучу. Интересный ты. С тобой нескучно. - О, - глупо брякает Чимин в ответ. – Спасибо? - Пожалуйста, - фыркает Юнги. – Раздеваться собираешься или так и будешь сидеть в куртке? И Чимин, по всей видимости, до самого последнего момента ожидающий, что его вместе с этой курткой и всеми сопутствующими проблемами выгонят взашей сразу же, как разговор между ними подойдет к концу, вдруг сияет так радостно, что у Юнги впервые за очень долгое время щемит где-то в грудной клетке.

***

На протяжении всей оставшейся, а затем и следующей недели Юнги с ужасающим постоянством наблюдает Чимина в своей комнате стабильно один раз в три дня. Исключением в их негласном расписании становится лишь день его суточного наряда, с которого уйти домой Юнги мог бы разве что сразу под военный трибунал. Чимина он, разумеется, об этом предупреждает заранее – чтобы не терся у двери лишний раз после того инцидента. Мало ли что. Чимин же, словно распознав в этом жесте окончательный карт-бланш, с легкой руки и чистой совести меняет свой график посещения на еще более стабильный и ужасающий – и приходит теперь через день. Приветственно тянет улыбку, наконец-то осознает существование вешалки у двери, а в один из дней и вовсе несмело присаживается на самый край кровати, которую до этого обходил по дуге, точно кот – лужу. И Юнги достаточно сообразителен в свои тридцать два, чтобы понимать одну простую вещь. Чимин обживается. Он вписывает себя в это пространство, как художники обычно оставляют роспись на своем полотне – не слишком заметно, где-то в уголке, чтобы не портить целостность картины, но всегда неизбежно. Делает ли Юнги хоть что-то, чтобы его остановить? Ответ очевиден. Нет. По всей видимости, боясь наглеть, Чимин в какой-то момент даже начинает таскать с собой провизию, что в самый первый раз умиляет Юнги до глубины души. А затем это каким-то неуловимым образом становится безусловной частью их рутины и – внезапно – для самого Юнги индикатором чужого настроения. Чаще всего Чимин отдает предпочтение готовым блюдам – рамену в контейнере из забегаловки через дорогу, сборному обеду в бенто-боксах, сладким булочкам к кофе, в конце концов. Но иногда, как сегодня, когда ему необходимо подумать о чем-то своем, Чимин приходит с целой продуктовой корзиной, готовый к любым кулинарным экспериментам. И, разумеется, вовлекает в них Юнги с упорством бронебойного поезда. - Давай приготовим токпокки, - предлагает Чимин с порога, как только Юнги открывает перед ним дверь, и с тех пор не произносит ни слова. До этого момента. - Тебе не противно? – подает он голос. Юнги, что до этого в комфортной тишине сосредоточенно вымешивал тесто, от неожиданности осекается на середине движения и поднимает на Чимина взгляд. Тот уныло ковыряется венчиком в высоком мерном стакане. - Тесто месить? – уточняет Юнги флегматично и даже руки перед собой поднимает демонстративно – за ними, приставшая к пальцам, тянется густая белая масса. Чимин, не сильно впечатленный его остроумием, закатывает глаза. - Нет, - отвечает он угрюмо. – Я спрашиваю о себе. Тебе не противно... от меня? Юнги внимательно смотрит на него еще пару секунд, а затем возвращает взгляд к рабочей поверхности. Была у него слабая надежда на то, что речь все же пойдет о тесте, но и чтобы не ждать чего-то подобного от сегодняшней задумчивости Чимина, нужно быть круглым идиотом. Юнги, к счастью или сожалению, идиотом не является. Разговор так разговор. - И почему мне должно быть противно? – уточняет он с интересом. - Ну, - озадаченно тянет Чимин. – Ты ведь считаешь меня грязным? То, что я делаю. - Нет, - честно отвечает Юнги и всем своим существом ощущает, как Чимин цепко впивается в него взглядом – острым и тревожным. - Почему? – спрашивает упрямо. – Обычно люди придерживаются противоположного мнения. Грязная работа. Грязные деньги. Юнги вздыхает. Вновь поднимает на Чимина глаза. Тот смотрит в ответ, почти никак не поменявшись в лице, однако его колючий, до крайности уязвимый взгляд с потрохами выдает то, как сильно ему хочется – может даже необходимо – знать, что о нем думает именно Юнги. - Хочешь знать, что такое грязные деньги, Чимин? – уточняет Юнги спокойно. – Люди воруют, лгут, проворачивают аферы, убивают. Одни дают взятки – другие берут, чтобы закрыть глаза на такие страшные вещи, которые тебе даже не снились. Насколько бы ни было это несправедливым, так или иначе, все деньги грязные. Твои ничем не грязнее. По крайней мере, ты честен в том, что делаешь. А честность людям как раз и не нравится. Чимин на его слова молчит бесконечно долгие секунды. Жует изнутри поджатые губы, бестолково елозит венчиком в давно перемешанном соусе, размышляет о сказанном и, в конце концов, морщится. - Разве можно рассуждать о честности и справедливости, когда моя... Когда то, что я делаю, незаконно? – спрашивает он в итоге. Не сомневается, не спорит – именно спрашивает, словно искренне верит в то, что у Юнги есть ответы на любые его вопросы. Ну, на любые, конечно, вряд ли, но на этот точно есть. - Закон и справедливость вообще не имеют между собой ничего общего, Чимин, - покачивает Юнги головой. – Вопрос только в том, насколько ты сам хочешь продолжать делать то, что делаешь. Быстрой ответной реплики он на свои рассуждения не ждет. Никакой, если честно, не ждет. То, что происходит у Чимина в голове, пусть и отражается малой частью на открытом сегодня уязвимостью лице, для Юнги в обычное время потемки. Туда лезть он даже не то, что не хочет – боится. Бродить там без карт, без фонарей, рискуя сломать что-нибудь, что и без того держится на честном слове. К черту. Однако Чимин отвечает. Не сразу. Юнги успевает полностью вмешать муку до однородной массы и пару раз подкинуть получившийся плотный шарик в руках, когда Чимин вновь с ним заговаривает. - Может, мне нравится, когда меня трахают, - бросает он с притворной бравадой. До того дерзко, что Юнги, на мгновение оторопев от сказанного, впечатлено приподнимает брови. Ну надо же, как заговорил. - Я не сомневаюсь, что тебе нравится, - отвечает он снисходительно. – Но я сомневаюсь, что каждый из них делает это так, чтобы тебе понравилось. Чимин от его слов сдувается быстрее, чем шарик, проткнутый иголкой. Воинственно расправленные плечи никнут, строгая линия бровей устало смягчается, а взгляд, вмиг лишившись азарта, тухнет, как севший фонарик. Судя по всему, Юнги, не слишком стараясь, попал в самое больное место. Или, как минимум, в одно из. - С хера ли ты такой умный, - шепчет Чимин без спеси, но заметно расстроившись. - Ничего я не умный, просто видел тех парней, - вздыхает Юнги. – Почти уверен, что для большинства из них твое удовольствие – это сугубо твоя ответственность, а твой член вообще, слава богу, если не лишняя деталь. Сколькие из них не ставили тебя раком и не игнорировали тот факт, что ты мужчина? Стыд обжигает Чимину все лицо разом. Густой румянец ползет от шеи, вверх по абрису скулы и разгорается ярким костром на самых кончиках ушей. Стоит признать, выглядит это в равной степени нелепо и ужасно горячо. - Думаешь, ты бы смог лучше? – вдруг спрашивает он. - Я не твой клиент, Чимин, - качает Юнги головой. - А я спрашивал не об этом, - возражает тот и отважно поднимает на него взгляд. Юнги любопытно склоняет голову к плечу. - Ты спрашиваешь меня, смог ли бы я позаботиться о твоем удовольствии, если бы мы, чисто гипотетически, переспали? – уточняет он ровно. - Ну, да, - кивает Чимин нетвердо, и, пожалуй, если бы он мог покраснеть еще гуще, точно покраснел бы. - Если бы это случилось, - начинает Юнги, удерживая его взгляд. – Между нами. Можешь поверить мне на слово, Чимин. Я бы смог. И судя по тому, как гулко Чимин сглатывает после этого и крепко жмурится, пряча пылающее лицо в ладонях, на слово он верит. Однако куда больше, чем его обнаженная, неприкрытая ничем реакция, Юнги пугает собственная. Как жарко ему стало вмиг от мысли, что если бы Чимин действительно захотел этой близости, он бы не отказал.

***

Следующим воскресным утром – единственным на неделе утром, для которого Юнги обычно не заводит будильник – Чимин появляется в его комнате даже раньше, чем в окна заглядывает рассветное солнце. С огромным тканевым мешком за спиной, ненакрашенный и взъерошенный, объятый ореолом пушистых волос, как какой-нибудь птенец альбатроса. Наверное, окажись за его дверью кто-то другой, Юнги бы уже закипал от ярости, однако крайне сложно злиться на того, кто выглядит скорее как помпон от шапки, нежели человек. Так что впускает его Юнги без лишних драм. В мешке у Чимина оказывается целая корзина ношенной одежды, воскресенье для него – днем стирки, а причиной визита – полетевшая ночью стиралка. - Можно воспользуюсь твоей? – спрашивает он неловко, как будто от ответа Юнги действительно что-то зависит. Все равно ведь уже пришел. - Делай, что хочешь, - отмахивается Юнги и падает обратно в смятую постель. – Я еще посплю. - А шум мешать не будет? - Ну если будет, не посплю, - логично сипит Юнги и вырубается еще на полчаса, пока Чимин уютно шуршит тканью где-то на фоне. В следующий раз, когда он открывает глаза – то ли от тихого писка кнопок, то ли из-за все-таки заглянувшего в окно солнца, – Чимин восседает на полу в позе лотоса, окруженный расформированными по цветам кучками одежды, как в рекламе порошка. - Сквозняк же по полу, - говорит Юнги сонно, даже не пытаясь оторвать голову от подушки. Лишь слегка сдвигается, чтобы иметь возможность полностью видеть чужую стройную спину из-за угла кровати. – Постелил бы чего-нибудь под задницу. Простудишься. - Не простужусь, у меня штаны флисовые, - отзывается Чимин с улыбкой. Его голос звучит мягко, бестревожно, теплом вливается в уши – и Юнги, все еще охваченный со сна сладкой, блаженной негой, этому звуку лениво улыбается. Слышать его с утра, лишь открывшим глаза, оказывается приятно. - Ладно, - быстро соглашается Юнги и любопытно щурится. – Поболтаем о чем-нибудь? - Ты вроде бы собирался спать, - напоминает Чимин со сдержанным весельем. Юнги хрипло стонет. - Да уж поспишь с тобой, - замечает он флегматично, на что плечи Чимина, туго обтянутые домашним лонгсливом, вздрагивают от беззвучного смеха. – Могу я задать вопрос? - Задай, - легко реагирует Чимин, не отвлекаясь от своего занятия. Отмеряет количество кондиционера колпачком, а затем приподнимается на коленях, чтобы влить его в нужный отсек. Юнги рассеянно скользит взглядом по его изящной в своем изгибе пояснице. - Почему ты хромаешь? – спрашивает он спокойно. Дверца стиралки со щелчком закрывается, пиликают кнопки: режим, время, мощность отжима, старт. Чимин все это время молчит, Юнги его не торопит. - Травма бедра, - наконец, отвечает он бесстрастно. – Сложный перелом со смещением. Восстановить до конца ни кость, ни связки не получилось. - Мне жаль, - искренне делится с ним Юнги. Чимин вздыхает и хватается за небольшой стиральный мешок для нижнего белья. Трусов у него целая куча, и женских, что любопытно, в ней не меньше, чем мужских. - Да, уже неважно, - отмахивается он, и Юнги целую минуту сражается со своим любопытством за право задать еще один вопрос. Впрочем, - решает он довольно быстро, - если бы Чимин совсем не хотел об этом говорить, он бы обошелся только односложными ответами, ведь так? - Эта травма... помешала тебе заниматься чем-то, чем ты занимался до этого? – тычет Юнги пальцем в небо и, словно профессиональный сапер, попадает именно туда, куда было нужно. Чимин застывает на фоне крутящегося барабана с прямой и как струна напряженной спиной. Несколько секунд хранит молчание, после чего все-таки говорит: - Я танцевал. Больше не могу. Юнги еще на первой части его ответа с сожалением прикрывает глаза. Горечь, старательно спрятанная за фасадом равнодушия – может, даже давнего смирения, - в Чимине чувствуется очень отчетливо. Крутилась у Юнги мысль о том, что эта едва заметная хромота в изящном теле несет за собой какую-то печальную историю. Однако насколько она на самом деле печальна? - Хочешь рассказать? – пробует Юнги. - Нечего рассказывать, - вздыхает Чимин, пальцами ковыряя тканевую тесьму на мешке. – Я был артистом балета. В двадцать два получил должность первого солиста. Шел к тому, чтобы стать премьером. А потом приехал сюда. Бум, травма, госпитализация, конец карьеры. - Так ты тоже, получается, изначально не местный? – растерянно хмурится Юнги, приподнимаясь на локте. - Видел здесь хоть один театр? – фыркает Чимин. – Я жил в столице, с матерью. Ну, давно. Она тоже была балериной, привела меня в училище, когда мне было четыре. - Такой маленький, - невольно шепчет Юнги, на что Чимин как-то снисходительно посмеивается. - Балет – это либо вся твоя жизнь, либо ничего, - грустно сообщает он. – Я познал обе стороны. - Твоя мама, - начинает Юнги осторожно, неуверенный в том, стоит ли ему комментировать мысли Чимина. – Она и сейчас в столице? - Нет, - напряженно отзывается Чимин и, в конце концов, поворачивается к нему лицом, полностью пересев спиной к стиральной машинке, однако взгляд от пола так и не поднимает. – Она укатила в Коста-Рику с каким-то бандитом еще лет пятнадцать назад. Наверное, плавает там в Карибском море и пьет кокосовое молоко. Если вообще жива. Понятия не имею. Юнги на это ошеломленно вскидывает брови. Пятнадцать лет назад, в разгар своей бунтующей юности, Юнги сам едва ли вырвался из отчего гнезда, чтобы затем – вполне буквально – улететь в другой город на поступление. А Чимину тогда было сколько? Лет... одиннадцать? Остался ли он совсем один или были в его жизни другие близкие люди? Может быть, отец или бабушка с дедушкой. Преподаватели в балетном училище? - Ты пытался с ней связаться? – уточняет Юнги, отчего-то уже заранее зная ответ. - Миллионы раз, - тихо признается Чимин, подтверждая его мысли. – Но лишь в те годы, когда я был ребенком. Сейчас она мне не нужна. Юнги, пусть Чимин на него и не смотрит, в ответ участливо кивает. Хрупкая в своей незыблемости тема отношений внутри семьи трогала Юнги большую сознательную часть его жизни. И это тоскливое «слишком поздно», сквозящее во всем, что Чимин говорит о матери, знакомо ему даже слишком хорошо. - Почему после реабилитации ты не пошел преподавать? – спрашивает Юнги деликатно, боясь обидеть неправильными словами. – Почему ты решил... - У меня недостаточный разряд для преподавания, - перебивает Чимин. – Я был солистом только полгода и все это время гастролировал лишь с одной серьезной программой. А больше... ничего другого я не умею. Последние свои слова Чимин произносит совсем тихо, словно стыдясь их, как прокаженный – лепры. «Это не так», почти говорит Юнги следом, имея в виду хотя бы его феерическое владение ножом, но осекается, застигнутый врасплох внезапным несоответствием. - Здесь нет театров, - повторяет он глухо. – Зачем ты вообще сюда приехал? И без того напряженный и бледный, Чимин вдруг тревожно ерзает. - Частное выступление, - признается он несмело. Юнги озадаченно моргает. – Один генерал настоял. - Под частным выступлением ты имеешь в виду... Чимин, по-видимому не выдержав прямой взгляд Юнги, отворачивается к ближайшей куче с бельем. На этот раз не спиной, лишь полупрофилем, но возможность занять чем-то руки заметно расслабляет его сжатый в тугой прут силуэт. - Да, - подтверждает он. – Артисты балета, обладающие определенным обаянием, к сожалению, никогда не остаются всего лишь артистами балета. Это... частая практика. Отказ порой может похоронить карьеру. Впрочем, для меня выбор как будто не имел значения. - Некоторым людям дано слишком много власти, - качает Юнги головой, и Чимин осторожно выдыхает звук, похожий на смешок. – Он все еще здесь? - Кто? – хмурится Чимин. - Тот генерал, - напоминает Юнги. - Нет, - отвечает Чимин жестко, без какого-либо сожаления. – Скончался больше года назад. Цирроз печени. Знаешь, как говорят? Собаке – собачья смерть. И если до этого какие-то сомнения еще теплили его разум, в этот момент Юнги четко осознает две вещи. Первая: отсутствие доверия к военнослужащим этого города у Чимина однозначно правомерно. Вторая: печальная история, стоящая за травмой его бедра, сейчас вполне может оказаться еще печальнее, чем Юнги предполагал изначально. - Что он сделал? – спрашивает он напряженно, и Чимин еще целую минуту просто молчит, опустив голову, прежде чем все-таки прохрипеть: - Наехал. Юнги недоуменно хмурится. - Что? - Наехал колесом на бедро, - повторяет Чимин. - Блять, - не выдержав, шепчет Юнги и прикрывает глаза, пытаясь справиться с накатившей тошнотой. Это уже не просто печальная история, - с ужасом осознает он. Это кошмар, почему-то ставший явью. Самая настоящая пытка. - Мы, - начинает Чимин совсем сипло, словно из последних сил удерживает непрошенные слезы, оборвав себя, впрочем, почти сразу. Затем дает себе время прочистить горло и только после этого продолжает: – Мы встретились в театре. За кулисами, после моего выступления. Он был в компании других мужчин – двух политиков и одного генерала чином ниже. Сказал, что терпеть не может балет, но на такую куколку, как я, смотрел бы вечно. Потом он сообщил, что улетает завтра в другой город: важный тактический объект, военная тайна, бла-бла-бла. Пошутил, что провести последний вечер в столице без... красивой куколки, вроде меня, в своей постели, это как побывать в Амстердаме и не попробовать траву. Я в ответ пошутил, что и «куколку» ему в таком случае стоит искать именно там. Юнги на это невольно щурится в одобрительной улыбке. Квартал красных фонарей, значит. Остроумно. - Он спросил: «А между вами есть разница?», - продолжает тем временем Чимин. – И намекнул, что в моих интересах лучше будет согласиться, если я и дальше собираюсь «плясать» на большой сцене. Я согласился. - В этом нет твоей вины, - поспешно вставляет Юнги в его рассказ, потому что даже мысль о том, что Чимин может корить себя за пережитый им ужас, вызывает у него нехорошую дрожь во всем теле. - Есть, - устало возражает Чимин. – Я хотел отказаться. Собирался. А потом подумал – это ведь просто секс. Многие прима-балерины и премьеры через это проходили. Ты им – себя, а они тебе – спонсорство, покровительство, защиту. В тот момент я думал лишь о том, что если сейчас не соглашусь, потом для меня может быть поздно. Что моя карьера уже будет разрушена. И вот ты согласился, а карьера все равно разрушена, - скорбно завершает Юнги про себя. - Как в итоге ты оказался здесь? – спрашивает он, снедаемый дурным предчувствием. - Неделю спустя он прислал мне билет на самолет, - объясняет Чимин. – И пропуск на территорию военного городка. Со всеми моими паспортными данными. - Вот черт, - вырывается у Юнги тихое. - Он уже знал обо мне все, - бесцветно продолжает Чимин. – Где я живу, как зовут моих друзей, что обычно заказываю на ужин. Он знал номер моей кредитки, адрес дома, в котором я ребенком жил с матерью, даже производителя моих любимых конфет. Он словно... видел меня насквозь, как будто я сидел перед ним, запертый в стеклянном шарике. Не человек, а фарфоровая куколка на витрине. Он мне так и сказал. А еще – что спрятаться у меня не получится, даже если сквозь землю провалюсь, и лучше бы мне прилететь к нему добровольно. - А потом он сломал тебе бедренную кость, - шепчет Юнги недоверчиво, от волнения усаживаясь в постели. – Ты действительно считаешь себя виноватым? Чимин, он был самым настоящим маньяком. Даже если бы ты не согласился тогда, думаешь, он не нашел бы тебя и не притащил к себе силой? - Не знаю, - прикрывает Чимин глаза. – Он сделал это не потому что я согласился, а потому что отказался. После еще четырех раз, когда летал к нему сюда на выходные. Мне... было неприятно с ним. Не хотел больше это терпеть. Подумал – хрен с ним. Если большой сцены мне не видать, хоть в каком-нибудь кабаре мне всегда место найдется. Чем не искусство. Но он... отреагировал на мой отказ резче, чем я предполагал. Ударил меня по голове. Проснулся я уже от того, что моя нога словно горит в огне. Слава богу, ненадолго. Вырубился от болевого шока. А в больнице, конечно, первым, кого я увидел, открыв глаза, был он. Я помню, что спросил его только «зачем?». А он сказал: «Ты все равно ни на что больше не годишься, кроме как скакать по хуям». И я ему поверил. Я ведь действительно ничего больше не умею. - Чимин, - зовет Юнги в отчаянии. – Ну зачем же ты... - У меня было восемь операций, Юнги, - всхлипывает Чимин, наконец, вскидывая на него влажный взгляд. – Первые полгода я вообще не покидал больницу. Я не знал здесь никого, и моим единственным посетителем был он. И каждый день – каждый – он напоминал мне о том, что я никому, кроме него, не нужен. Я был в отчаянии. В депрессии. Все, что я делал с четырех лет, это танцевал. Балет был всей моей жизнью, и меня лишили этого в одночасье. Я не умел и не знал ничего другого, кроме гребанных пяти позиций и того, что я достаточно красив, чтобы меня желали, потому что так мне с детства говорила мама. Чимин на мгновение осекается, прерванный тем, как его собственный голос ломко искажается от сдерживаемых слез. И когда он вдруг моргает, потерянно и беззащитно, а с его ресниц по щекам тут же сбегают две мокрые дорожки, Юнги не выдерживает. Скатывается с кровати, переступает через кучи белья и, устроившись рядом, осторожно укладывает теплую ладонь Чимину между лопаток. А затем, не встретив никакого сопротивления, начинает слабо, бережно поглаживать, не решаясь вторгаться в чужое личное пространство сильнее. Чимин, что чрезвычайно Юнги радует, под его рукой не напрягается совсем – наоборот, словно даже расслабляется; позволяет себе стечь ниже, лишившись вмиг своего железного каркаса в позвоночнике. Юнги гладит чуть смелее, Чимин тянется вытереть слезы рукавом. - Когда я понял, что никогда больше не смогу вернуться к той форме, в которой был, я просто сдался, - вновь заговаривает Чимин хрипло. – Остался с ним. И только с ним спал почти два с половиной года. Он даже... начал относиться ко мне по-другому, когда увидел, что я не собираюсь от него сбегать. Кормил меня хорошо. Одежду покупал. Телек поставил в квартире, чтобы мне не скучно было без него целыми днями. Научил меня собирать и разбирать винтовку. И ножи метать. Юнги тут же откидывает на несколько недель назад – к тому самому февральскому дню, когда они встретились впервые. Когда, очевидно, сама судьба решила, что одной поломанной душе в этой богом забытой дыре страшно не хватает другой. К ножу, порхающему бабочкой в чужих пальцах. К той идиотской шутке про профессионального убийцу. Боже, и кто тогда разрешил ему открыть рот. - Ты ведь не... – начинает Юнги ровно, на что Чимин мрачно посмеивается. - Не буду скрывать, я подумывал, - признается он спокойно. – Правда я так и не понял, к чему склонялся больше: убить его или себя. Но ни на что из этого я так и не решился. И хорошо, наверное, что не решился. К его смерти я не имею никакого отношения. Как я и сказал, его добил цирроз. - Почему ты не уехал? – хмурится Юнги. - Это... сложнее, чем кажется, - расплывчато отвечает Чимин. - Ты бы вообще хотел вернуться обратно в столицу? – интересуется Юнги мягко, и Чимин в ответ тянет слабую тень улыбки. - Там больше возможностей, - кивает он. – Думаю, даже с травмой я мог бы устроиться в какой-нибудь фитнес-клуб. Может, даже переквалифицироваться в инструктора по йоге. Мне не запрещены физические упражнения, я просто не могу танцевать из-за неправильной техники. Даже если не получится, устроиться можно куда угодно. А здесь... меня даже в придорожную кафешку не взяли, потому что шлюх никто не уважает. Так что я просто... делаю то, что умею. Не хочется, чтобы меня выселили из квартиры за неуплату. Юнги задумчиво кружит пальцем у Чимина вдоль позвоночника. Чего-то в его рассказе все равно не хватает. Какой-то маленькой детали – последнего пазла, который окончательно раскроет мотивы Чимина, отчего-то нежелающего покидать город, что причинил ему так много боли. - Тебе не хватает денег, чтобы уехать? – спрашивает он прямо и тут же получает в ответ утомленный вздох. - Дело не только в деньгах, - признается Чимин неохотно. – Хотя и в них тоже. Неважно. Тебя это не касается, Юнги. Но спасибо, что выслушал. - Я могу помочь, - в конце концов произносит Юнги то, что так хотел донести до него, начиная еще со второй недели их знакомства. Теперь, когда он точно знает, что помощь Чимину явно необходима. Однако сам Чимин так, по всей видимости, не думает. - Нет, - твердо отсекает он. – Не стоит. Ну что же, - думает про себя Юнги с сожалением, - вероятно, просто еще не время. Чимин по-прежнему может не доверять ему, и оно совершенно не удивительно с его-то опытом в анамнезе. Ничего. Юнги попробует позже. - Ты завтракал? – интересуется он, убирая руку с чужой спины. Чимин тут же ежится, словно недовольный потерей тепла от широкой ладони, и переводит на Юнги смущенный взгляд, явно не ожидая от него такого вопроса. - Нет, - качает он головой. Юнги со вздохом выползает из образовавшегося между кучами пространства. - Почему? – уточняет он на пути к холодильнику. – Ты ведь не на вызов шел. - Да не успел просто, - застенчиво комментирует Чимин. С заливистой мелодией машинка завершает первый цикл стирки как раз в тот момент, когда Юнги разбивает на сковородку четвертое яйцо.

***

Пятью днями позже, когда Юнги уже почти перестает думать о том тяжелом, грузном разговоре, так надолго и безвылазно поселившемся в его голове, Чимин вываливает на него новый повод для коллективной рефлексии. И закономерность, с которой их отношения из неподдающихся логике перерастают в еще более неподдающиеся логике, внезапно рождает парадокс. Потому что позиция «меня это не касается», которая изначально должна была расставить между ними границы, каким-то образом приводит Юнги к тому, что теперь его касается все, и даже больше. Очевидно, именно поэтому вместо того, чтобы пойти к себе домой, Чимин в этот день выбирает его комнату – то ли чтобы не оставаться с самим собой наедине, то ли черт его знает почему еще. - Если тебе нужен душ, он в конце коридора, - невозмутимо сообщает Юнги, открыв перед ним дверь. Чимин, весь блестящий и сладко пахнущий парфюмом, словно чье-то любовное письмо, вопреки сему эпатажу, хмуро сдвигает к переносице брови. - Мне нужно ружье, заряженное дробью, а не душ, - признается он недовольно и кивает в сторону комнаты. – Пустишь? Или в блестках нельзя? - Считаешь, меня могут напугать блестки? – фыркает Юнги, отходя с прохода, чтобы впустить Чимина внутрь. - Спасибо, - вздыхает тот и юркает в комнату, отчего-то прихрамывая сегодня сильнее обычного. В полной тишине Юнги почти флегматично наблюдает за тем, как Чимин стягивает с себя куртку, осыпаясь на пол мелким шиммером, как только что купленный новогодний шарик. Под слоем верхней одежды на нем сегодня обнаруживается темная велюровая блуза, распахнутая до минимальной отметки приличия, и даже там – в глубине треугольного выреза – гладкая кожа его груди сияет, словно снег на солнце. - Дашь потом пылесос? – спрашивает Чимин, глядя себе под ноги – туда, где образовавшаяся кучка блесток уже успела покрыть палас; и Юнги, маскируя кашлем смех, как всегда отворачивается закрыть за ним дверь. В обычные дни вне своего расписания Чимин приходит крайне редко. Вернее будет сказать – почти никогда. Пока что единственным за последнее время исключением для них как раз стало прошедшее воскресенье – тот самый злополучный день стирки, когда прийти Чимина вынудила оказия с машинкой. Что вынудило его прийти сегодня, кроме скверного настроения и причудливого образа, для Юнги пока что остается большой загадкой, ведь виделись они буквально вчера. Вместе готовили свиной суп в уютной тишине, а потом до позднего вечера переговаривались о чем-то неважном. - Есть вчерашний суп, - вставляет Юнги между делом, пока Чимин осторожно, стараясь не оставить после себя следов больше, чем уже оставил, занимает свое место за обеденным столом. – Греть? - Грей, - кивает тот благосклонно. Не ожидавший в этот вечер гостей, сам Юнги успел поужинать еще двумя часами ранее, поэтому кастрюльку на огонь ставит маленькую, рассчитанную на порцию лишь для одного человека, а себе, пока суп греется, делает кофе. - Ну, - неловко откашливается Чимин, когда Юнги присоединяется к нему за столом. – Это не самое странное, что со мной было. - А что было самым странным? – тут же спрашивает Юнги, почти сразу, впрочем, об этом пожалев. Возможно, ему не так уж сильно хочется знать ответ. Однако Чимин уже задумчиво поджимает губы, прежде чем выдать: - На лицо однажды мочились. Юнги на это медленно кивает. Хорошо все-таки, что он поел заранее. - И как оно? – уточняет он деликатно. - Тепло, мокро, пахнет аммиаком, - перечисляет Чимин так невозмутимо, словно цитирует учебник по анатомии. Юнги несколько раз глупо моргает. - Я имел в виду ощущения. - А, - смущенно отзывается Чимин, хватаясь за ложку. – Странно. Немного унизительно. Повторять бы не хотелось. Но по крайней мере не больно. А затем опускает голову и набрасывается на суп с таким пылом, словно ждал этого момента весь этот длинный нескончаемый день. Заглатывает картошку, почти не жуя, почему-то оставляет мясо на конец трапезы, а потом, закончив с бульоном, еще какое-то время голодно обсасывает хрящи. - Там еще полкастрюли, - сообщает Юнги мягко, размышляя над тем, ест ли вообще Чимин в те дни, когда они не видятся. – Давай еще погрею. - Нет, не нужно, спасибо, - качает Чимин головой и, когда Юнги уже тянется забрать у него пустую тарелку, сам поднимается с ней к раковине. С волос, вслед за его неровным шагом, на пол ожидаемо летят блестки, и Юнги, не сдержав иррационального веселья, фыркает прямо в кружку. - Итак, - начинает он деловито. – Хочешь обсудить, почему ты выглядишь так, будто случайно упал в чан с волшебной пыльцой? Чимин, что в этот момент берется намылить тарелку, словно капризное дитя, в ответ несчастно хнычет. - Тяжелый клиент, - делится он коротко. - А заказ был на фею Динь-Динь, я правильно понимаю? – щурится Юнги любопытно, наблюдая за тем, как Чимин закручивает вентили и встряхивает мокрыми руками над раковиной, прежде чем вернуться на свой стул. - Нет, - вздыхает он снисходительно и тут же смущенно розовеет щеками. – Я... танцевал. - О, - удивленно вздергивает Юнги брови. - В общем, я подумал над твоими словами, - начинает Чимин торопливо и чуточку нервно, словно пытаясь оправдаться. – Даже больше над своими, честно говоря, но это ты меня к ним подвел. Я подумал... Может, если я не могу профессионально заниматься танцами, я ведь все еще в достаточно хорошей форме, чтобы иногда брать такие заказы... ну, без интима. Как... как приватный танец, знаешь? - Я понял, - кивает Юнги ободряюще. – И как прошло? - Нога разболелась, - уныло откликается Чимин, впрочем тут же отмахиваясь: – Но это наверняка из-за отсутствия практики. Если я буду больше тренироваться... - То нога будет болеть сильнее, Чимин, - осторожно продолжает за него Юнги. Как бы отчаянно ему ни хотелось верить в возможности Чимина к дальнейшей реабилитации, восемь операций и утекшие с тех пор три с половиной года, к сожалению, никаких положительных прогнозов за собой не несут. Что, если боли усилятся, начнут снедать по ночам, вызовут судороги или онемение? - Я просто пытаюсь найти хоть какую-то альтернативу, - признается Чимин в ответ. Тоска в его голосе настолько слышна и понятна, что Юнги в очередной раз прикусывает язык, останавливая себя от предложения помощи. Вероятнее всего, как и в прошлый раз, она будет воспринята в штыки – как нежеланная, снисходительная подачка; барственный акт жалости. И хотя искреннее желание Юнги помочь как раз им и не является, Чимину это еще попробуй докажи. Поэтому все, что в итоге Юнги решает сделать в этой ситуации на данный момент, это заставить Чимина улыбнуться. И выдает первое, что приходит в голову: - Я слышал, можно продавать использованные трусики в японские магазины для взрослых. У тебя их как раз целая куча. Чимин тут же вскидывает на него широко распахнутые глаза. Несколько секунд просто растерянно перемещает взгляд по его лицу, словно пытаясь до конца осознать сказанное, а затем внезапно заливается смехом – в первый раз на памяти Юнги не нервным и не сдержанным, а самым настоящим заливистым хохотом. Юным, полным жизни, каким-то даже по-мальчишески очаровательным. И давным-давно взявший за привычку дурное правило приуменьшать эмоции на выходе, Юнги, глядя на Чимина в этот раз, отчего-то не может сдержать лезущую изнутри широкую улыбку. - Уже представляю, как охрана на пропускном пункте, проверяя содержимое моей посылки, желает мне хорошего дня и запирает в изоляторе на трое суток, - весело комментирует Чимин, отсмеявшись. - А мою сумку, когда я выезжаю из города, они не проверяют, - говорит Юнги между делом, на что Чимин снова хихикает. - Неужели тебе так мало платят на твоем секретном объекте, что ты хочешь вписаться в бизнес по продаже моих трусов? – приподнимает он бровь. - В жизни ничего нельзя исключать, - посмеивается Юнги, пытаясь поймать вечно ускользающий от него взгляд Чимина. А когда все-таки ловит, серьезно добавляет: – Я не шучу. Для тех, кто встречает рассвет, рано или поздно наступает закат. Как и наоборот, Чимин. И если до этого момента улыбку, что осадочным эффектом от смеха задержалась у Чимина на губах, можно было назвать веселой, то сразу после этих слов никакого другого описания, кроме «нежной», не приходит Юнги на ум. Что-то такое вновь появляется в чужих глазах – как те интерес и благодарность, которые Юнги уже множество раз за Чимином наблюдал, но словно... мягче. И вместе с тем – сильнее. Настолько, что у Юнги от этого взгляда щекотно жжется в груди, и вроде хочется прекратить это чувство, чтобы себя не мучить, а вроде и потерять его смерти подобно. Однако возникшая между ними магия в итоге рушится вовсе не из-за Юнги, а из-за того, что Чимин, кажется, неожиданно даже для самого себя, вдруг оглушительно чихает. - Ох, - стонет он страдальчески. – Блестка в нос попала. - А это вообще... обязательно для танцев? – уточняет Юнги чуть сконфуженно, все еще отходя от позабытого чувства, жарко кольнувшего грудь. - Нет, говорю же, клиент просто тяжелый, - морщится Чимин. – Заставил меня обмазываться этой херней. Сказал, его заводит, когда «танец оставляет на теле траекторию». Я пока до тебя шел, чихнул раз восемьсот. - Может, все-таки душ, - предлагает Юнги снова, на что Чимин вздыхает. - Да у меня все равно с собой нет чистой одежды, а эта изнутри вся в блестках. - Я одолжу, - жмет Юнги плечами, стараясь не слишком воодушевляться, когда Чимин смотрит на него с надеждой, как какой-то голодный щенок. - Правда? - Конечно. Понимал ли Юнги, какого масштаба катастрофа его ждет лишь спустя полчаса после принятия этого решения? Вряд ли. Скорее нет, чем да. Поэтому, когда Чимин возвращается в его комнату после душа, раскрасневшийся, с зачесанными назад влажными волосами и в его, блять, одежде, Юнги просто закрывает глаза. Совершенно не заботясь о том, что подумает об этом Чимин. И судя по маленькой улыбочке, которую Юнги видит, когда все-таки на него смотрит, Чимин думает о нем именно то, что и происходит. Впрочем и отомщенным Юнги себя чувствует довольно скоро. Когда в правильный момент косит на Чимина взгляд и внезапно ловит его на том, как он принюхивается к вороту надетой на него футболки. Футболки, которая принадлежит Юнги. Разумеется, ничего, кроме запаха порошка, он там не обнаружит, но сам факт того, что он вообще пытается, внезапно кружит Юнги голову. - Спасибо, - в какой-то момент вечера улыбается Чимин, лежа на животе поперек его кровати. – За одежду, и все такое. Я это ценю. - Никаких проблем, - кивает Юнги, а потом нарочито невозмутимо бросает: – Если тебе нужна помощь, Чимин. В любое время. Чимин в ответ только поджимает губы и опускает взгляд в телефон. Помощи он не просит. Но, по крайней мере, на этот раз не говорит «нет».

***

Проходит еще по меньшей мере неделя, прежде чем Юнги выносит фатальный для себя вердикт. Вслух он его не произносит, Чимину он в нем не признается, себе – тем более. Но это почему-то совершенно не помогает ему воздержаться от всех тех глупостей, из-за которых их – неподдающиеся логике – отношения с Чимином стремительно движутся к чему-то, что все-таки поддается. Хотя в логике ли тут дело? - Я тебя вроде кормлю, - начинает Юнги в один из тех дней, когда Чимин вновь заявляется к нему в этой кошмарной майке, через которую можно с легкостью пересчитать каждое его ребро. – Почему ты совсем не поправляешься? Чимин в ответ на его претензии даже не утруждается оторвать голову от своего занятия. С босыми ногами на одеяле, растрепанный и хорошенький, весь в белом, как какой-то порочный ангел – он занимается тем, что подтачивает и без того короткие бесцветные ногти пилочкой, которую сам с собой и принес. Очевидно, потому что дома без присутствия Юнги в своем пространстве ему этим заниматься скучно. - Надо, чтобы поправился? – рассеянно отзывается на его вопрос Чимин. - Надо, чтобы тебя хотя бы ветром не сносило, - с готовностью дает Юнги ответ, который Чимином сразу же невозмутимо парируется: - А меня и не сносит. - Даже меня временами сносит, - настаивает Юнги. – На горе какие-то аномальные ветра. Чимин шустро сдувает пыль с ногтей и мило улыбается. - А я на гору не хожу, - возражает он. – Там же только военная база, мне там делать нечего. - И что теперь, совсем прозрачным стать? – не сдается Юнги, чем заслуживает от Чимина снисходительный взгляд. - Мне нужно держать форму, - объясняет он, словно несмышленому ребенку. - Ты будешь в форме, если наберешь килограмм пять, - вздыхает Юнги негромко, просто в качестве последней попытки, но в итоге лишь устало отмахивается. – Ладно, сам разберешься, не маленький уже. - Не обижайся пожалуйста, - просит Чимин мягко, вновь посылая ему взгляд. – Наверное, я не могу набрать вес, потому что часто не успеваю поесть в течение дня, а ужины я обычно пропускаю, если только по вечерам не гощу у тебя. Юнги – не дурак. Безусловно, догадаться, почему Чимин в большинстве своем игнорирует вечерние приемы пищи – совсем несложно. Уж к своему возрасту опыта анального секса Юнги успел почерпнуть достаточно, причем в обеих позициях одинаково, так что нежелание Чимина иметь дело с грязными последствиями вполне закономерно. Особенно, когда речь идет не о внезапной страсти между влюбленными, а о запланированном коммерческом – если гуманно будет так выразиться – мероприятии. Чимину важно сохранить лицо, важно получить хороший отзыв и – что самое ключевое – оплату за свою работу. Юнги все это понимает, правда. Но учитывая, что за последнюю неделю у Чимина не было ни одного заказа, связанного с интимом, разве сложно было бы с его стороны добавить легкий ужин в свой рацион? Или хотя бы не забывать обедать. Впрочем, даже дожми его Юнги сейчас до небрежного обещания рационализировать свое питание, никаких гарантий того, что Чимин действительно начнет это делать, оно не даст. Поэтому действовать Юнги решает чуть более тонко. Ну, по крайней мере, настолько тонко, насколько он умеет. - Значит, гости почаще, - рубит он с плеча... настолько тонко, насколько, собственно, умеет. Чимин, впрочем, по всей видимости, тоже не большой любитель тонких материй, потому что на предложение Юнги сразу же заинтересованно поднимает голову. - Ты приглашаешь? – уточняет он осторожно. - Тебе разве нужно мое приглашение? – дразнится Юнги, на что Чимин как-то скромно дергает плечом. - Ну, совсем наглеть-то я не собирался, - объясняется он. – Я ведь и так прихожу через день. Но если ты приглашаешь меня быть твоим гостем каждый день... - Приглашаю, - перебивает его Юнги, и Чимин вдруг резко опускает взгляд, будто боясь вновь столкнуться с ним глазами. Щеки его очаровательно розовеют, а губы трогает небольшая, но очень милая улыбка, словно он одновременно смущен и до безумия доволен. - Хорошо, - говорит Чимин невинно. – Я принимаю твое приглашение. - Славно, - кивает Юнги со смешком, а затем щурится в его сторону. – Будешь чай? Чимин тут же подвисает с пилкой в руке, замерев разом, как замирают игрушки с медным ключиком на спине, когда у них заканчивается завод. Нахмурившись, поднимает взгляд и смотрит так растерянно, будто Юнги предложил ему не чай, а как минимум улететь в Париж на частном самолете. - У тебя ведь не было чая, - неуверенно произносит он. – Ты его не пьешь. Юнги отводит глаза. А затем и вовсе отворачивается к чайнику – щелкает пальцем по кнопке, цепляет пузатую чашку с подставки и тянется к верхней полке за нераспечатанной коробкой чая. Он пакетированный, самый простой, байховый – ничего особенного. - Купил, - коротко отвечает Юнги, и Чимин за его спиной издает какой-то смущенный звук, если честно, больше похожий на тихое мяуканье, чем на что-то человеческое. Но когда Юнги все-таки оборачивается проверить его через плечо, Чимин молча смотрит на него с болезненной нежностью. - Что? – резко охрипшим голосом спрашивает Юнги. Чимин мгновенно опускает взгляд на забытую пилочку в руке. - Нет, ничего, - качает он головой. А Юнги с колотящимся где-то в горле сердцем возвращается к завариванию чая, понимая, что вердикт его фатален, но справедлив. Теперь в этом сомнений точно нет.

***

Следующие пару недель не приводят ни к чему однозначному ни их странные – по-прежнему нелогичные – отношения в целом, ни Юнги с его разрушительными мыслями в частности. Разве что стоит упомянуть: Чимин теперь действительно приходит каждый день. Вечерами по будням и поздним утром воскресенья. Хотя будь его воля, он наверняка приходил бы с рассветом и добирал свои часы сна у Юнги в постели. И если быть до конца откровенным, решись вдруг Чимин на такую авантюру, Юнги не сказал бы ему ни слова. Однако, если кого и приводят эти пару недель к чему-то конкретному, то только самого Чимина. И приводят к тому, что он вдруг стремительно и неотвратимо меняет вектор своей работы, оправдывая этот шаг исключительно собственным комфортом. Судя по всему, во время того давнего разговора у Чимина в голове что-то щелкнуло – может, из-за чего-то, что было произнесено вслух; может, как раз из-за того, что не было. Может, вообще из-за чего-то другого, черт его знает. И это, с одной стороны, Юнги не может не радовать, а с другой – не подвергнуть такой «комфорт» сомнению было бы наивным. Потому что боли, как он и предполагал, действительно усилились. Чимин в этом не признается, он вообще предпочитает замалчивать все, что по его мнению не является «позитивными изменениями». Но Юнги, спасибо профессиональной сноровке, и без его признаний это замечает. По усугубившейся хромоте, по странной бледности, по несвойственным его золотой коже кругам под глазами. Чимин становится дерганее, печальнее, задумчивее, но на осторожные попытки поговорить об этом только отмахивается. В конце концов, на исходе второй недели, Юнги признается себе, что то неясное волнение, которое он испытывал все это время, это ничто иное, как беспокойство за Чимина. И пока он придумывает, каким образом может повлиять на ситуацию, кроме как пристегнуть Чимина к батарее, все без его ведома меняет ровно один случай. Этим же вечером, когда позднее обычного он распахивает перед Чимином дверь. Тот на мгновение замирает у порога – испуганный, продрогший лишь в одной летучей блузе без куртки, красный от весеннего мороза и губной помады, размазанной по лицу; а затем вдруг валится Юнги в объятия со сдавленным, страшным рыданием. - Все хорошо, - шепчет он тут же, прижав Чимина к себе теснее, и пытается скорее отвести от двери, чтобы ее захлопнуть. – Все хорошо, ты в безопасности. Слышишь? Чимин в его руках, судя по всему, либо не слышит, либо так не считает. Он не просто дрожит от слез – его тело трясет, истерически колотит то ли в рыданиях, то ли в ознобе, судя по тому, какая холодная у него на ощупь кожа под блузкой. Юнги сначала быстро и с нажимом растирает его спину, стараясь хоть чуть-чуть отогреть, а потом тянет в сторону кровати. Опускает его, послушного и не сопротивляющегося, на постель и кутает в одеяло с головой, обнимая поверх толстого синтепона. - Все хорошо, - продолжает он медленно, раскачивая Чимина в своих объятиях. – Тебя здесь никто не тронет. - М-меня и н-не... тронули, - стуча зубами, признается тот. – Н-не успели. Я у-убежал. - Умница, - кивает Юнги, с накатившим облегчением прикрыв глаза, и чувствует, как Чимин сам жмется к нему ближе, словно ища утешения. – Скажешь мне? Вызов, на который ты ходил. Это был... приватный танец? - Н-нет, - выдавливает Чимин в ответ и, уткнувшись ему в грудь, снова заливается слезами. – Прости-и... На мгновение оторопев, Юнги чуть отстраняется, чтобы заглянуть Чимину в глаза, однако тот упрямо сжимается, прячет лицо в одеяле и все никак не перестает дрожать. - Почему ты извиняешься передо мной? - Я же... я же б-больше не хотел, - плачет Чимин, мотая головой. – Чтобы т-ты... чтобы мы... ну. А танцы... м-мало приносят, и мне не х-хватило на аренду, и я... Реш-шил еще один р-раз... А т-там... Я больше н-не могу так, Юнги-и... - Так, - останавливает его Юнги, силой приподнимая его голову к себе за подбородок. Помимо помады у Чимина на лице еще оказывается размазана тушь, которую Юнги сразу за всей этой истерикой не разглядел. Тушь смешалась со слезами, сбежала черными дорожками по щекам вниз и склеила ресницы мокрыми стрелками. Юнги, глядя на эту картину, обеспокоенно вздыхает, но все же продолжает: - Мне нужно, чтобы ты сейчас ответил на один вопрос. Хорошо? И Чимин, весь скривившийся от сдерживаемых, рвущихся из него бесконтрольно рыданий, быстро-быстро кивает. - Тебе нужна моя помощь? – в очередной раз спрашивает Юнги, затаив дыхание, однако Чимин в ответ вновь упорно молчит. Юнги нетерпеливо прижимается ближе, возвращает его в свои объятия и почти умоляюще шепчет ему в висок: – Один раз. Скажи мне, что она нужна тебе, хотя бы один раз. Я не смогу помочь, пока ты этого не захочешь. Пожалуйста. - Да, - вдруг выдавливает Чимин ломко. – Нужна. - Хорошо, - выдыхает Юнги. – Иди сюда. Поплачь, сколько тебе требуется. Не сдерживайся. Чимин послушно падает с ним на подушки. Он все еще в обуви – не снял сапоги в общем коридоре, – пачкает простынь мокрым песком, застрявшим в рисунке подошвы, но Юнги это сейчас волнует меньше всего на свете. Он, забравшись ладонью под одеяло, успокаивающе гладит Чимина по дрожащей спине. Сжимает ледяные, так и не отогревшиеся пальцы в своих, а затем поднимается ими к чужому лицу, чтобы убрать с глаз налипшую челку. Чимин плачет еще долго. Уже не навзрыд, но продолжает тихонько подвывать без остановки, размазывая по лицу слезы вместе с потекшей косметикой. А когда в конечном итоге замолкает, не спешит шевелиться. Только безэмоционально пялится Юнги в грудь, словно вместе со слезами в нем закончились и все остававшиеся силы. - Лежи, - тихо советует Юнги, приподнимаясь. Чимин вяло протестует, но с места двигаться даже не пытается. – Я сейчас. Обратно в кровать он возвращается уже с полотенцем, смоченным теплой водой, и бережно ведет им Чимину по лицу, вынуждая устало прикрыть глаза. Смывает тушь и с ресниц, и ту, что утекла слезами к подбородку. С трудом, но все-таки оттирает красную помаду – густую и неожиданно стойкую, как гуталин. Область вокруг рта от нее у Чимина остается темно-розовой, и Юнги невольно улыбается, нежно поглаживая его сухими пальцами вдоль переносицы. Красивый. Даже так. - Можешь остаться у меня, - говорит он негромко. Чимин в ответ на это сначала озадаченно моргает, по-видимому пытаясь осознать значение слов, а потом хмурится: - Сегодня? - И сегодня тоже, - кивает Юнги, успокаивающе кружа пальцем по его лбу. Взгляд Чимина слегка проясняется. - Ты серьезно? – спрашивает он уже совершенно другим тоном. - Да ты у меня и так почти живешь, - посмеивается Юнги. – Разве что только не ночуешь. Не нужно будет платить аренду. А через неделю мне отдадут ту квартиру. Там места побольше, на двоих точно хватит. - А потом? – сомневается Чимин. – Что будет в следующем январе, когда ты уедешь? - Увезу тебя в столицу, - отвечает Юнги невозмутимо, на что Чимин в ответ вдруг как-то виновато морщит лицо. - У меня... – нерешительно начинает он, отводя взгляд. – У меня выезд закрыт. С тех пор, как я... - Я знаю, - кивает Юнги и примирительно гладит Чимина по удивленно вздернутой брови. – Догадался. Потом пробил тебя, когда ты рассказал про того генерала. Ничего. Это решаемо. - Решаемо, - эхом отзывается Чимин, а затем опять кривит брови в новом приступе слез, и Юнги вмиг притягивает его к себе, чтобы беззвучно прижаться губами ко лбу. – А я так долго пытался, и ничего... - Я помогу, - шепчет он в обещании. - А потом? – вновь спрашивает Чимин, вскидывая на него глаза. - Потом? – повторяет Юнги с улыбкой. – Потом решать тебе. Сам говорил, в столице возможностей больше. И на мгновение, когда Чимин опускает взгляд, он выглядит смущенно, словно между ними еще остались вещи, в которых ему стыдно признаться, несмотря на то, что пространство для секретов почти кончилось. Юнги вспоминает его заполошные «чтобы ты... чтобы мы» и любопытно щурится. - Я имел в виду, - начинает Чимин неловко. – Что будет с нами? Просто разойдемся по разным углам города? - А чего бы ты хотел? – подводит его к конкретике Юнги, на что Чимин чуточку раздраженно вздыхает. - Я не знаю, - признается он и вдруг взрывается: – Просто... моя жизнь никогда не зависела от моих решений, понимаешь? Меня отдали в балетную школу и сказали «танцуй». И я танцевал. Мне сказали: «соглашайся, если кто-то богатый предложит тебе свое покровительство», и я согласился. Меня убедили в том, что единственная вещь, которая у меня получается хорошо, это принимать в себя член. И я поверил. А потом появляешься ты. И говоришь: «решать тебе, Чимин», «все зависит от твоего решения, Чимин». Юнги, да я в ужасе от одной только мысли, что я могу сделать что-то неправильно. - Но ты ведь принял решение, - мягко замечает Юнги, чем заслуживает от Чимина недоуменный взгляд. – Помнишь, я сказал: «хочешь – иди, хочешь – оставайся». Ты остался. - Это не одно и то же, - упрямо качает Чимин головой. - То же самое, - убеждает его Юнги. – Но в этот раз у тебя есть еще восемь месяцев, чтобы подумать, прежде чем мы отсюда уедем. - Что, если я захочу остаться с тобой? – кусает Чимин губы в нерешительности. - Значит, останешься со мной? – как само собой разумеющееся, говорит Юнги. - Почему? – недоумевает Чимин. – Почему ты так свободно предлагаешь мне такие вещи... - Потому что ты мне нравишься, - легко слетает с губ Юнги признание, которым до этого момента он не делился даже сам с собой, и Чимин застывает, глядя на него широко распахнутыми глазами. – Не стану врать, я сильно к тебе привязался. И... мне бы не хотелось, чтобы ты уходил. Вообще. Но я не могу не дать тебе этот выбор. Не могу решить за тебя. Взгляд Чимина вновь становится влажным. Однако слез больше не проливается. - Я могу дать тебе ответ позже? – спрашивает он шепотом. Юнги кивает, елозя щекой по подушке. - Разумеется. - Но, - вставляет Чимин быстро, нервно облизывая губы. – Если я все-таки захочу просто затеряться где-нибудь в столице без тебя, ты все равно поможешь мне выбраться отсюда? - Да, - говорит Юнги твердо. Врать Чимину у него причин нет, как и не помогать ему в случае отказа. Чимин прошел здесь войну. Собственную бойню с монстром, и выжил – а затем продолжил выживать каждый день после. Минимум того, что Юнги может для него сделать, это вывезти из города, ставшего для него тюрьмой. - Я никогда не встречал никого, похожего на тебя, - вдруг делится с ним Чимин доверительно. - Значит, ты встречал на своем пути слишком мало честных людей, - делает Юнги вывод. – Во мне нет ничего особенного. - Есть, - настаивает Чимин, и Юнги улыбается, не решаясь спорить. Еще какое-то время они лежат в обнимку без посторонних дум. Юнги играется с его пушистыми волосами, дразнит мягкую мочку уха, оглаживает опухшую от слез щеку, пока с улыбкой не отмечает новую для себя деталь. Чимин всегда гладко выбрит – идеально настолько, что временами казалось, будто щетина на его юном нежном лице и вовсе пробиться не способна. Однако ничтожное расстояние, что осталось между ними сегодня, в конце концов, позволяет рассмотреть редкие точки у него на подбородке. И Юнги, подстегиваемый собственным интересом, тут же тянется их потрогать. Чимин, правда, его прикосновение, судя по всему, расценивает как-то иначе, потому что, как только рука Юнги касается его лица, он словно просыпается. Как был в одеяле, неожиданно приподнимается на локте и теперь весь, грузный как скала, нависает сверху. А затем шепчет: - Спасибо. И склоняется к Юнги так близко, что почти касается его губ своими – коснулся бы, если бы не остановивший его палец. - Что ты делаешь? – спрашивает Юнги, не дав себя поцеловать. Чимин сразу же сконфуженно отстраняется. - Я... – теряется он. – Хотел тебя поблагодарить. - Простого «спасибо» было бы достаточно, - объясняет Юнги мягко и наблюдает, как краска стыда заливает лицо напротив. - О, ладно, - смущенно выдает Чимин, а потом еще с минуту слегка хаотично пытается выбраться из заточившего его в кокон одеяла. – Извини пожалуйста. Может быть, я неправильно тебя понял. Наверное, я все же лучше пойду, вернусь завтра или... - Куда ты собрался? – ловит его Юнги объятием поперек живота, когда Чимин уже активно сползает с кровати. Пойманный, тот растерянно замирает. - Ты ведь сам... - Чимин, ты хотел поблагодарить меня или поцеловать? – уточняет Юнги, укладывая подбородок ему на плечо, и Чимин сразу же поворачивает к нему голову. - Второе, - шепчет он смущенно. - Тогда я не против, - фыркает Юнги, притираясь к его щеке носом. – Останься. Иди ко мне. И Чимин тут же, словно бескостный осьминог, перекручивается в его объятиях, оборачивается к нему сразу всем корпусом и льнет в руки, обнимает сам – за шею, за плечи. И когда Юнги тянет его к себе на колени, с готовностью заползает, устроившись задницей на чужих бедрах. Юнги дает себе еще секунду на то, чтобы огладить стройные бока за тонкой тканью блузы, а затем Чимин, краснея щеками уже вовсе не от стыда, нетерпеливо припадает к его губам. Вот так, на исходе второй недели, после долгого заката, в конце концов, наступает рассвет.

***

Впрочем с неожиданными трудностями, так скоро настигшими их – по-прежнему никак не обозначенные – отношения, Юнги сталкивается уже на следующее утро. Выныривая из сладких грез толчками, еще хватаясь за последние остатки сна, Юнги жмется к ближайшему источнику тепла. Обвивает руками, ведет носом там, где терпко пахнет горячей кожей, и рассеянно, не слишком настойчиво толкается в это тепло бедрами. Приятное трение вяжет узел внизу живота, и Юнги, не желая расставаться с нежной истомой, толкается вновь. А потом еще парочку раз. И лишь после этого – краем сознания, отвечающим, видимо, за привычки просыпаться по утрам, - Юнги заставляет себя приоткрыть глаза. И тут же откатывается на другой конец кровати, обнаружив в своих руках такого же сонного, теплого Чимина. Тот лежит, едва дыша, и Юнги за свое подростковое поведение тут же ощущает стыд. - Блять, - хрипло шепчет он, потирая лицо. – Прости, Чимин. Я был немного... не в себе. - Все хорошо, - отзывается Чимин сипло – видимо, со сна. – Я не в обиде. Юнги, окончательно скатываясь с кровати, виновато морщится. Ладно, в служебной квартире в будущем они уж как-нибудь разойдутся: там две комнаты, не считая отдельной кухни, есть кровать в спальне, которую Юнги, скорее всего, и отдаст Чимину, и диван в гостиной, который он сам и займет. Но вот что им делать здесь – в узком пространстве полуторной кровати – еще целую неделю. - Я постараюсь это контролировать, - обещает он на полном серьезе, и Чимин, садясь в кровати, наконец смотрит на него с очаровательным розовым румянцем на щеках. - Все нормально, Юнги, - заверяет он, а затем осторожно фыркает: – Я уже сталкивался с мужским возбуждением очень много раз. Ты меня таким не смутишь. - Не сравнивай такие вещи, - морщится Юнги. - Я просто имел в виду, - сам себя поправляет Чимин. – Я тебе доверяю. Когда это ты, все в порядке. Правда. Возможно, мне было даже приятно. И Юнги почти ему верит. Почти. Ровно до того момента, пока Чимин, устав с ним спорить, не поднимается с постели, а Юнги не прослеживает взглядом туда, где у молодого мужчины, которому только что... «было приятно», по утрам обычно видны последствия. И нет. Даже сквозь тонкую ткань серых брифов никакого возбуждения у Чимина не проглядывается. Даже самого легкого. Юнги почти сразу отворачивается. А вечером, вернувшись домой после целого – очередного – дня, полного рефлексий, он делает то единственное логичное, что в конечном итоге приходит ему в голову. Достает из-за шкафа пыльный спальный мешок. - Юнги, - строго зовет его Чимин уже в ночи, когда после душа забирается под одеяло и не обнаруживает там второго тела. – Это ведь просто маразм какой-то. Ложись в постель. - Мне и здесь очень комфортно, - заверяет его Юнги с пола. – Я спал в этом мешке на голой земле много раз. Он очень мягкий. - Я не сомневаюсь, что он мягкий, - вздыхает Чимин, свесившись с края кровати. – Я просто не понимаю. Ты что, стесняешься своего стояка? Юнги, давно привыкший к темноте, отлично видит осуждение на красивом лице. - Я не стесняюсь, - хмыкает он. – Но я так же не хочу стеснять тебя. - Да с чего ты взял, что стесняешь меня? – несчастно произносит Чимин. - Да с того, что... – начинает Юнги и тут же осекается, не решаясь поднимать эту тему. – Чимин, я не хочу, чтобы ты терпел от меня такие вещи. - Терпел какие вещи? – переспрашивает тот совсем озадаченно, но Юнги остается в своем решении непреклонен. Если Чимину было некомфортно, а сейчас он по какой-то причине – хотя бы из чувства долга к приютившему его человеку – отказывается в этом признаваться, Юнги признается в этом за него сам. - Спи, Чимин, - советует он сухо. – Мне комфортно и в мешке. - Какой-то бред, - расстроено выдыхает Чимин скорее самому себе, чем чтобы его услышал Юнги, и отворачивается, больше не произнеся ни слова. И вот так их – странные, нелогичные, никак не обозначенные – отношения так и не сдвигаются дальше того единственного, со вкусом сладкой тоски, поцелуя.

***

Но разумеется, не сдвигаются они только до тех пор, пока Чимин не решает внести в размеренную жизнь Юнги краски и не устраивает ему эмоциональную встряску со всеми возможными сценариями сюжетной фабулы. А потому, лишь пятью днями позже, когда они уже вдвоем заезжают в служебную квартиру, и Чимин в его отсутствие наводит в их новом жилище уют, вечером между ними случается весьма... занятный диалог. - Что? – начинает его, к своему стыду, именно Юнги. - Ничего, - тут же качает Чимин головой, опуская взгляд в тарелку. Юнги озадаченно хмурится. - Ты ведь только что на меня пялился, - напоминает он мирно. - Я не пялился, - тут же вспыхивает Чимин, и о. Он точно пялился. - Что с ними? – азартно уточняет Юнги, откладывая ложку в сторону, и демонстративно поднимает к лицу руку. Вертит кистью, играет костяшками, заставляя фаланги двигаться волной. – С моими пальцами? Ты на них смотрел. Довольно задумчиво, надо отметить. Чимин со стоном прячет полностью зардевшееся лицо в ладонях. Впрочем, они никак не спасают от позора его милые горящие уши, которые Юнги по-прежнему может наблюдать из-за волос. - Ты меня бесишь, - шепчет Чимин неразборчиво, поднимая в Юнги по-детски задорное веселье. - Что-что? – переспрашивает он. - Ты меня бесишь, - с готовностью повторяет Чимин, но все же отнимает руки от лица, укладывая их на стол перед собой. – Я просто задумался о том, чтобы... Боже, нет. Забудь об этом. - О чем? – упорствует Юнги из любопытства, и Чимин – пылая уже не только лицом, но и шеей с плечами, – со вздохом сдает оборону. - Мне стало интересно, - тихо начинает он. – Даже если я... То есть, конечно, не если, а уже. Короче, если я перестал... ну. - Ну? – подбадривает его Юнги, пока что слабо понимая, к чему Чимин ведет. - Мне стало интересно, насколько я там широкий, - выпаливает тот, словно отрывает пластырь. - Широкий? – вскидывает Юнги брови, и Чимин, будто высвободив из себя самое страшное, уже спокойнее продолжает: - Я проверял сам, но у меня пальцы небольшие, - демонстрирует он аккуратную кисть. Пальцы у него и впрямь тонкие и совсем не длинные, и, насколько Юнги может оценить, не критично, но все же меньше, чем его собственные. – Мне показалось, там просто ужас. Но у тебя пальцы... шире. - Шире, - согласно кивает Юнги, а затем заинтересованно щурится, начиная смутно догадываться. – И ты хочешь, чтобы я... что? Чимин нервно облизывает губы. Заметно ерзает на стуле. - Проверишь, насколько я растянут? И Юнги еще несколько секунд просто молча смотрит на него, на полном серьезе размышляя, не галлюцинирует ли он из-за не до конца устраненной утечки газа в доме. Галлюцинации или нет, слюна во рту набегает вполне реальная. - Ты хочешь, чтобы я вставил в тебя свои пальцы и проверил... насколько ты растянут? – решается уточнить Юнги настолько невозмутимо, насколько ему позволяет ситуация. И Чимин... кивает. Их занятный диалог, который, к своему стыду, начал в конце ужина именно Юнги, в итоге приводит их к тому, что спустя полчаса или около того Чимин, со спущенными под ягодицы домашними штанами, оказывается раскрытой дыркой прямо перед лицом Юнги. - Ну как? – спрашивает тот смущенно, придерживая себя под коленями, чтобы задница не опускалась ниже. – На вид? И Юнги, чувствуя себя, как в начале очень плохого порно, послушно присматривается. На самом деле, там и с первого взгляда было понятно, что Чимин к себе излишне строг и просто придирается к вещам, на которые никто, вероятно, не обратил бы внимания, если бы он сам на них не указал. У него есть легкая припухлость, мышцы входа темно-розовые, а края только самую чуточку приоткрыты – и то, скорее всего, из-за позы; но никакого пролапса, который Юнги успел себе представить после того, как Чимин заявил, что там «полный ужас», даже близко нет. Обычный, аккуратный... симпатичный анус. - Хорошо, - отвечает Юнги, понятия не имея, как правильно сделать комплимент этой части чужого тела. - Хорошо? – переспрашивает Чимин и высовывается из-за собственного бедра с приподнятой бровью. – А как-то поточнее? - Я имею в виду, широким он не выглядит, - объясняет Юнги и вновь сглатывает набежавшую слюну. – Очень симпатичный. Понятное дело, что ты не девственник, но ничего такого. - Да? – сомневается Чимин, и Юнги, бросив на него быстрый взгляд, осторожно касается кольца мышц теплыми чистыми пальцами. То под его прикосновением резко сокращается. – Ох. - Все хорошо? – уточняет он для проформы. - Да, - быстро отвечает Чимин. – Просто не ожидал. Извини, продолжай. Юнги возвращает взгляд ему между ног. Хотя, строго говоря, только между ягодиц, потому что все, что предоставлено ему для обзора, это две округлые половинки, поджатая мошонка с нежным местечком под ней и сфинктер крупным планом. Средним пальцем он кружит по входу, заставляя его расслабиться, другой рукой все-таки дотягивается до местечка под яйцами, вызвав у Чимина довольный вздох, а затем, не давая никому из них времени передумать, надавливает сухой подушечкой на колечко. И то, жадно раскрывшись, сразу всасывает в себя палец до второй фаланги. - Ого, - невольно шепчет Юнги и зажмуривается, чувствуя, как Чимин начинает горячо пульсировать вокруг его пальца. - Что? – взволнованно спрашивает тот. – Все-таки плохо? - Нет, - возражает Юнги, проворачивая ладонь так, чтобы палец смотрел подушечкой вверх. – Очень хорошо. - Правда? – шепчет Чимин, вряд ли действительно желая получить ответ, однако Юнги все равно согласно мычит, пока осторожно двигает пальцем по верхней стенке, впихивая его глубже. И как только доходит до третьей фаланги, Чимин резко вскидывается. – Ох, стой! - Вытащить? – уточняет Юнги, не шевелясь, на что Чимин слабо, но вполне заметно виляет бедрами навстречу. - Нет, наоборот, - отвечает он жарким шепотом. – Останься там. Юнги на пробу проводит пальцем по тому же местечку, которое задел прежде, и Чимин в ответ издает прелестный крошечный горловой стон. - Здесь? – уточняет он, прекрасно зная, что да, здесь, – лишь с целью дать Чимину еще немного поговорить. - Да, - с готовностью отвечает тот. Юнги повторяет движение. Чимин повторяет стон. - Приятно? - Да... Да. Юнги еще несколько раз двигает пальцем, наблюдая за тем, как отзывчиво на каждый его толчок трепещет розовая дырка. Красиво. Даже здесь Чимин чертовски красивый. Однако больше, чем на вид, открывшийся перед ним сейчас, ему хочется взглянуть Чимину в лицо. Насколько сейчас искривлены его брови? Приоткрыт ли рот с влажными розовыми губами? Покраснели ли щеки сильнее обычного? - Сейчас, подожди, - просит Юнги, выходя из него, и Чимин с громким стоном всем телом тянется обратно за пальцем. - Я же сказал, не убирай, - протестует он несчастно, но Юнги уже поднимается с пола, чтобы среди неразобранных до конца вещей найти тюбик лубриканта. - Сухо, - объясняет он коротко. – Не хочу сделать больно. А когда возвращается назад к Чимину, уже не садится на пол, как сидел до этого, а ложится рядом. Опирается на локоть, касается животом руки, а грудью – плеча. Капает смазкой себе на пальцы и, не желая заставлять Чимина больше ждать, возвращает средний туда, где он нужен сейчас сильнее всего. - О, господи, - шепчет Чимин слегка потерянно, когда Юнги медленно, но ритмично задевает его простату каждым своим движением. – Почему ты... почему ты так в этом хорош? - Возможно, потому что я давным-давно не девственник, - фыркает Юнги, целуя его в плечо, и вдруг краем глаза, вскользь, отмечает, что Чимин ни разу еще не пытался коснуться своего члена. Наоборот, зачем-то придерживает резинку штанов таким образом, чтобы к нему вообще было не подобраться. - Это... – задыхается Чимин, вздрагивая всем телом, как от щекотки. – Это вообще не показатель, Юнги... Поверь мне. - Я внимательный любовник? – предполагает Юнги, во все глаза наблюдая за тем, как темные волосы Чимина ореолом разметались по подушке вокруг его головы, вновь делая его похожим на порочного ангела. - Ближе к правде, - рассеянно соглашается тот и вновь испускает стон – негромкий, но низкий, хриплый, что рождается словно из самой грудины, настолько отчаянно он звучит. – Юнги... - Что? – подается он ближе, не прекращая двигать пальцем, и вновь целует – на этот раз в приоткрытый уголок губ. – Что я могу для тебя сделать? - Ты мне нужен, - шепчет Чимин жарко, а затем обхватывает сразу обеими руками с двух сторон от его лица и тянет к себе, целуя сладко, жадно и громко от липких звуков. И лишь отстраняясь от размазанного по дивану удовольствием Чимина, Юнги косится вниз – туда, где все еще двигается его кисть, – и неуверенно замирает. Резинка штанов все-таки съехала вслед за разъехавшимися в стороны ногами, и Юнги наконец видит член, лежащий у Чимина на животе. Абсолютно мягкий. - Эй, - ласково зовет он, касаясь губами чужой щеки. – У тебя совсем не стоит. Я могу подрочить тебе. Чимин тут же распахивает глаза, переводит взгляд ниже и расстроено морщится, расстроенный, очевидно, лишь фактом, что не удержал резинку, а не тем, что его член не эрегирован. - Неважно, - отмахивается он в итоге, обратно падая на диванные подушки. – Оставь его так. Мне нравится. - Но ты совсем мягкий, - сомневается Юнги, и Чимин переводит на него уговаривающий взгляд. - Юнги, правда, - повторяет Чимин и наклоняется, робко бодая его лбом в плечо. – Мне нравится. Но он... не встанет. И Юнги, внезапно чувствуя себя идиотом за тот раз, когда сделал вывод о чувствах Чимина, основываясь лишь на отсутствии у него эрекции, с сожалением морщится. А затем пытливо склоняет голову к плечу. - Ты можешь кончить? – спрашивает он с интересом. - Эм, да, - кивает Чимин, с трудом фокусируясь на разговоре. Бедра его все еще подрагивают, словно он из последних сил сдерживается, чтобы не начать самостоятельно трахать себя по-прежнему находящимся в нем пальцем. – Он не твердеет, но работает. Он все еще чувствительный, и... да, короче я могу кончить. - Славно, - кивает Юнги и вновь отстраняется. Опускается на пол, вынимает палец, стараясь не реагировать на капризное хныканье Чимина, а затем стягивает с него мешающие штаны. - Что ты делаешь? – не понимает Чимин. - Хочу кое-что попробовать, - отвечает Юнги и, еще обильнее смазав вход, возвращает внутрь сначала один палец, а затем добавляет второй. И, пока Чимин довольно мычит на одной ноте, пальцами другой руки поддевает мягкий член и толкает его к себе на язык. - Ты чего... – шокировано вскидывается Чимин, хватаясь за его волосы, но Юнги лишь впускает член глубже. Он совсем небольшой, полностью умещается на языке, упирается пухлой головкой в небо, и Юнги даже нравится тот факт, что он может спокойно перемещать его у себя во рту, как вздумается. Лезет кончиком языка в щель уретры, собирает соленую влагу, а затем возобновляет движение пальцами. - Стой, - в какой-то момент заполошно шепчет Чимин, сжимая пальцы у него в волосах. – Стой, Юнги. Стой! Юнги тут же послушно отстраняется, выпуская его член изо рта. - Что не так? – спрашивает он обеспокоенно, заглядывая Чимину в лицо, и тот еще несколько секунд просто тяжело дышит, прежде чем ответить: - Я собирался кончить. - Именно этого я и добивался, Чимин, - сообщает ему Юнги иронично, в ответ на что Чимин хватает его за плечи и тянет к себе наверх. - Я хочу кончить с тобой внутри, - бескомпромиссно заявляет он и сам же тянется ладонью потрогать Юнги между ног. Нащупывает твердый член, прижавшийся в мягких штанах к бедру, и взгляд его вмиг становится таким стеклянным, что заставлять его ждать дольше представляется Юнги моветоном. - Презерватив, - хрипло говорит он, стягивая с себя штаны. – Одну секундочку. - Мгм, - кивает Чимин и, пока Юнги вновь ходит к сумкам, подтягивается на диване повыше. Он весь растрепанный, румяный – от кончиков ушей до грудины, – мягкий и разнеженный удовольствием, как теплый пластилин в умелых пальцах. Юнги хочется из него что-нибудь слепить. Сжать в руках, вплавить в себя целиком, смешать их цвета, как мешают между собой разные куски полимерного пластилина. Чимин – белый, Юнги – красный. Получится, по меньшей мере, цвет любви. - Иди ко мне, - зовет Юнги, раскатав по стволу резинку, и пристраивается сзади, обняв Чимина со спины. Тот без промедления подается назад, вжимается лопатками в широкую грудь и выгибает поясницу, стараясь помочь Юнги насадить себя же на его член. И когда насаживается, почти беспомощно оборачивается, тычется носом куда-то Юнги в челюсть, беззвучно хлопает губами, как рыба на суше. - Как же в тебе хорошо, - честно признается Юнги, целуя его в подставленный висок. - То есть... не широко, да? – пытается шутить Чимин, но тут же срывается на стон, когда Юнги толкается. - Совершенно нет, - заверяет он, а затем берет темп, придерживая Чимина за бедра. Долго это не длится. Напряжение, узлом свернувшееся внизу живота еще с того самого момента, как Чимин вообще предложил всю эту авантюру, наконец находит выход в тесной связи их тел. Юнги даже не уверен, что именно подводит его к краю: запах Чимина; жар его лихорадочно пульсирующего входа; его губы, вновь коснувшиеся собственных; или то, как он в моменте с криком вспархивает, выгнув грудную клетку и сжавшись так туго, что потемнело в глазах. Возможно, все вместе. - Ты лучший мужчина, с которым я когда-либо был, - признается Чимин без намека на шутку, притираясь влажной от пота головой Юнги куда-то под подбородок. - Да? – дразнится Юнги, втягивая запах его волос, а затем оставляет небольшой поцелуй на макушке. - Да, - отзывается Чимин, и Юнги фыркает, вновь дергая бедрами. Они так и не расцепились с момента оргазма, и он все еще внутри Чимина. Выходить ему пока не хочется. - Ты тоже лучший мужчина, с которым я был, - отвечает Юнги тем же и тут же получает пяткой в коленку. - Придумай что-нибудь свое, - посмеивается Чимин, а потом добавляет: – И, честно говоря, я тебе не верю. - Ну уж поверь, - улыбается Юнги. - Да у меня член даже как надо не работает, - напоминает Чимин чуточку задето, и Юнги спешит отвлечь его от настигающей меланхолии: - Зато какой ты отзывчивый, просто мечта. Чимин фыркает, улыбаясь смущенно – Юнги даже не видит его лица, но замечает округлившийся абрис мягкой щеки, и сразу же тянется провести по ней пальцем. - Тебя это правда не смущает? – уточняет Чимин робко. - Нет, - обещающим тоном отвечает Юнги, и Чимин, все же соскользнув с опавшего члена, разворачивается к нему лицом. – Расскажешь, что случилось? - Драматичной истории на этот раз не жди, - говорит Чимин просто. – Всего лишь побочка от таблеток. - Те, что от боли? – интересуется Юнги, на что Чимин в ответ кивает – ну, больше елозит щекой по диванной подушке. - На самом деле, обычно эффект не такой сильный, - признается Чимин неохотно, чем заставляет Юнги растерянно нахмуриться. – Полноценной эрекции, конечно, все равно нет, но обычно он хотя бы немного твердеет. - Обычно – это...? – допытывается Юнги. Чимин опускает глаза. - Когда я принимаю свою норму таблеток, а не увеличиваю ее в три раза, - виновато заканчивает он, и Юнги на секунду даже теряется в ощущениях, не понимая, что сейчас чувствует: злость или все-таки сожаление. - Чимин, ну зачем? – вопрошает он почти несчастно и сам же притягивает Чимина к себе за талию поближе, чтобы не успел подумать, будто Юнги действительно может на него злиться. Тот, как кошка в коробе, устраивается в узком пространстве между его руками и грудью, укладывает голову на плечо, а затем и вовсе закидывает травмированную ногу поверх его лодыжки. Юнги, не долго думая, подтягивает ее к себе повыше за бедро – чтобы удобнее было гладить мягкую внутреннюю часть. - Нога болела из-за танцев, - в итоге вздыхает Чимин. – А танцевать приходилось много. Услуга другая, и цена, сам понимаешь... - Нужно было просто сказать мне сразу, - щелкает Юнги языком с плохо скрываемой горечью, но не решается продолжать мысль. Толку сейчас это обсуждать, если то плохое, что могло случиться, уже случилось в прошлом, и время вспять вернуть не получится. Только Чимина расстраивать. А он ведь старался. Насколько Юнги понял из его сумбурной речи еще в тот день, хотел покончить с интимом за деньги, потому что надеялся на что-то между ними. Юнги вздыхает. А затем отмахивается: - Ладно. Было и было. Ты ведь снизил дозу обратно? - Да, - твердо отвечает Чимин. – Просто у них накопительный эффект. Наверное, нужно подождать. - Да меня не твоя эрекция волнует, - вздыхает Юнги. – А сам ты. Чтобы тебе совсем плохо от этих таблеток не стало. - Не станет, - обещает Чимин, подняв голову от груди. – Я не буду больше злоупотреблять. Честно. - Хорошо, - кивает Юнги и чмокает его в подставленные губы. Чимин не дает ему отстраниться, углубляет поцелуй, позволяет языку на пару секунд скользнуть в рот, а потом, вздохнув, выпаливает: - Ты мне нравишься, Юнги, - алеет он щеками. – Сильно. Очень сильно. И вообще-то уже давно, но мне нужно было время, чтобы убедиться, что это не просто чувство благодарности, понимаешь? - Понимаю, - соглашается Юнги. - У меня были парни в той, прошлой жизни, - продолжает Чимин. – Но я не обманываю тебя, когда говорю, что ты – самый лучший мужчина, который у меня был. И это даже не столько о том, как ты трахаешься. Мне просто нравится в тебе абсолютно все. Когда молчишь, когда задаешь кучу вопросов, когда хмуришься, когда смеешься. Мне нравится таящаяся в тебе опасность, и нравится нежность, с которой ты смотришь на меня. Мне нравится твое милое лицо, твоя красота, твоя сила. А еще... мне нравится, что ты даешь мне выбор. Сначала меня это пугало, вводило в ступор, я даже думал, будто тебе просто все равно, но потом я понял, что ты всего лишь даешь мне возможность передумать в любой момент. Ты хочешь, чтобы я остался, но даешь мне возможность уйти, верно? Но я не хочу уходить. Я не хочу с тобой расставаться. Так что... если ты хотел бы... может, ты мог бы остаться со мной в качестве... моего партнера? К концу речи у Чимина подрагивает голос, а красивые глаза наполняют слезы. Влага дрожит в них, как беспокойная вода в озере ветреным днем, и Юнги проводит большим пальцем по его ресницам, позволяя ей стечь вниз. И лишь проглотив собственный комок в горле, он спрашивает: - Почему так неуверенно, Чимин? - Потому что я не уверен, - фыркает тот грустно. – Не в тебе, а в себе. Знаю, ты говорил, что не считаешь меня грязным, но рядом с тобой я иногда чувствую себя, как чернильное пятно. Что я в любой момент могу тебя случайно испачкать. Юнги размышляет над следующими словами не больше нескольких секунд, а затем грузно вздохнув, кается: - Я убивал людей, Чимин, - говорит он сухо. – И не только. Я брал их в плен. Пытал. Некоторым из них причинил много боли. Приходилось. На горячей точке. Не скажу, что жалею об этом, потому что не каждый человек, на самом деле, достоин называться человеком. Но... мои руки в крови. Куда грязнее твоих. Тут еще очень большой вопрос, кто кого случайно испачкает. Чимин внимательно смотрит ему в глаза. Без страха, даже без удивления, лишь с каким-то холодным, сдержанным пониманием. А потом догадливо спрашивает: - Кем они были? - Участниками террористической организации, - отвечает Юнги сурово. – Из тех, кто убивают женщин, детей и стариков. - В таком случае они это заслужили, - припечатывает Чимин. - Пожалуй, - не может не согласиться Юнги. – Но все же. Я вовсе не такой хороший, каким ты меня считаешь. - Ты когда-нибудь причинял людям боль только ради собственного удовольствия? – цепко удерживает его взгляд Чимин. Юнги качает головой. - Нет. - Ты – насильник? - Никогда. - Ты убивал невинных? - Не успевал спасти. - Но убивал? - Нет. Чимин кивает. А затем улыбается – безрадостно, но обнадеживающе. - Тогда ты именно такой хороший, каким я тебя считаю, - подытоживает Чимин мягко. – Если ты думаешь, что я наивен и никогда не предполагал чего-то подобного в твоей возможной истории, наивен здесь ты. Я не обманываюсь на твой счет. Но пока ты относишься ко мне так, как относишься сейчас, меня все устраивает. Юнги почти восхищенно выдыхает. О, он не собирается относиться к Чимину так, как сейчас, всегда. Он собирается быть еще лучше. Дать Чимину все, что бы он ни попросил. И даже то, что он не попросит. - Ты поразительный человек, Чимин. - Вовсе нет, - закатывает тот глаза. - Вовсе да, - уверяет его Юнги. – Останешься со мной? - Я ведь... – растерянно хлопает Чимин глазами. – Я ведь первый предложил. - Так что? – вздергивает Юнги брови, на что Чимин с улыбкой вздыхает. - Останусь. И остается. Вновь.

***

Январь 2026

«В Сеуле восемь утра, понедельник, а это значит, что вы, вероятно, слушаете этот эфир, сидя в машине, где-то посреди той огромной пробки на мосту. Да, ребята, я вас вижу из своей звукозаписывающей студии вон из той высотки, но не завидуйте мне слишком сильно, потому что я приехал сюда в пять утра, а значит, встать мне пришлось...» Юнги выкручивает бегунок громкости влево, убавляя звук почти на минимум, оставляя радиовещание лишь слабо жужжать на фоне. Чимин на пассажирском сидении снова задремал, уткнувшись в дорожную подушку. Юнги его не винит: они едут всю ночь, с периодическими остановками на заправках – бензин и кофе никто не отменял. И больше, чем почистить зубы, Юнги хочется лишь урвать хотя бы пару часов сна. А лучше все десять. Погода за окнами внедорожника никак не улучшает ситуацию – полная дрянь, каких еще поискать. Мокрый снег с дождем, утренний туман и вдобавок ветер, словно плюсовой температуры в январе для Сеула недостаточно. Радует только одно – они почти дома. Даже если дом этот пока Чимину незнаком. - Где мы сейчас? – хрипло уточняет Чимин, приподняв голову с подушки. Юнги бросает на него беглый взгляд и тянет к нему свободную руку. Чимин тут же переплетает с ним пальцы, а затем подносит их ладони к лицу, чтобы небрежно чмокнуть Юнги в костяшки. - Въехали в город, - улыбается он. – Но плохая новость состоит в том, что на мосту в это время ужасная пробка. - Черт, - тянет Чимин сочувственно. – Сильно устал? - Порядок, - отмахивается Юнги и тормозит на светофоре. – Хреново, что обзор сейчас такой дерьмовый. Ты наверняка скучал по местным видам. Пока едем, на город бы посмотрел. - Думаешь, не насмотрюсь еще? – фыркает Чимин. - Я хотел намекнуть на то, что сегодня все против нас, но твой оптимизм сбивает меня с толку, - посмеивается Юнги. - Может быть, сегодня это «все» и против нас, зато мы всегда друг за друга, - говорит ему Чимин с улыбкой и беспечно, словно больше в шутку, чем в серьез, вот только они оба знают, что никакая это не шутка. - Верно, - кивает ему Юнги, прежде чем вновь трогается с места на зеленый сигнал. - Итак, какие у нас планы? – спрашивает Чимин, безрезультатно выглядывая в боковое окно. - Не знаю, - жмет Юнги плечами, а потом предлагает: - Домой? И Чимин, такой радостный, сияющий на фоне залепленного снегом стекла, такой красивый, оборачивается к нему с улыбкой. - Домой.