Ном

      Тэхён сидел в изголовье постели, завернувшись в простынь, и смотрел, как Сынхо застегивает пуговицы на рубашке. Движения мужа были размеренными, выверенными – каждый жест был частью отрепетированного ритуала. Он стоял у трюмо и, не глядя в зеркало, ловко завязывал галстук.              В комнате пахло дорогим табаком и чем-то пряным – терпким ароматом лосьона, который Сынхо всегда использовал после бритья. Тэхён знал этот запах слишком хорошо, но сегодня он казался тяжелее обычного. Утро было таким же, как многие предыдущие за два последних года в его жизни – тихим, наполненным приглушенными звуками одежды, скользящей по телу, и легким потрескиванием углей в камине. Камин по утрам разжигал домработник – омега, работавший на Сынхо пять дней в неделю. Он приходил ранним утром, когда они еще спали, а уходил до того, как Тэхён или Сынхо возвращались домой с работы. Тэхён нечасто с ним пересекался, но знал, что Борам работал на Сынхо уже много лет. Его почти незаметное присутствие в доме его никогда не напрягало. Скорее, наоборот – успокаивало.       Тэхён слегка поежился, ощутив, как холодный воздух пробрался под простынь. Он привык к тому, что их дом был просторным, с высокими потолками, роскошными деталями интерьера, с большой печью. Камины были почти в каждой комнате, но больше для статусности и красоты – тепла они давали мало. Хотя для прохладных летних ночей и вечеров подходили хорошо. Только иногда Тэхёну казалось, что холод здесь – не только в воздухе. И дело было вовсе не в каминах.       — Ты идешь сегодня на работу? — раздался ровный голос Сынхо.       Тэхён поднял голову. Часы показывали пять минут восьмого.       — Да. Сейчас буду собираться, — кивнул он, потянувшись за одеждой, которая лежала у изножья кровати.       Сынхо просунул руки в рукава двубортного твидового пиджака и застегнул его на все пуговицы, прежде чем повернуться к Тэхёну вновь.       — Будешь работать учителем до конца жизни? — поинтересовался Сынхо. Его голос не выражал агрессии, но звучал по-ледяному напряженно. Может быть, так это было только для Тэхёна.       Он на секунду замер, держа в руках одежду. Знал, к чему ведет этот разговор, но не хотел поддаваться на провокацию.       — Мне нравится моя работа, — ответил он, не глядя на мужа, и поспешил накинуть сорочку, скрывая свое тело от чужих глаз. — Я бы не хотел сидеть дома без дела. Я привык быть чем-то занятым.       Сынхо кивнул, не меняя выражения лица.       — Знаешь, если ты будешь не очень хорошо себя вести, тебе придется забыть о работе в школе, Тэхён.       Он напрягся:       — Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду, что твоя работа – это привилегия. Ты работаешь только потому, что я позволяю тебе это. И если ты не сможешь соответствовать своему положению, нам придется пересмотреть этот вопрос.       Сынхо был спокойным, как гладкая поверхность замерзшего озера, но в его словах чувствовалось что-то другое. Нечто твердое, не подлежавшее обсуждению.       Тэхён сжал пальцами пуговицу от сорочки. Сынхо говорил о школе, о работе, о поведении, но за его словами сквозило что-то еще. Не просто желание контролировать, а что-то большее. Он понимал, к чему клонит муж.       Вспомнился вечер у Чонгука дома. Смех друзей на веранде, шутки Чонгука и Чимина, обещание собраться в субботу. Это было привычно, естественно – так, как всегда было в их компании. Почему он должен ощущать за это вину?       — Я… веду себя, как всегда, — осторожно произнес Тэхён.       — Как всегда, — тихо повторил Сынхо, задумчиво скользя по нему взглядом. — В этом-то и дело.       Тэхён нахмурился:       — Что ты хочешь сказать?       — Ты до сих пор не научился думать как замужний омега. Ты ведешь себя, будто ничего не изменилось, но ты мой муж, Тэхён.       Его слова повисли в воздухе, тяжелые, давящие. Тэхён смотрел на него, чувствуя, как что-то сжимается внутри. Сынхо подошел ближе к трюмо, оглядел себя и вновь повернулся к нему.       — Уже два года ты мой муж, а не чей-то друг. И от тебя требуется соответствующее поведение. Я не знаю, по какой причине мне нужно напоминать тебе об этом.       Тэхён сглотнул, пытаясь понять, когда все изменилось. Когда их брак из просто странного союза превратился в клетку.       Два года назад, когда он сказал «да», все казалось иначе. Тогда Сынхо был другим – терпимым, владеющим собой, но не жестким. Он не проявлял особой любви, но и не пытался ограничить свободу. Они были чужими, но хотя бы сохраняли друг перед другом уважительную вежливость. Тэхён понимал, что выходит замуж не за простого человека. Знал, что Сынхо обязан соответствовать своему статусу, своей должности. И также понимал, что теперь сам Тэхён – часть его статуса. Это был взаимовыгодный союз.       Поначалу он был осторожен. Старался изо всех сил стать хорошим мужем, пока осваивался и привыкал. Брак не тяготил его, хоть и был чем-то непривычным, незнакомым и немного пугающим. Тэхёну было несложно согласиться на этот союз. Не только потому, что он остался в безвыходном положении и в полной растерянности, но и потому, что объективно Сынхо был хорош собой. Он не был старым, не был мерзким. Сынхо был высоким, хорошо сложенным. В его лице была холодная, сдержанная красота. Наверняка в городе нашлось бы немало омег, завидующих Тэхёну.       Поначалу Сынхо держал дистанцию. Тэхёну казалось, что он тоже привыкает к новому статусу, к новым обязанностям. Они мало разговаривали, много времени проводили отдельно друг от друга, даже находясь в одном доме. Сынхо чаще всего можно было застать с сигарой и виски за чтением газеты или рабочих бумаг. Тэхён же устраивался с книгами у камина, коротая вечера за чтением или подготовкой к урокам. Их связывали лишь статус при свете дня и общая постель – ночью.       Теперь же дистанция исчезала с каждым днем.       Сынхо шагнул ближе, коснулся его щеки и провел большим пальцем по нижней губе. Тэхён заставил себя не отпрянуть.       — Ты ведь хочешь, чтобы у нас все было хорошо, правда?       Тэхён кивнул.       — Тогда просто следуй правилам. Это ведь не так сложно.       Ему не нужно было слышать угрозы, чтобы понять, что выбор у него был только один.       Сынхо улыбнулся и наклонился ниже, оставляя на его губах поцелуй.

***

      Чимин вошел в больницу чуть раньше, чем было нужно. Как и всегда. Еще ни разу он не опоздал на работу, изо всех сил демонстрируя степень своей ответственности. Он знал, что Юнги уже здесь – обычно он приходил первым, иногда даже раньше, чем вставало солнце. Чимин едва ли мог представить, каково это – подниматься ни свет ни заря, чтобы сразу окунуться в болезни, раны и людей, нуждающихся в помощи. Но Юнги никогда не жаловался. Ни разу.       В стенах лазарета было тихо, только где-то в глубине больницы скрипнула дверь и приглушенно раздался чей-то голос. Чимин сделал глубокий вдох. Запах был знакомым: тонкий аромат лекарств, чего-то травяного, перемешанный с едва уловимым древесным оттенком. Их разбавлял аромат кофе, которым здесь всегда пахло по утрам. Он уже выучил эту привычку Юнги – тот выпивал одну чашку за столом в ординаторской до официального начала рабочего дня. Это было его каждодневным ритуалом. Запах кофе ассоциировался теперь только с Юнги.       Сердце колотилось чуть быстрее каждый раз, когда Чимин оказывался в больнице, но он старался не обращать на это внимания. Он хотел работать. Хотел показать себя с лучшей стороны. Хотел, чтобы Юнги не пожалел, что позволил ему здесь остаться. Поэтому всю эту гамму чувств – волнение, нетерпение, возбуждение – приходилось хоть немного в себе душить, чтобы не мешала выполнять работу.       Он прошел к смотровому кабинету, мельком бросив взгляд в ординаторскую – стол уже был завален бумагами, недопитая чашка кофе стояла рядом, а на вешалке не хватало одного халата. Ему даже не нужно было спрашивать, где сейчас Юнги. Скорее всего, в процедурной или смотровой, готовится к приему. А может, и вовсе кто-то уже пожаловал, не дожидаясь начала рабочего дня.       Переодевшись, Чимин не стал терять времени и направился в процедурный кабинет, где у них хранились перевязочные материалы. Он открыл шкафчик, аккуратно провел пальцами по ровным стопкам бинтов. Вчера перед уходом он все разложил, но сейчас, когда провел ладонью по рядам, заметил, что несколько бинтов лежали не так ровно, как он оставил. Видимо, ночью Юнги кого-то перевязывал. Чимин вздохнул.       — Ты уже здесь, — раздался за спиной голос.       Чимин вздрогнул, но не обернулся сразу. Он знал этот голос наизусть: низкий, чуть хрипловатый, спокойный. Голос человека, который никогда не торопится.       — Хотел прийти пораньше, — ответил он небрежно, делая вид, что его совсем не взволновало внезапное появление Юнги.       — Тогда разложи все еще раз, раз уж ты здесь. А то я ночью перевернул. Заодно запомни, где что лежит.       Чимин улыбнулся и, обернувшись, взглянул на Юнги. Тот стоял в дверном проеме, закатывая рукава рубашки по локоть. Он выглядел так, словно едва ли выспался, но в его движениях не было усталости – только привычная сосредоточенность.       — Я уже все запомнил. — Чимин склонил голову, пытаясь сдержать довольную улыбку.       — Тогда проверь растворы. Должен был прийти раствор карболовой кислоты и спирт.       — Уже поступил. Вчера еще. Я все разложил. И в журнал записал. И инструменты замочил.       Юнги чуть прищурился, будто не ожидая от Чимина подобной прыти, но никак не прокомментировал. Он шагнул к нему ближе, потянулся за флаконом йода, стоящим на верхней полке, и в этот момент их плечи почти соприкоснулись.       Чимин перестал дышать, подняв на Юнги взгляд.       Это не было чем-то важным, не было чем-то особенным. Это даже нельзя было назвать прикосновением – лишь мгновение, которого могло и не быть, если бы он стоял чуть дальше от шкафа с медикаментами. Но ему вдруг показалось, что от этого касания его обдало жаром.       Он моргнул и быстро опустил ресницы.       — Ты молодец, — наконец сказал Юнги, взяв невскрытый бутылек с йодом и моток бинта. — Значит, я могу поручать тебе больше дел.       — С радостью. — Чимин просиял. Осанка непроизвольно выпрямилась, расправляя плечи и выпячивая грудную клетку вперед.       Юнги приподнял один уголок губ в едва уловимой улыбке и махнул рукой, приглашая его следовать за собой.       Чимин взял металлический лоток и пошел следом, чувствуя, как в груди что-то странно дрожит. Да, ему нравилось работать здесь. Нравилось чувствовать себя полезным. Но больше всего ему нравилось то, что он был рядом с Юнги.       Рабочий день начался.       Первый пациент уже ожидал в смотровой. А за ним еще и еще. В первой половине дня поток жителей Нома, нуждавшихся в помощи Юнги, был наиболее активным – это Чимин уяснил за проведенные здесь дни. Сейчас, когда в самом разгаре была работа порта, складов и мастерских, травмы сыпались одна за другой. Рабочие приходили с порезами и сломанными пальцами – неудачный захват ящика, соскользнувшее полено, зазубренная проволока от бочек с рыбой. Один из рыбаков держался за кисть, лицо побледнело – глубокий порез ножом. Слишком торопился при разделке рыбы. Другой хромал, морщась от боли – на ногу свалился мешок с мукой. Приходили и омеги – одни или с детьми, или беременные, готовившиеся родить со дня на день.       Чимин держался чуть позади, но рядом, внимательно наблюдая за тем, как работает Юнги. Ловил каждое его движение: как он внимательно осматривал пациентов, как задавал вопросы коротко, но четко, как обрабатывал раны ловкими, уверенными пальцами. Чимин следил за ним с таким сосредоточением, что временами забывал дышать. Юнги двигался плавно, спокойно, будто весь мир вокруг него замедлялся, а он сам оставался его центром.       — Принеси еще бинты, пожалуйста, — бросил он, не отрываясь от очередного пациента. — И еще пару лотков.       Чимин тут же метнулся в процедурную, схватил все, что нужно, поудобнее перехватив руками, чтобы не уронить, и вернулся обратно. Юнги взял моток и, прежде чем продолжить перевязку, на мгновение взглянул на Чимина.       — С твоей помощью работа идет куда быстрее.       — Я же говорил, что все запомнил. — Чимин не смог скрыть улыбки.       Юнги вернулся к работе. Чимин снова занял место рядом, готовясь в любой момент прийти на помощь и наблюдая, как он аккуратно накладывал повязку на руку пожилого альфы, проверяя, чтобы не было слишком туго. Юнги работал быстро, но без суеты.       Следующий пациент оказался ребенком, по-детски смущенным и настороженным. Чимин видел, как с ним Юнги в момент смягчился, став менее строгим и более улыбчивым, позволил себе пару обнадеживающих фраз, чтобы успокоить мальчишку, и тот немного расслабился.       Так проходило одно посещение за другим. Чимин помогал: подносил медикаменты, записывал в журнал то, что Юнги диктовал, подавал бинты и вату, запоминал, какие растворы используются чаще всего.       Когда последний пациент покинул больницу, Юнги потер усталой ладонью лоб и, наконец, выдохнул.       — Отлично, — сказал он, закатывая рукава. — Теперь осталось только разобраться с записями.       Чимин остался в смотровой, чтобы навести порядок. До конца рабочего дня было еще долго, прийти за помощью могли в любой момент, и кабинет должен был быть готовым принять пациента.       Работа была несложной, но требовала внимательности. Обработка и кипячение инструментов, шприцев, проверка наличия необходимых препаратов, уборка помещения – он справлялся с этим быстро. Иногда даже слишком быстро.       Закончив в кабинете, Чимин направился в ординаторскую. Юнги сидел за своим столом с присущим ему сосредоточенно-серьезным видом, делал записи, сверяясь с журналом, проводя пальцем по строчкам в нем. На мгновение он остановился, задумчиво потирая висок.       Чимин прошелся взглядом по его рукам. Они были сильными и ухоженными – такими, какие и должны быть у врача. Руки, которые спасают жизни, зашивают раны, снижают жар. Он подумал, какие они на ощупь. Теплые или прохладные? Шершавые или гладкие? Конечно, он уже знал ответ. Юнги не раз касался его руки, передавая медикаменты или показывая, как правильно накладывать повязку. Эти прикосновения были мимолетными, деловыми. Но Чимин помнил их дольше, чем следовало бы. Их он каждый раз прокручивал в своей голове перед сном, анализируя прошедший день. Чимин, пройдя в ординаторскую, подошел к столу и остановился напротив, скользя по доктору взглядом.       — Что-то случилось? — Юнги поднял на него взгляд.       — Я уже закончил, — сказал он. — Что дальше?       Юнги огляделся, будто оценивая, чем еще его можно занять, но в итоге махнул в сторону софы, стоявшей у окна:       — Передохни, пока есть время.       Чимин послушно устроился на софе, не забыв прихватить с собой стопку листов, на которых записывал свои заметки о работе. Он сел поудобнее, вытянув ноги, лениво пролистал несколько страниц, но сосредоточиться на записях не получилось. Мысли блуждали совсем в другом направлении.       Он бросил взгляд на Юнги.       Тот, склонившись над столом, продолжал что-то записывать в журнал. Свет падал на его профиль, высветляя четкую линию скулы, тонкий изгиб губ, маленькую складку между бровей, возникавшую всякий раз, когда он был сосредоточен. Юнги выглядел собранным и даже не замечал взглядов Чимина. Или делал вид, что не замечал – и эта мысль будоражила сильнее. Что, если он все понимал? Чимина бросало в дрожь от осознания, что это могло быть правдой. И это завораживало, манило, заставляло Чимина смотреть еще дольше, чем следовало бы.       Чимин задумчиво провел кончиком пальца по поверхности своих листов. Иногда ему казалось, что он испытывает к Юнги простой детский восторг – восхищение юноши, встретившего кого-то по-настоящему выдающегося. Но иногда… иногда он ловил себя на том, что замечает, как притягательно ложится свет на кожу Юнги, как его пальцы двигаются по бумаге, как он едва заметно прикусывает губу. И ему хотелось бы знать, каково было бы поцеловать его. Или ощутить его ладони на себе. И это было уже слишком далеко от простого восхищения. Это было самое настоящее желание. Чимин его желал.       Он прекрасно знал, что нельзя. Знал, что неправильно. Но разве было преступлением просто смотреть? Разве было запрещено ловить моменты, в которых Юнги, сам того не подозревая, давал Чимину крошечные поводы для его фантазий? Юнги откинулся на спинку кресла, потянулся, разминая затекшие плечи, и, как будто почувствовав его взгляд, мельком взглянул на Чимина.       — Отдохнул? — хрипловато спросил он, чуть приподняв бровь.       Чимин улыбнулся:       — Почти.       Юнги хмыкнул в ответ и перевел взгляд обратно на записи, но в этот момент в коридоре раздались шаги. Кто-то неловко прокашлялся.       Чимин поспешил выйти из ординаторской, чтобы посмотреть, кто пришел. Половицы в коридоре скрипнули под тяжестью чужих шагов, и в конце коридора показался чуть ссутуленный альфа с зажатой в пальцах шляпой, прижимающий к себе вторую руку.       — Доктор Мин здесь? — заговорил он нерешительно. — Извините, у меня тут… — он опустил взгляд на свое предплечье.       Чимин проследил взглядом за пациентом, который переступал с ноги на ногу, прижимая руку к груди. Через ткань проступала кровь – стало быть, порез.       — Подождите минутку, доктор сейчас подойдет, — сказал он, развернувшись и поспешив обратно в ординаторскую.       Юнги сидел за столом, но, едва Чимин переступил порог, тут же поднял на него глаза.       — Там мужчина с травмой руки, — коротко сообщил Чимин. — Кровь идет. Юнги выпрямился, отложил перо и поднялся.       — Сейчас посмотрим, — сказал он, подходя к двери. На секунду он задержался на пороге, бросил на Чимина взгляд через плечо. — Поможешь мне?       — Конечно, — выдохнул он, следуя за Юнги.       Работать в непосредственной близости от него было чем-то особенным. Не просто помогать, но учиться. Чувствовать, как его пальцы направляют, как голос ведет, как дыхание касается чужой кожи. Это было совсем не то, что просто наблюдать со стороны.       Юнги жестом пригласил пациента в смотровой кабинет, указав на стул.       — Покажите, — коротко сказал он.       Мужчина закатал пропитанный кровью рукав, обнажая порез. Юнги окинул рану оценивающим взглядом, затем потянулся за металлическим лотком с инструментами, уже подготовленным Чимином.       — Неглубоко, зашивать не придется. Чимин, обработай рану, — бросил он, не глядя, уже доставая бинты.       Чимин на мгновение замер, но затем кивнул, подойдя ближе. Он помыл руки, взял флакон антисептика, налил немного на вату, подставил лоток и затем осторожно коснулся раны. Мужчина поморщился, но не издал ни звука.       — Хорошо, — пробормотал Юнги, наблюдая за его движениями. — Теперь перевяжи.       Он развернул бинт и подал ему.       Чимин уже много раз видел, как это делал Юнги. Это не казалось чем-то сложным. И раз он доверил это ему, значит, уверен, что он справиться. Это подстегивало. Придавало немного уверенности. Чимин взял бинт, подошел к пациенту поближе, но стоило ему сделать первые витки вокруг его руки, как пальцы Юнги легли поверх его, направляя.       — Немного туже, — сказал он, помогая натянуть хват.       Чимин прочувствовал этот нажим до мурашек. Он поднял глаза, но Юнги уже отвернулся, продолжая инструктаж.       — Бинт должен плотно прилегать, но не пережимать кровообращение. Видишь?       — Да, — ответил Чимин чуть тише, чем собирался.       Юнги убрал руку, позволив ему закончить перевязку самостоятельно.       Когда он завязал повязку и отступил назад, Юнги одобрительно кивнул.       — Хорошая работа, — коротко похвалил он, а затем перевел взгляд на пациента. — Несколько дней не напрягайте руку. Повязку нужно будет менять раз в сутки.       — Спасибо, доктор. — Мужчина встал, натянул рукав, затем посмотрел на Чимина и кивнул. — И вам тоже, молодой человек.       Чимин сдержанно кивнул в ответ, но, стоило пациенту выйти за дверь, он тут же перевел взгляд на Юнги, улыбаясь как сумасшедший. Но Юнги, казалось, уже забыл о его присутствии – быстро сполоснул руки и задумчиво зашагал обратно в ординаторскую.

***

      Джин сидел за кухонным столом, перебирая стопку писем. Большинство из них были обычными – в основном что-нибудь по работе Намджуна, одно письмо от их родственников из Фэрбенкса. Он пролистывал их машинально, едва вдумываясь в содержимое, пока его пальцы не наткнулись на тонкий конверт без обратного адреса.       Он замер.       Бумага была плотной, сероватой, слегка помятой, будто ее держали в руках слишком долго. Джин почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он уже видел такое письмо. Тогда оно было размытым, намекающим, но достаточно тревожным, чтобы заставить его потерять покой. Собственно, в тревоге он и жил с момента получения первого письма, ожидая, что последует дальше.       Он медленно провел пальцами по краю конверта, ощутив подушечками шероховатость бумаги. В доме было тихо – слышалось только слабое шипение горящих в печи углей да негромкая болтовня Еджуна, игравшего на полу возле камина.       Джин сжал губы, стараясь дышать ровно. Что-то внутри него подсказывало, что это письмо ему лучше не открывать. Лучше бросить в огонь, не читая, сделать вид, что ничего не было. Но он не мог. Игнорирование проблемы никак ее не решало. А проблема у него, очевидно, была. И достаточно серьезная.       Пальцы дрожали, когда он разрывал край конверта и вытаскивал сложенный вдвое лист. Джин обвел взглядом письмо в руках. Внутри все замерло.       В этот раз угроза была более явной, и это пугало его по-настоящему. Он глубоко вдохнул, пальцы сжали тонкий листок бумаги, на котором четкими буквами были выведены слова, заставлявшие сердце сжаться.       "Ты думал, что тайны остаются тайнами вечно? Что же скажут люди?"       Казалось, чьи-то ледяные пальцы сомкнулись на его горле.       "Ты можешь прятаться за спиной мужа сколько угодно, но прошлое рано или поздно догоняет каждого."       Джин судорожно втянул воздух, а затем торопливо скомкал бумагу, сжав ее в кулаке. Сердце бешено стучало в груди. Его тошнило от одной только мысли, что кто-то знает. Кто-то роется в его прошлом, кто-то играет с ним, подбираясь все ближе.       Он выпрямился, расправляя плечи, и быстрым движением спрятал смятое письмо в карман. В голове гудело. Он закрыл глаза, пытаясь взять себя в руки, но сердце продолжало бешено стучать. Нужно было успокоиться. Нужно было думать. Он не мог позволить себе паниковать – не сейчас. Не тогда, когда на кону стояла его семья.       Сокджин обернулся. Сын сидел на полу, сосредоточенно возясь с деревянными кубиками, складывая их в замысловатые конструкции. Его маленькие пальцы подбирали детали, а губы что-то тихо бормотали себе под нос. Джин смотрел на него, чувствуя, как сдавило грудь. Он не мог допустить, чтобы эта тень, тянущаяся из прошлого, коснулась его детей.       Он глубоко вдохнул, выровнял дыхание и провел ладонями по лицу, стряхивая оцепенение. Ему нужно было встретиться с угрозой лицом к лицу. Не ждать следующего письма.       — Милый, мы сегодня еще не выходили на улицу. Идем, прогуляемся?       Еджун подскочил на ноги, позабыв про недостроенный дом из кубиков.

***

      Джин крепче сжал ладошку сына. Во второй руке он нес завернутый в плотную ткань узелок с глиняным горшочком. Они вышли из дома и зашагали в сторону главной улицы. Воздух был наполнен запахами: морской бриз перемешивался с ароматами рыбы с рынка, который находился всего в нескольких кварталах отсюда. Город жил своей обычной жизнью: кто-то торопился по делам, кто-то нес ведра с водой, кто-то шагал с рынка, неся сумки, наполненные продуктами.       Джин кивнул нескольким знакомым, стараясь держать выражение лица спокойным, но внутри все клокотало. В груди нарастало тяжелое напряжение – оно накатывало с каждым шагом, пульсировало вместе с эхом стука его ботинок. Он заставил себя выдохнуть, крепче сжимая пальцы вокруг крошечной ладони Еджуна.       — Папа, можно потом за пирожными? — спросил сын, подняв на него светлый, беспечно-радостный взгляд.       Джин замер на секунду, а затем медленно улыбнулся. Улыбка далась ему с трудом.       — Конечно, милый, — мягко ответил он. — Только сначала нужно заглянуть на работу к отцу. Отнесем ему обед, да?       Он говорил это спокойно, но внутри уже формировался план.       Когда они свернули на центральную улицу, по которой к зданию мэрии вела прямая дорога, Джин поймал себя на том, что его шаг стал быстрее. Он словно сам себя подгонял – скорее пройти этот путь, скорее оказаться в нужном месте. Сердце билось глухо, будто прямо в горле.       Когда мэрия оказалась в пределах видимости, Джин замедлился, глубже вдохнул.       — Помнишь, как мы уже приходили сюда к отцу? — спросил он, не позволяя голосу выдать ни капли напряжения.       Еджун радостно закивал.       — Я слепил снеговика на крыльце, он простоял там всю весну, а потом растаял!       — Верно. — Джин улыбнулся шире, хотя пальцы сжались сильнее, словно хватаясь за этот момент реальности, чтобы не утонуть в тревоге.       Внутри здание встречало привычной прохладой. Просторный холл с широкими окнами, деревянные панели на стенах, приглушенные голоса в коридорах. Все это было знакомо – его муж был на посту уже не первый год. Джин часто здесь бывал. Но сейчас казалось, что мэрия на него давит.       Поднявшись на второй этаж, они направились прямо в кабинет Намджуна.       Джин постучал и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь.       — Намджун?       Муж, сидящий за массивным старым столом, поднял взгляд от бумаг, а затем, увидев их с сыном, тут же смягчился в выражении лица.       — Джин? — Он удивился, но в голосе зазвучало что-то нежное. — Ты не говорил, что зайдешь.       — Захотелось тебя увидеть, — невозмутимо ответил Джин, чуть улыбнувшись, заходя внутрь и мягко подтолкнув Еджуна вперед. — Мы собрались гулять, и я подумал, что ты не откажешься от горячего обеда. У нас сегодня чаудер.       Он поставил узелок на стол. Намджун заулыбался, откинувшись в кресле.       — Ты правильно подумал. Я уже начал жалеть, что не взял с собой ничего из дома. Думал, выберусь пообедать в закусочной, но нет ни одной свободной минуты.       В подтверждение этого у Намджуна заурчало в животе, вызвав веселый смех у Еджуна. Тот уже изучал отцовский кабинет, любопытно засовывая свой нос везде, где получится. В углу на небольшом столике стоял глобус – старый, но добротный, с отполированной деревянной подставкой и тонкими, чуть пожелтевшими линиями, пересекающими материки. Глобус-то и завладел его вниманием полностью.       — Ого! — восхищенно выдохнул он, касаясь пальцами его холодной поверхности. — Отец, а здесь видно, где мы живем?       Намджун усмехнулся, наблюдая за сыном, который с серьезным выражением лица пытался покрутить глобус так, чтобы найти нужное место, но шар был слишком тяжелым, и оставался на месте, как бы Еджун ни пытался его сдвинуть.       Он подошел, аккуратно провел пальцем по крошечной точке на карте.       — Вот. Где-то здесь, — показал он на самую западную точку штата Аляска. — Видишь? Здесь находится Ном. Маленький, но важный.       Еджун кивнул, задумчиво изучая указанное место.       Оставив младшего сына за увлеченным изучением глобуса, Намджун шагнул ближе к Джину и притянул его к себе, крепко сжав пальцами талию.       — Спасибо, что принес обед, — прошептал он, опуская взгляд на его губы.       Мысли Джина были совсем не здесь. Он был слишком взвинчен, но меньше всего хотел показать Намджуну, что его что-то беспокоит. Поэтому, когда губы мужа коснулись его губ, Джин вздрогнул, но мгновенно взял себя в руки. Он знал, что не мог сейчас показать свою тревогу. Не мог вызвать у Намджуна подозрений. Поэтому он прикрыл веки, выровнял дыхание и позволил его языку скользнуть в свой рот, целуя как следует.       Он чувствовал, как пальцы мужа проскользили по его талии, сжали ее чуть крепче. Обычно его прикосновения дарили спокойствие, но вот уже столько времени Джину казалось, что с каждым касанием его семейное счастье становится не крепче, а лишь более хрупким. Зыбким. Ему скоро будет страшно даже дышать.       Он отстранился первым. Облизал губы и выдавил из себя улыбку.       — Я рад, что ты зашел, — сказал Намджун, разглядывая его. — Как твой день?       — Хороший, — соврал Джин. Он чувствовал, как сердце все еще глухо стучало, не давая покоя. — Собираемся прогуляться до кондитерской и купить домой пирожные.       — С шоколадом! — вставил Еджун, отвлекшись от глобуса. — И карамелью!       — Да, все верно, — кивнул Джин.       Намджун рассмеялся.       Взгляд Джина метнулся в сторону – дверь в кабинет осталась приоткрытой после того, как они зашли, и за ней, дальше по коридору, сразу за углом, находился кабинет Сынхо. Тревога с новой силой заколола его изнутри. Пора было идти.       — Поешь, пока суп горячий. — Он подтолкнул мужа к столу, напомнив об обеде. — Не прощу тебе, если он остынет и ты скажешь, что я зря старался.       Намджун по-доброму усмехнулся, глядя, как Джин развязывает узелок и ставит перед ним глиняный горшочек с чаудером. Запах свежего супа наполнил кабинет, заставляя его желудок с новой силой напомнить о себе. Джин ведь так и не поел. Все мысли заняло проклятое письмо, и он не смог засунуть себе в рот и ложки.       — Как скажешь. Но я бы никогда не сказал, что ты стараешься зря, — с улыбкой заверил он. — Вы уже уходите?       — Да. Пойдем, погуляем. Может, вдоль побережья пройдемся, пока тепло.       Намджун, не дав Джину ускользнуть раньше времени, шагнул ближе, снова касаясь его талии, и, прежде чем он успел уйти, притянул к себе, целуя. Поцелуй был коротким, но медленным, нежным. Наполненным тем особым чувством, от которого у Джина когда-то перехватывало дыхание. Теперь же он ощущал его, как нечто призрачное, словно знал, что может его потерять.       Отстранившись, Джин оставил еще один крошечный поцелуй в уголке губ Намджуна и обернулся.       — Еджун, идем. — Он протянул сыну руку.       — Но я еще не посмотрел Антарктиду! — возмутился Еджун, но послушно направился к двери, беря папу за руку.       — Отец покажет ее тебе в следующий раз.       — Хорошо проведите время, — попросил Намджун, усаживаясь обратно за свой стол и притягивая к себе обед.       — Конечно. — Джин улыбнулся на прощание, и они с Еджуном вышли в коридор.       За его спиной закрылась дверь в кабинет.       Джин, ухватив ладошку сына покрепче, потянул его не к лестнице, а дальше по коридору. В висках гулко пульсировало. В мэрии стояла тишина, и это лишь сильнее нервировало. Казалось, было бы проще, если бы в здании кипела жизнь, но в то же время он понимал, что тогда у него ни за что не получилось бы остаться незамеченным. Свернув за угол, Джин остановился. Дверь в кабинет Сынхо была плотно закрыта.       Он опустил взгляд на сына и подтолкнул его к стоящей у стены деревянной скамье.       — Милый, подожди меня здесь, хорошо? Я буквально на пару минут, и сразу пойдем в кондитерскую.       Еджун кивнул по-детски доверчиво и забрался на скамью, принявшись болтать ногами.       Джин выровнял дыхание и развернулся к кабинету. Он не сразу сжал ручку двери, но когда его пальцы сомкнулись на холодном металле, внутри что-то неприятно перевернулось. Ему было страшно.       Он открыл дверь без стука и вошел, чувствуя, как с каждым шагом воздух вокруг него становится тяжелее. В кабинете было темнее, чем в коридоре: плотные шторы на окне пропускали лишь узкие полосы света, ложившиеся на темное дерево стола. В воздухе смешались запахи бумаги, чернил, сигар и дорогого лосьона для бритья.       Сынхо сидел в кресле за своим столом, сцепив перед собой пальцы и слегка наклонив голову, словно разглядывая интересную находку. Он не выглядел удивленным. Будто знал, что Джин придет. Конечно, он знал.       — Ким Сокджин, — протянул он ровно и спокойно, но в этом спокойствии звенел лед, заставлявший Джина дрожать изнутри.       Джин закрыл за собой дверь и сделал еще один шаг вперед. Напряжение стянуло мышцы спины, но он не позволил себе выдать эмоции.       — Что тебе от меня нужно? — спросил он прямо. Голос был низким, напряженным, но твердым.       Сынхо медленно усмехнулся, вытолкнув воздух через нос. Глаза его чуть сощурились, будто происходящее доставляло ему удовольствие. И Джин готов был поспорить, что так оно и было.       — Я знал, что ты догадливый. — Он плавно откинулся на спинку кресла и сцепил руки на груди.       Наступила пауза. Джин не шелохнулся, но чувствовал, как под одеждой по коже пробежал холодок.       — Присядешь? Или так и будешь стоять?       — Я задал тебе вопрос, — жестко ответил Джин, проигнорировав его реплику.       — А я задал тебе другой. — Сынхо ухмыльнулся. — Ты нервничаешь.       Джин стиснул зубы.       — Если ты собрался угрожать мне, то скажи это прямо. Не нужно тянуть время.       Сынхо хмыкнул, выпрямился и подался вперед, облокотившись о стол. Его взгляд скользнул по лицу Джина.       — Угрожать? Тебе? Господь упаси, — осклабился он. — Но если подумать… ты сам дал мне повод.       — О чем ты? — Джин прекрасно понимал, о чем, но не собирался облегчать Сынхо задачу.       — О некоторых любопытных фактах твоей биографии, конечно. Намджун ведь не в курсе, верно?       Сынхо смотрел на него внимательно. Холод разлился внутри Сокджина. Ему казалось, что он вот-вот расплачется, но он не дернулся. Только дрожащие пальцы на руках непроизвольно напряглись.       — Конечно, он не знает, — заключил Сынхо. Голос его звучал тихо, и в нем было что-то вязкое, проникающее под кожу. Он говорил это с удовольствием.       Джин медленно выдохнул, подавляя дрожь в голосе:       — Он знает.       — Блефуешь. — Сынхо лениво поднял бровь, изучая его реакцию. — Под ним ты тогда точно так же дрожал. Только не от страха, конечно.       К горлу Джина подступил мерзкий горько-кислый ком. Казалось, что его может стошнить прямо здесь.       — Ты зря тратишь свое время, Сынхо.       — Думаешь?       Они смотрели друг на друга, не отводя взглядов. Сынхо улыбнулся краешком губ, но его глаза оставались холодными.       — Чего ты хочешь?       — Чего я хочу… — Его пальцы потарабанили по поверхности стола. — Я свяжусь с тобой сам. Когда сочту нужным.       Повисла густая тишина. В углу кабинета, отсчитывая секунды, тикали часы. Джин слышал собственное дыхание.       — Можешь идти, — наконец произнес Сынхо, жестом показывая на дверь. — Тебя там, кажется, сын ждет.       Джин стоял на месте еще пару мгновений, чувствуя, как сердце тяжело стучит в груди.       Сынхо выгнул бровь.       Джин развернулся и стремительным шагом направился к выходу, вылетая из его кабинета.       Оказавшись в коридоре, как только дверь позади него захлопнулась, он наткнулся на взгляд сына. Тот выжидательно смотрел на него своими большими круглыми глазами, продолжая нетерпеливо раскачивать ногами.       — Идем? — Еджун спрыгнул со скамьи.       Джин смотрел на сына, пока его с головой поглощало ощущение безысходности. Казалось, он тонул. Он задыхался.       — Идем, — с трудом вымолвил он. Заставив себя улыбнуться, он протянул Еджуну руку.       Пальцы продолжали дрожать.

***

      Намджун вернулся домой поздно, когда вечер уже сгустился за окнами, ложась на город тенями. В доме было тихо – та особая, теплая тишина, которая встречала его каждый раз, когда он переступал порог, задержавшись на работе дольше обычного. Он поставил портфель у вешалки, скинул плащ и вдохнул знакомый запах, смешанный с чем-то сладковатым. Наверняка, с ароматом выпрошенных Еджуном пирожных.       В кухне горел свет.       Джин сидел за столом, чуть ссутулившись, опершись локтями о поверхность. Он выглядел задумчивым, пальцы лениво касались краев чайной чашки. Когда Намджун вошел, он чуть повернул голову, мягко улыбнулся, но во взгляде что-то было не так. Намджун знал это выражение. Не раз ловил его на лице мужа в последнее время. Оно было едва уловимым, но оставляло после себя в воздухе привкус тревоги.       — Ты дома, — рассеянно заметил Джин.       — Только пришел.       Намджун шагнул ближе, обойдя Джина, остановившись позади и проведя ладонями по плечам. Пальцы пробежались вдоль шеи и вновь вернулись к плечам, мягко массируя напряженные мышцы.       — Чем занимаются дети? — спросил он, подаваясь вперед, чтобы поцеловать его в висок.       — Чимин еще не вернулся. А Еджун утомился за день и рано уснул.       — Слишком много впечатлений?       — Возможно.       Намджун склонил голову, уткнувшись губами в теплую кожу за ухом Джина. Ему нравилось это – приходить домой и ощущать его тепло, его близость. Джин всегда был его домом, его убежищем, и эта мысль согревала, наполняла спокойным, глубоким счастьем.       Только последние недели он чувствовал, как это счастье улетучивалось – Джин был напряжен, чем-то подавлен, а на его вопросы заверял, что все в порядке. Даже сейчас он не отвечал на ласку так, как раньше. Он лишь чуть подался назад, упираясь в Намджуна позади себя, но не проявлял ласки в ответ. Это вызывало неуемную тревогу.       — Утомил тебя Еджун? — тихо спросил Намджун, разглаживая большим пальцем линию его ключиц, спустив ладони с плеч ближе к грудной клетке.       Джин кивнул, на этот раз улыбнувшись более искренне.       — Да, думаю, лягу пораньше.       — Все в порядке?       — Да. Просто день был насыщенным.       Намджун убрал ладони, нахмурившись, но настаивать не стал. Джин коснулся его руки и, не торопясь, поднялся из-за стола, направляясь наверх.       Намджун остался один в пустой кухне. Только он и оседающее внутри беспокойство. Оно было слабым, почти неуловимым, но слишком настойчивым, непрогоняемым.       Он неспешно съел ужин, размышляя о Джине и слушая, как в печи иногда тихо шипят затухающие угли. В Сокджине появилось что-то, что он не мог объяснить – он был здесь, рядом, но временами казалось, что мысли его где-то далеко. Он был отстраненным, потерянным. Намджуна пугала неизвестность, а именно ею было то, что скрывали мысли его мужа. Он опасался, что мысли эти были не в его пользу. В их семье не всегда все было гладко. Иногда ему и вовсе казалось, что его брак стал по-настоящему счастливым лишь с появлением у них Еджуна. И теперь его пугала мысль о том, что все вдруг возвращается к их исходной точке.       После ужина Намджун умылся, привел себя в порядок и тоже отправился наверх. В спальне был полумрак. Застывшее на горизонте красное солнце окрашивало стены комнаты приглушенными тонами. Джин лежал на боку, укрывшись одеялом, но, услышав шаги, повернул голову, наблюдая, как он подходит к кровати.       Намджун присел на край, потянулся к нему, коснулся пальцами его щеки. Джин не отстранился, но и не подался навстречу. Что-то в его взгляде подернулось легкой тенью печали. Намджун склонился ближе, провел губами вдоль линии его скулы. Джин тихо вздохнул.       — Просто полежим, хорошо? — тихо попросил он.       — Конечно.       Намджун разделся и лег рядом. Он ожидал, что Сокджин снова будет отстраненным, но он придвинулся ближе и улегся ему на грудь, прижавшись к ней щекой. Намджун обнял его, позволив устроиться удобнее, но необъяснимый осадок остался. Он не мог сказать, что именно было не так, но чувствовал это кожей. Джин был сам не свой. Неужели так рушится их брак? Неужели так выглядит начало их конца?       Он провел пальцами по его спине, ощутил под ладонью тепло.       — Ты когда-нибудь думал… о том, чтобы у нас было больше детей? — негромко спросил Намджун.       Джин чуть напрягся, почти незаметно, но он ощутил это.       — Сейчас не самое подходящее время, — ответил он спокойно, но в голосе проскользнула едва уловимая натянутость.       — Почему?       И он действительно искренне не понимал почему, и потому выжидательно смотрел на Джина. Ожидал, какую причину он озвучит, ведь дело не могло быть ни в финансовой составляющей, ни в здоровье, ни в атмосфере в доме – с этим у них все было хорошо. Стало быть, причина в чем-то другом. Например, в отсутствии желания.       Джин чуть приподнял голову и посмотрел на него:       — Просто… я не хочу сейчас беременеть.       Намджун кивнул, не пытаясь давить. Он бы никогда не стал. Это должно было быть их общее решение. И все же что-то в этом объяснении было… странным. Он чувствовал, что дело не в этом, однако, так или иначе, его надежда на то, что Джин не откажется завести еще одного ребенка и все наладится так же, как и с рождением Еджуна, растаяла на глазах.       Спальня погрузилась в тишину. Джин, поворочавшись, перелег обратно на свою подушку. Намджун улегся удобнее, повернувшись к Джину спиной, но сон не приходил. Прошло несколько минут, когда он вдруг ощутил, как Сокджин зашевелился позади него, а затем скользнул рукой по его талии, обняв. Его лоб мягко уткнулся ему в лопатки.       Намджун не шевелился, чувствуя, как к горлу подкатывает ощущение, которому он не мог дать названия.       Было в этом жесте что-то… слишком отчаянное.

***

      Чонгук опустился на корточки, вытаскивая из корзины сэндвичи. Они принесли сюда все необходимое: простые, но вкусные угощения, фляги с чаем, несколько пледов. День был теплым, но у реки всегда гулял ветер, и Чонгук знал, что к вечеру может стать прохладно. В такие моменты он особенно ценил свою привычку продумывать все заранее.       Рядом, усевшись на траву, лениво вытянув ноги, Хосок крутил в пальцах травинку, рассеянно наблюдая за тем, как Чонгук в очередной раз проверяет, все ли на месте.       — Тэхён что-то задерживается, — сказал Чонгук, не поднимая головы.       — Наверное, у него дела. — Чимин поерзал на расстеленном пледе, привалившись к плечу Хосока.       — Какие дела? — Чонгук выпрямился, оглядываясь в сторону тропы, ведущей в город. — Он больше не приходит на тренировки, хотя раньше приходил почти каждый день.       — Может, ему надоело? — предположил Чимин. — Он замужний человек, у него теперь другие интересы.       — Что за бред? — Чонгук покачал головой, скрестив руки на груди. — С каких пор брак мешает дружбе?       — Ну, ты же знаешь. — Чимин пожал плечами, ковыряя пальцем узор на пледе. — Сынхо, может быть, не в восторге от того, что его омега ходит неизвестно где и сидит с нами допоздна. Тэхён ведь для него не просто парень, который может делать все, что хочет. Он статусный муж, у него определенные обязательства.       — Это глупо, — буркнул Чонгук.       — Это жизнь, — парировал Чимин, бросая в рот шикшу. — Послушай, я понимаю, что ты переживаешь, но, честно? Я не вижу проблемы. Мы взрослеем. Ты тоже однажды женишься, и тебе и дела не будет до того, что кто-то из нас не пришел на пикник.       Чонгук нахмурился, вглядываясь в его лицо. Ему не нравилось то, что говорил Чимин. Очевидно, они смотрели на ситуацию по-разному.       — Тэхёну просто повезло, — продолжил Чимин, жуя. — Ты только подумай. Сынхо богат, хорош собой, влиятелен. Ему не нужно волноваться ни о деньгах, ни о будущем. Ты видел, в каком доме он живет? Как одевается? Как обращается с Тэхёном?       — Нет, я не видел, — глухо ответил Чонгук. — Потому что Тэхён никогда нас туда не приглашал.       Чимин на секунду запнулся, но тут же пожал плечами:       — Может, просто хочет держать личное при себе?       — Но ты-то бываешь у него дома, — вставил свое слово Хосок.       — Хорошо, я не так выразился. Я имею в виду, что, возможно, было бы немного странным на месте Тэхёна приглашать в дом мужа посторонних альф. Не совсем уместным. И это вполне нормальная ситуация. Тэхён просто соблюдает приличия. Думаю, он понимает, как важно иметь мужа, который обо всем заботится.       — Ты правда так думаешь? — спросил Чонгук, прищурившись.       — Конечно. — Чимин широко улыбнулся. — Я бы и сам не отказался от такого мужа.       Чонгук вздохнул. В груди все равно было неспокойно, хоть в словах Чимина и была своя логика. Сынхо действительно был хорошей партией для Тэхёна. Ведь Тэхён заслуживал самого лучшего.       — Может, ты и прав, — пробормотал он. — Но я не знаю… У меня просто… плохое предчувствие.       — Ты слишком много надумываешь, — отмахнулся Чимин.       — Вот увидишь, — вставил Хосок. — Сейчас Тэхён придет и сам тебе скажет, что у него все отлично.       Чонгук не ответил. Он не мог объяснить, что чувствовал. Не мог избавиться от ощущения, что его лучший друг отдаляется, и это делает ему больно.       Он задумчиво смотрел в сторону тропы, перестав вслушиваться в болтовню друзей. Все мысли крутились вокруг Тэхёна. Ветер поднимал с реки прохладу, разносил запахи воды и травы, и под его порывами кроны кустарников тихо шелестели листвой. Они сидели уже достаточно долго, болтали обо всем и ни о чем, но Тэхён так и не появлялся.       Чонгук нахмурился, не в силах избавиться от тягостного ощущения в груди. Они переносили этот пикник уже несколько раз, а Тэхёна все равно нет. Раньше он никогда не опаздывал. В той жизни, что была у него до внезапного замужества. Он всегда был тем, кто первым приходил на встречу и ждал остальных, раскачиваясь на пятках и разглядывая окружающий пейзаж. А теперь он будто постепенно растворялся в новой жизни, оставляя их в прошлом. И на тренировках упряжки его вот уже который день не видно. А это было самым большим связывающим их элементом. Той самой ниточкой, благодаря которой они могли видеться так часто.       — Может, он передумал? — бросил Чимин, лежа на боку и лениво перебирая пальцами траву. — Или Сынхо не отпустил.       — Он не ребенок, чтобы его не отпускали, — проворчал Чонгук. Это раздражало. Что это за брак такой, в котором нужно разрешение, чтобы сходить на речку?       Чимин фыркнул, но ничего не сказал. Только закрыл глаза и подставил лицо солнцу, наслаждаясь редким теплом.       Хосок, сидящий чуть поодаль, взглянул на Чонгука и усмехнулся.       — Он придет, — спокойно сказал он. — Тэхён всегда приходит.       И действительно. Через несколько минут со стороны тропы послышался едва различимый, но знакомый шум. Чонгук обернулся и заметил, как вдалеке мелькнул силуэт, стремительно приближавшийся к ним. Это был Тэхён. Он крутил педали, ловко объезжая грязь, и мчался прямо к ним. Чонгук чуть прищурился. Губы сами по себе начали расплываться в улыбке пропорционально тому, как отступала тревога.       За рулем велосипеда Тэхён держался уверенно. Его плечи были расправлены, волосы развевались от скорости, с которой он ехал. Он спешил.       Велосипеды в Номе были редкостью. Городские дороги большую часть года оставались труднопроходимыми – то слякоть, то снег, и только летом, когда тропы подсыхали, можно было позволить себе такую роскошь, как езда на велосипеде. Этот велосипед был подарком Тэхёну от Сынхо еще в начале их брака. Тэхён обожал его. Он использовал любую возможность, чтобы прокатиться, наслаждаясь этой крохотной свободой, которую в такие моменты мог себе позволить. Он и выглядел как воплощение свободы, когда мчал по тропинкам и широко улыбался.       Тэхён замедлился, подъезжая к ним, и в последний момент резко затормозил, вздымая небольшое облако пыли. Он соскочил с седла, ухватившись за руль, и, светясь, шагнул к друзьям.       — Привет, — сказал он, проводя ладонью по вспотевшему лбу.       — Ты опоздал, — сообщил ему Чонгук, скрестив на груди руки. Он не хотел звучать по-детски обиженным, но по улыбке на губах Тэхёна понял, что именно так и прозвучал.       — Всего на несколько минут, — возразил он, ставя велосипед неподалеку.       — На полчаса, — уточнил Чимин, приподнявшись на локте. — Как минимум.       Тэхён закатил глаза, но улыбка с его губ не исчезла. Он подошел ближе, присаживаясь на расстеленный плед, и запустил пальцы в волосы, взъерошивая их. Друзья переглянулись, и напряжение, которое витало между ними последние полчаса, будто развеялось. Теперь, когда они были вчетвером, все снова становилось на свои места.       — Точно ничего не случилось? — спросил Чонгук, разглядывая Тэхёна внимательнее.       — Точно, — кивнул он.       Но Чонгук видел. Он видел, как тот избегал слишком пристального взгляда, как его улыбка выглядела немного натянутой. Что-то было не так. И он знал это.       Завязалась привычная болтовня. Содержимое чонгуковой корзины опустошалось под их довольное почти детское чавканье. Звучали смех, шутки и подколы. Тэхён вмиг стал таким же, как и всегда. Расслабленным и улыбчивым. Это успокаивало.       Чонгук не сразу осознал, что его пальцы касаются запястья Тэхёна. Это случилось как-то само собой, между делом. Они сидели рядом, разговор плавно перетекал из одной темы в другую. Тэхён рассказывал что-то забавное про работу в школе, Чимин вставлял колкие комментарии, а Хосок хохотал, откинув голову назад.       Пальцы скользнули по его коже. Легко, почти невесомо. Подушечки прошлись вдоль тыльной стороны ладони, поднялись чуть выше, по запястью. Чонгук, не глядя, рисовал пальцами невидимые узоры, пока Тэхён рассказывал об учениках, оживленно жестикулируя второй рукой.       Это длилось всего несколько секунд, но Чонгуку показалось, что время будто замерло. Он почувствовал, как тонкая кожа нагревается под его пальцами. Почувствовал, как дышит Тэхён – легко, размеренно, но чуть глубже, чем прежде. Почувствовал даже мельчайшие движения его мышц, когда он пошевелил пальцами.       И вдруг осознал, что делает. Тэхён не остановил его. Не отстранился. Не убрал руку. И от этого внутри что-то замирало.       Чонгук остановился, когда встретился с Тэхёном глазами. Они смотрели друг на друга, и Тэхён не шевелился. Его губы были приоткрыты, словно он хотел что-то сказать. Чонгук опустил на их ладони взгляд.       А затем убрал руку.       Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает нечто странное – не то неловкость, не то что-то еще, чему он не мог дать названия. Неловкость не продлилась долго, и Тэхён вернулся к рассказу. Чимин и Хосок даже не заметили паузы.       Не зная, куда себя деть, Чонгук огляделся. Его взгляд опустился вниз, и в следующий момент он заметил: на запястье Тэхёна, которое он только что ласкал своими пальцами, чуть выше ладони красовался тонкий, будто оставленный чьими-то пальцами, след.       Он нахмурился.       — Что это? — спросил он, осторожно коснувшись пальцами отметины.       Тэхён вздрогнул, но быстро уложил руку на колени, как будто это ничего не значило.       — Пустяки, — сказал он ровно. — Ударился, когда слезал с велосипеда.       — Как будто не похоже на удар, — медленно протянул Чонгук. Уж он-то все знал о травмах, которые можно получить с помощью транспорта.       Чимин прыснул. В его глазах появилась игривость, и он приподнялся на локтях, глянув на Чонгука:       — Знаешь ли, есть разные причины, почему у замужнего омеги могут появляться отметины на теле, — усмехнулся он, намекнув на очевидно эротическое происхождение следов на Тэхёне.       Чонгук скосил на него взгляд, изо всех сил пытаясь не подать виду, насколько его зацепила эта фраза.       — Тебе-то откуда знать? — поддел он Чимина.       Чимин приподнял брови.       — Как и тебе, — парировал он, пожав плечами. — Впрочем, как и нам всем, за исключением Тэхёна.       Хосок фыркнул.       — У меня, между прочим, тоже есть опыт! — с наигранным возмущением бросил он.       Чонгук с Чимином синхронно посмотрели на него.       — Да ну? — прищурился Чимин.       — Какой-никакой, но есть, — уточнил Хосок, на щеках которого проступили красные пятна. Он покосился на Чимина, словно подумал, не ляпнул ли лишнего.       Они рассмеялись. Смех разрядил воздух, сделал его легче, естественнее. Чонгук прошелся взглядом по Тэхёну. Тот улыбался, но взгляд его больше не был счастливым. Чонгук не знал, поверить ли ему или продолжить сомневаться. Не знал, может ли он вообще лезть не в свое дело.       Так не придя ни к какому решению, он незаметно ото всех просто накрыл его запястье вновь, принявшись его поглаживать. И Тэхён вновь не отнял своей руки.

***

      Тэхён провел день так, словно прошлого не существовало, словно не было ни забот, ни обязательств, ни цепей, которыми он был прикован к дому, в котором не чувствует себя свободным. Ему казалось, что он снова семнадцатилетний мальчишка, у которого впереди вся жизнь, у которого есть только друзья, семья, шумный смех, блеск солнца на воде и ощущение летнего ветра на лице.       Они засиделись дольше, чем собирались. Время шло, но никто не хотел закругляться, расходиться. Болтовня перетекала из одной темы в другую – от шутливых подначек до воспоминаний из детства, которые уже казались далекими, хотя прошло всего-то несколько лет. Чонгук рассказывал о собаках, о том, что улизнул к реке только потому, что маленький черт слишком крепко спал и не заметил, как он уходил. Чимин не умолкал о работе в больнице, Хосок пытался убедить всех, что государственная служба – это не так уж и скучно. А Тэхён просто слушал их, запоминая этот день до мельчайших деталей.       В глубине души он знал – за него придется платить. За несколько часов смеха, за легкость, за ощущение, что он принадлежит только себе, а не кому-то еще. Может, Сынхо не скажет ничего сразу, не покажет открытой злобы, но Тэхён знал – он всегда помнил. И всегда заставлял расплачиваться позже. Припоминал, когда брал его на хлопковых простынях чуть грубее, чем обычно.       Но пока что он отгонял эти мысли. Пока что было тепло, приятно, пока что ему не нужно было спешить домой.       Когда солнце склонилось ниже, укутывая все в мягкий золотистый свет, Чимин предложил расходиться по домам. Хосок вызвался проводить. Чонгук, переглянувшись с Тэхёном, кивнул – и они, разойдясь с друзьями в разные стороны, зашагали вдвоем в сторону особняка Сынхо по неизменной, проторенной месяцами тропинке.       Чонгук вел велосипед рядом, а Тэхён шел чуть впереди, поднимая взгляд к небу, где тонкими росчерками расходились облака. Было тихо. Тихо и так по-особенному спокойно.       — Хорошо посидели. — Первым заговорил Тэхён. Он улыбнулся, но не обернулся на Чонгука.       — Да. Давно так не собирались.       — И не факт, что соберемся снова, — с сожалением заметил Тэхён и услышал, как шаги позади него затихли.       Он обернулся.       Чонгук стоял посреди тропинки, придерживая его велосипед за руль, и напряженно смотрел на Тэхёна.       — Почему ты так говоришь?       Тэхён покачал головой:       — Просто жизнь идет, у всех свои дела. Я это имел в виду. Неизвестно, когда еще удастся вот так на целый день выбраться вчетвером.       Чонгук молчал, продолжая вглядываться в него так, будто пытался разглядеть что-то спрятанное глубоко внутри. Тэхён уже привык к этому взгляду – внимательному, проникающему прямо в самую суть. Он знал, что Чонгук не поверил его словам, но не знал, что с этим делать.       Тот все же шагнул вперед, протянув руку, и Тэхён, почти не задумываясь, вложил в нее свою ладонь. Всплеск тепла разлился по пальцам, по запястью, прокатился по всему телу. Чонгук всегда был уютным и родным. Всегда был рядом.       Они пошли дальше, и разговор потек сам собой, легко и естественно. Как в те времена, когда у них было все время в мире.       — Помнишь, как мы гоняли по этому спуску на самодельных санках? — усмехнулся Чонгук, кивнув на тропу, уходящую вниз. — Юкио тогда был еще совсем щенком. Тэхён засмеялся. Он помнил. Ему тогда хорошо досталось от родителей.       — Как же не помнить. Я потом неделю ходил в школу с перебинтованной рукой. Твоему отцу пришлось вправлять мне плечо.       — Да, а твой отец чуть не убил меня.       — Он бы убил тебя, если бы не был уверен, что я сам во всем виноват. Как и всегда.       Чонгук тоже улыбнулся, но потом вдруг замолчал. Тэхён опустил взгляд на их сцепленные ладони. Пальцы Чонгука продолжали ласково поглаживать его кожу прямо там, поверх бледных отметин, почти сошедших, но все еще заметных.       — Все нормально? — спросил Чонгук тихо, и его голос звучал неуверенно. Тэхён кивнул, но этого было недостаточно.       Чонгук остановился, разворачивая его к себе. Тэхён хотел спрятать от него взгляд, но знал, что так лишь выдаст себя. И потому смотрел прямо на Чонгука.       — Если бы что-то было не так, ты бы сказал мне? — серьезно спросил Чонгук.       В груди болезненно сжалось.       Тэхён смотрел в его глаза, и в обволакивающих сумерках они казались почти черными, глубокими, поглощающими. Они всегда были честными. Чонгук был честным.       Тэхён знал, что лгать нельзя. Но он знал и другое: если он скажет правду, последствия будут катастрофическими. Поэтому он улыбнулся – мягко, как будто все и правда было хорошо – и, не отводя взгляда, выдохнул:       — Но все хорошо.

***

      Попрощавшись с Чонгуком как и всегда заблаговременно, чтобы продолжить путь в одиночестве, Тэхён брел домой медленно, нарочно растягивая этот путь. На коже все еще сохранялось ощущение пригревающего солнца, а в пальцах – фантомное тепло ладони Чонгука. Хотелось сохранить это чувство подольше, задержаться в этом дне, не переходить ту невидимую черту, за которой его ждала другая реальность. Там, куда вел его этот путь, все было иначе.       Воздух начал остывать, небо потемнело, и с приближением к дому его шаги становились тяжелее. Он чувствовал, как с каждым шагом легкость оставляет его тело, как в мышцы закрадывается напряжение. Тропинка перед ним казалась короче, чем была на самом деле.       Вот и дом. Он стоял ледяной глыбой на фоне вечернего неба. Окна его были темны, за исключением одного – в кабинете Сынхо наверху горел свет.       Тэхён на автомате свернул к веранде, поднял по ступенькам велосипед и аккуратно поставил его у перил. Провел ладонью по седлу, задержавшись. Холод металла под пальцами казался чем-то реальным, за что он мог ухватиться, чтобы не потерять себя в этом вечере. Велосипед был его маленькой свободой, единственной, что у него оставалась, прежде чем он залетит в свою клетку, которая вновь до утра захлопнет за ним свою дверцу.       Он глубоко вдохнул, провел ладонью по лицу, стараясь стереть с себя последние остатки улыбки, и направился в дом.       Внутри было тихо. Слишком тихо.       Он закрыл за собой дверь и задержался в прихожей, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Гостиная была пуста, в воздухе застыл привычный запах табачного дыма, но можно было различить и ноты крепкого алкоголя. Тэхён знал этот запах. Сынхо выпивал нечасто, но в такие вечера, когда он был раздражен, на его столе всегда стояла недопитая бутылка. Он ценил только дорогой качественный алкоголь, достать который было нелегко, и потому напрасно его не растрачивал.       Дом был пропитан Сынхо. Тэхён чувствовал его присутствие, даже не видя.       Он сглотнул, осознавая, что нужно вести себя правильно. Безупречно. Он не должен давать ни одного повода для раздражения. Он хороший муж. Прилежный омега. Поэтому, выровняв дыхание, он направился наверх.       Ступени приглушенно скрипели под его весом, под ногами пружинил пол.       Остановившись перед дверью кабинета, он поднял руку и постучал.       — Это я, — тихо сказал он, прежде чем открыть дверь. — Я дома.       Тэхён сделал шаг в кабинет, но не переступил порог полностью, оставаясь в дверном проеме, как будто эта невидимая черта могла стать для него защитой. Внутри пахло спиртным, табаком и еще чем-то неуловимым, но пронзительно знакомым – чем-то, что он всегда ассоциировал с холодной сдержанностью, за которой скрывалась сила, способная сломить его в любой момент.       Сынхо сидел за массивным деревянным столом, откинувшись в кресле. Перед ним стоял недопитый бокал виски, янтарная жидкость медленно колыхалась в свете лампы. Его пальцы небрежно касались края стекла, а взгляд оставался прикованным к чему-то на столе – возможно, к бумагам, возможно, к чему-то совершенно незначительному. Он не смотрел на Тэхёна, не спешил поднимать глаза, будто намеренно растягивал тишину. Воздух в кабинете был тяжелым, пропитанным ожиданием.       Наконец Сынхо сделал глоток из бокала, закрыл глаза, будто смакуя вкус, и лишь затем поднял голову. Его взгляд был спокойным, холодным, лишенным эмоций, но в этом спокойствии скользило что-то хищное, от чего у Тэхёна внутри все сжималось.       — Я вижу, — проговорил он ровно и оглядел мужа.       Тэхён сглотнул, опуская глаза, и наконец перешагнул порог.       — Я не хотел тебя беспокоить, — тихо сказал он, неуверенно теребя рукав рубашки.       Сынхо не ответил сразу, продолжив разглядывать его, будто изучая. Сначала взгляд его пробежался по лицу, затем спустился ниже, по ключицам, по тонкой шее, по рукам, спустился на бедра. Тэхён невольно напрягся под этим вниманием, и он знал: Сынхо это заметил.       — Когда я уходил из дома, ты никуда не собирался, — наконец заговорил он, отставив бокал. Голос был ровным, но в нем было что-то… липкое. Будто паутина, которую медленно наматывают вокруг жертвы, не спеша, методично. — А когда я вернулся, тебя не оказалось дома. Как так вышло?       Тэхён заставил себя глубоко вдохнуть.       Он не делал ничего плохого. У него не было причин оправдываться, не было причин лгать – ложь только сделает хуже, это он уже давно усвоил.       — День был теплым, — сказал он, следя за тем, чтобы его голос оставался ровным. — Мы давно собирались сходить на пикник к озеру.       В кабинете стояла тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием в камине.       — Мы? — уточнил Сынхо, и в этом слове прозвучало что-то едва уловимо скептическое.       — Чимин, Чонгук, Хосок и я, — честно ответил Тэхён, удерживая его взгляд.       Сынхо улыбнулся краем губ – легкая, выверенная, почти насмешливая улыбка, но в глазах ничего похожего на улыбку не было.       — Выходит, ты провел весь день в приятной компании? — протянул он, снова беря бокал в пальцы и задумчиво покручивая его.       Это был не вопрос.       Тэхён чувствовал, как с каждой секундой воздух становится плотнее, тяжелее, как сжимается в груди неприятное, удушающее чувство.       — Да, — ответил он.       Сынхо чуть прищурился, сделал еще один глоток, и на миг воцарилась новая, еще более напряженная пауза.       — Как мило.       Тэхён знал этот тон. Знал, что это затишье перед бурей.       Он не двигался. Знал, что, если сделает хотя бы шаг назад, если хоть как-то покажет свой страх, все станет только хуже. Он стоял прямо, смотрел Сынхо в глаза, но внутри него все сжалось до болезненного комка.       — Ты ведь знаешь, — протянул Сынхо, чуть наклонив голову, — что мне нравится, когда ты рассказываешь мне о своих планах заранее?       Это тоже был не вопрос.       Тэхён сглотнул. Ему не нравилось, как прозвучали эти слова. Слишком спокойно. Казалось, будто Сынхо даже не сердится, будто он просто размышляет вслух. Но Тэхён знал, что это не так.       — Мы давно договаривались, но никак не получалось, — ровно ответил он, не отводя взгляда. — А потом мы вдруг все-таки собрались. Я не хотел тебя отвлекать.       Сынхо кивнул, поставил бокал обратно на стол, обвел пальцем его край, продолжая молчать.       — Понимаю, — хмыкнул он через несколько секунд, и это было почти разочарованно. Будто он ожидал услышать что-то другое. Что-то, что дало бы ему больше поводов.       Тэхён ждал. Он не мог ничего сделать, ничего сказать, ничего исправить. Он мог только ждать. Сынхо медленно поднялся из кресла. Его движения были неторопливыми, расслабленными – он никуда не спешил.       — Ты ведь помнишь, о чем я тебя просил? — спросил он, обойдя стол и подходя ближе.       Тэхён не шелохнулся, хотя все его тело напряглось.       — Помню.       — Напомни мне.       Тэхён выдохнул, понимая, что у него нет выбора.       — Ты просил меня предупреждать заранее, если я собираюсь куда-то уйти.       — Вот видишь, какой ты у меня умница. — Сынхо остановился прямо перед ним. — Все помнишь. А о чем еще я тебя просил?       — Просил… вести себя хорошо.       — Значит, — продолжил Сынхо, медленно поднимая руку, касаясь пальцами воротника его рубашки, — ты просто забыл?       Его рука двигалась медленно, лениво, изучающе. Тэхён не двигался.       — Да, — тихо сказал он.       Сынхо усмехнулся, почти по-доброму, почти с нежностью.       — Какая удобная у тебя забывчивость.       Его пальцы легли на шею, на ту точку, где прощупывался пульс.       Врать было бесполезно. Он ничего не мог исправить. Он мог только ждать.       Сынхо не торопился. Он стоял слишком близко, наклонив голову так, будто изучал его, будто пытался понять, насколько далеко можно зайти. Его пальцы, мягко лежавшие на шее Тэхёна, не давили, но присутствие их было ощутимым, подавляющим. Медленный, ленивый жест – большим пальцем он провел по линии пульса, точно проверяя, как быстро бьется сердце.       — И кто же придумал эту блестящую идею пикника у реки? — вдруг спросил он.       Тэхён сжал губы, опустив глаза.       — Мы все решили вместе, — ответил он так ровно, как мог. — Раньше мы часто собирались там летом.       Сынхо тихо хмыкнул.       — Неужели? — Он сделал шаг ближе, вгоняя Тэхёна в необходимость отступить назад, но тот заставил себя остаться на месте. — Хосок, конечно, инициативный малый, но разве не Чонгук всегда выступает за ваши глупые сборища?       Тэхён почувствовал, как внутри все болезненно дернулось. Чонгук. Разумеется. Он ожидал этого. Сынхо не упустит возможности уколоть его.       — Он просто поддержал идею. Как и все мы.       Сынхо улыбнулся, уголки его губ дернулись вверх, но глаза оставались холодными.       — Конечно, поддержал. — Он качнул головой, будто находя это забавным. — Он ведь всегда старается быть хорошим мальчиком. Лучший каюр города, идеальный сын и отличный друг.       Тэхён почувствовал, как пальцы на его шее сжались чуть сильнее.       — Только вот мне не нравится, что он слишком часто путает чужое со своим. Тэхён едва заметно вздрогнул, но тут же взял себя в руки. Он знал, что любая реакция сыграет против него.       — Чонгук мой друг.       — Друг? — переспросил Сынхо с притворным удивлением. — Правда?       Его пальцы соскользнули с шеи Тэхёна, двигаясь вниз, по ключицам, по вороту рубашки, задевая его, затем ниже. Медленно, изучающе, с невыносимой нарочитостью.       — Твои друзья уделяют тебе слишком много времени, ты не находишь?       — Ты ведь сам знаешь, что это не так, — ответил Тэхён, но прозвучал чуть тише, чем прежде.       Сынхо усмехнулся.       — Знаю? — Он наклонился ближе, выдыхая ему прямо в ухо. — А может, мне стоило бы узнать получше?       Тэхён напрягся, и этого было достаточно. Сынхо резко отстранился, выпрямился, и его глаза вспыхнули чем-то новым – более опасным, более темным.       — Сынхо… Я дружу с Чонгуком, Чимином и Хосоком столько, сколько себя помню.       — Защищаешь его?       — Я просто говорю, что он мой друг, — осторожно ответил Тэхён, понимая, насколько тонок лед, по которому он ходит.       — Друг, — протянул Сынхо, смакуя это слово. — Ты уверен, что он воспринимает тебя только как друга?       Тэхён ощутил, как болезненно сжалось его сердце.       — Конечно.       Сынхо усмехнулся.       — Какая святая наивность. — Он снова протянул руку, но на этот раз сжал его подбородок пальцами, вынуждая поднять голову. — Неужели ты думаешь, что я не знаю, как он смотрит на тебя? Как он ведет себя рядом с тобой? Я все знаю, Тэхён.       — Ты выдумываешь, — глухо прошептал Тэхён.       — Выдумываю? — Сынхо наклонился еще ниже, его губы почти касались кожи возле уха. — Или ты правда настолько глуп, что не видишь, как он на тебя смотрит?       Тэхён сглотнул, стараясь сохранять спокойствие, но знал, что выдает себя. Сынхо чувствовал это.       — Интересно, — продолжал он, чуть сильнее сжимая его подбородок, — ты тоже на него так смотришь?       Тэхён задержал дыхание.       — Я люблю только тебя, — выдавил он, зная, что именно эти слова Сынхо хочет услышать. Они тешат его самолюбие.       Молчание. Напряженное, тяжелое, словно комната вдруг стала меньше. Сынхо смотрел на него, прищурившись, будто взвешивал, верить или нет.       А затем медленно улыбнулся.       — Конечно, любишь, — сказал он, ослабив хватку. — Я же твой муж.       Его пальцы пробежались по щеке Тэхёна, прежде чем опуститься вниз, на шею, на ключицы. Сынхо стоял слишком близко, касался его в месте, где бешено колотился пульс. Ему не нужно было ничего говорить – его взгляд, его тон, даже движения говорили за него. Он был уверен в себе, в своей правоте, в том, что Тэхён останется послушным, потому что всегда был.       — Тогда… докажи это, — тихо, почти ласково сказал он.       Пальцы соскользнули ниже, провели по коже. Тэхён не шелохнулся. Ему не было страшно от его касаний – не так, как могло бы быть, но он чувствовал напряжение в собственных мышцах, которое не мог контролировать. Это был инстинкт. Тело знало, что должно быть готово.       Сынхо позволил себе больше: его пальцы опустились на ширинку Тэхёна, легли легко, почти невесомо, но в этом прикосновении было нечто чуждое, заставлявшее все нутро Тэхёна сжаться в неприятный узел. Он не дернулся, не отстранился, но не ответил так, как от него ждали. Он был слишком напряжен, и Сынхо это заметил.       Пауза повисла в воздухе, липкая, давящая.       — Что? — спросил он, склонив голову, глядя прямо в лицо Тэхёну. — Ты ведь сказал, что любишь меня? Тогда разденься.       Тэхён открыл рот, но не успел ничего сказать.       — Или, может, ты был так счастлив провести день в приятной компании, что я теперь тебе не нужен?       Тон Сынхо изменился. Слова прозвучали пронзающими молниями.       Он убрал руку с его ширинки, но вместе с этим вдруг схватил его за локоть и дернул, разворачивая к себе спиной. Резким, коротким движением, не вложив в него всей силы, но и этого оказалось достаточно.       Тэхён не был готов. Он пошатнулся, не успел сгруппироваться, споткнулся об угол ковра. Все случилось слишком быстро: он, падая, полетел вперед, налетая прямо на край стола. Боль пронзила тело, выжигая острую линию через все плечо до самого локтя.       Он зашипел, инстинктивно прижимая руку к боку. Глаза защипало, но он не дал боли вырваться наружу. Только глубоко вдохнул. Перед глазами от боли расплывались цветные круги.       Когда он поднял голову, Сынхо смотрел на него сверху вниз. Спокойно. Будто ничего не произошло. Он не шагнул ближе, не произнес ни слова, не попытался протянуть руку. Он просто смотрел, как Тэхён справляется с болью, с устремленным на него тяжелым взглядом.       Тэхён медленно выпрямился, чувствуя, как плечо тянет до звезд перед глазами. Глотнул воздух, подавляя головокружение.       Сынхо не спешил заговорить первым.       Возможно, он ожидал ответа. Ожидал чего-то – может быть, извинений, может быть, покорности, может быть, чего-то еще.       Но Тэхён молчал.       Он сделал глубокий вдох, поднялся, заставил себя стоять прямо, не касаться ушибленного плеча, хотя его хотелось сжать, хотелось потереть, хотелось спрятать боль, от которой немели пальцы.       Он вдохнул еще раз, и, когда заговорил, его голос был ровным:       — Я…       Но Сынхо прервал его на полуслове.       — Убирайся, — коротко озвучил он, будто ему вдруг наскучило это зрелище.       Тэхён не ждал повторения.       Он развернулся и направился к двери – не слишком быстро, чтобы это не выглядело бегством, но и не медленно. Рукой он все-таки дотронулся до плеча, едва ощутимо, чтобы проверить, насколько сильной будет боль.       Ему нужно было уйти.       Нужно было сохранить остатки себя.

***

      Тэхён стоял перед зеркалом, опираясь ладонями о край фарфорового умывальника. В комнате было тихо – только свечи потрескивали, отбрасывая на стены мягкие рыжеватые тени. Единственный свет в ванной исходил от них, теплый, мерцающий, будто приглушая реальность, делая ее менее жестокой.       На его плече расцветала огромная гематома – темная, уже начинающая переходить в болезненный сине-багровый оттенок. Он повернул плечо, чтобы рассмотреть, как жуткая на вид полоса растянулась до середины руки. Боль отзывалась глухим, пульсирующим эхом. Он не моргнул, не отвел взгляда. Просто смотрел. Дотронулся кончиками пальцев, легонько, словно проверяя, насколько сильно будет ныть. Тело вздрогнуло в ответ. Дышать стало тяжело.       Тэхён закусил губу.       Он видел перед собой самого себя, но его взгляд не принадлежал ему. Он видел человека, которого не узнавал. Человека, который стоял в этой ванной в свете дрожащих свечей и осознавал, что хомут на его шее затянулся еще два года назад, только он не подозревал об этом. Был уверен, что выходит замуж за достойного человека – за него поручился мэр. Это ведь отец Чимина посчитал, что Сынхо мог бы стать для вмиг осиротевшего Тэхёна отличной партией. Тэхён Намджуна ни в чем не винил, конечно. Он не знает, что бы с ним стало, если бы не этот брак. Наверное, он не в праве жаловаться?       Он глубоко вдохнул. Закрыл глаза.       В мыслях возник Чонгук. Тепло его ладоней, когда он коснулся его запястья, нежность в голосе, тихий, уверенный вопрос:       «Если бы что-то было не так, ты бы сказал мне?»       Тэхён знал, что не сказал бы. Ни за что не сказал бы.       Сейчас он хотел оказаться там, где пахнет им, пахнет чаем, медом, собаками, морозным ветром и деревом. Хотел снова почувствовать тепло руки Чонгука, снова услышать его голос, снова позволить себе хоть на минуту забыть, кто он, где он и к кому должен вернуться. Но он был здесь. И в этом доме он не был свободен.       Тихий скрип двери выдернул его из мыслей.       Он резко открыл глаза и сразу же встретился взглядом с отражением Сынхо.       Тот стоял позади него, в дверном проеме, чуть склонив голову набок, пристально изучая его взглядом. В темном зеркале его отражение казалось выше, темнее, угрожающе четким на фоне пляшущего света пламени.       Тэхён затаил дыхание, не двинулся. Сынхо шагнул ближе.       Он встал за его спиной, сначала не касаясь, но ощущалось, как его присутствие сковывает воздух. Тэхён заставил себя не вздрогнуть, когда прохладные пальцы мягко прошлись по его обнаженной талии, медленно, уверенно, будто ничего не случилось. Сынхо наблюдал за их отражением в зеркале, как будто наслаждался этой картиной.       — Если бы ты хорошо себя вел, такого бы не произошло, — тихо сказал он. Его губы оказались совсем рядом с ухом Тэхёна. — Ты ведь знаешь?       Пальцы легли поверх гематомы, сжали чуть сильнее, чем следовало.       Тэхён не выдал себя. Не отшатнулся, не дернулся, не позволил эмоциям прорваться сквозь маску спокойствия. Он просто смотрел в зеркало. На себя. На Сынхо. Ощущал, как в нем умирает что-то, что еще этим утром было живым.       Тэхён не двигался. Он видел свое отражение – слишком бледное, с тенью гематомы на плече, с чуть приоткрытыми губами, по которым едва заметно скользнуло дыхание. Сынхо за его спиной смотрел прямо на него, не мигая, неотрывно, с тем самым выражением, в котором всегда было что-то ледяное, завораживающее, лишенное теплоты.       Его пальцы опустились ниже, медленно, лениво, проводя по ребрам. Он двигался так, будто наслаждался этим моментом, будто смаковал власть, которая всегда была у него.       — Ты ведь понимаешь, что моя забота – только для твоего же блага? — Он прозвучал мягко, почти заботливо, но в этом было что-то до оскомины чуждое.       Тэхён не ответил.       Сынхо провел губами по его шее, тепло дыхания коснулось кожи. Его пальцы, продолжив свой медленный путь, пробрались под завязки хлопковых кальсон, раздвигая ткань, чтобы коснуться голого тела.       — Иногда ты ведешь себя так, будто забываешь, кому принадлежишь. Это огорчает меня.       Рука медленно сжала бедро, заставив Тэхёна чуть сильнее опереться на умывальник. Ткань на его бедрах зашуршала, опускаясь на пол, оставляя его обнаженным. В комнате было тихо – только сбившееся дыхание разрезало вязкий, липкий воздух.       Сынхо наблюдал за каждым его движением, за каждым напряжением мышцы, за тем, как вздымается грудь, когда Тэхён вдыхает глубже, стараясь сохранять контроль. Ладонь поднялась выше, легла на низ живота Тэхёна, чтобы прижать его ближе к себе.       — Напомнить тебе?       Тэхён все еще не отвечал. Он знал, что ответ не нужен. Он знал, что Сынхо уже решил за него. Но он не мог позволить себе слабость. Не мог показать, как внутри все скручивается в тугой, болезненный ком. Сынхо не любит, когда его отвергают.       Сынхо продолжал ласкать Тэхёна, не торопясь, позволяя себе наслаждаться этим моментом. Его движения были уверенными, неторопливыми, ведь он знал – власть у него. Он изучал каждую реакцию Тэхёна, каждое напряжение в его теле, каждую искру подавленного отвращения. Это почти игра. Почти искусство.       Но даже в этом Тэхён оставался недвижимым. Он не собирался позволять ему насладиться этим полностью. Не собирался давать ему удовлетворения увидеть его сломленным. Поэтому он делал единственное, что мог – отключал себя, замораживал внутри все, что еще живо, все, что еще болело.       Сынхо наклонился к нему ближе. Его дыхание было горячим, а голос низким, ленивым.       — Ты ведь понимаешь, что я делаю это, потому что люблю тебя? — прошептал он, медленно скользя пальцами между его ягодиц.       Но Тэхён не ответил.       И в этом молчании крылась его единственная победа.