Ном

      Как и в любое другое утро, Тэхён снова сидел за столом напротив мужа. Борамом был накрыт завтрак на две персоны. Кружевные занавески на окне колыхались от сквозняка. Шелковая пижама касалась обнаженной кожи словно льдом. Казалось, что он сидит на краю пропасти. Пропасти, чьи очертания не размывались во тьме, а наоборот — были предельно ясными, четкими, не оставляющими шанса притвориться, что их не существует.       Сынхо сидел напротив, абсолютно спокойный, почти умиротворенный. Его движения были отточенными, вальяжными, наполненными той естественной легкостью человека, который не сомневается в своем месте в этом мире. Тэхён наблюдал, как он намазывает масло на хлеб, как задумчиво ведет пальцем по краю своей чашки, как время от времени бросает на него взгляд — мимолетный, будто безразличный, но в этом безразличии скрывалась власть.       Аромат крепкого чая, тонкий запах поджаренного хлеба, легкий скрип столовых приборов — утро выглядело таким же, как всегда, но воздух с недавних пор был другим для Тэхёна. Он был густым, удушающим, тяжелым от невидимого напряжения. И в этом давящем, смазанном спокойствии крылась его новая реальность.       С тех пор, как это случилось, прошло несколько дней, но Тэхён чувствовал, будто дни эти были длиннее, чем вся его прошлая жизнь. Он не позволял себе думать об этом. Не позволял даже мыслями возвращаться туда, к тому моменту, когда его тело ударилось о край стола, когда он задыхался от боли, а в глазах плыло от головокружения. Когда Сынхо смотрел на него сверху вниз, и в глазах его не было ни намека на сожаление.       Теперь же, спустя дни, он смотрел иначе. Спокойно, ровно, с мягкой улыбкой, будто Тэхёну это все приснилось. Будто он не видел, как его тело дрожало от боли и страха, будто не видел его, сжимающего ушибленное плечо.              Будто ничего не случилось.       Но Тэхён знал — случилось. И это знание лежало тяжелым грузом, который не давал вдохнуть полной грудью. Все было не так, как прежде. И как прежде уже не будет. В теле все еще отзывалась глухая, незатухающая боль. Гематома на плече скрывалась под рубашкой, но он чувствовал ее — горячую, пульсирующую, будто сама кожа до сих пор помнила, как Сынхо толкнул его, как холодный край стола врезался в руку. Гематома уже начинала желтеть по краям, но все равно оставалась слишком заметной, слишком живой. Напоминающей.       Сынхо держал вилку уверенно, как и всегда, когда контролировал ситуацию, когда знал, что все идет так, как ему нужно. Тэхён боялся даже дышать. Он держал ложку над чашкой с чаем, и пальцы его едва заметно дрожали. Он чувствовал это сам: вибрация совсем слабая, такая незаметная, что даже Сынхо мог бы ее не уловить, но внутри было ощущение, будто его собственное тело отказывается повиноваться.       — Ты совсем не ешь, — негромко заметил Сынхо.       Его голос был мягким, почти заботливым. Почти нормальным.       Тэхён поднял глаза, заставил себя встретиться с ним взглядом.       — Я не очень голоден.       — Это плохо. — Сынхо спокойно сделал глоток чая, отставляя чашку. — Ты ведь знаешь, я волнуюсь за тебя.       Тэхёну захотелось рассмеяться. Громко. Горько. Но он просто кивнул.       — Конечно.       Сынхо посмотрел на него чуть пристальнее, будто оценивал.       — Ты стал каким-то… тихим в последние дни.       Тэхён снова кивнул, слабо улыбнувшись.       — Я просто устаю на работе. Детей в этом году больше, чем в прошлом.       — Устаешь? — Сынхо переспросил, склонив голову набок. — Или ты на что-то обижен?       Тэхён сильнее сжал ложку в руке.       — Ни на что.       — Правда?       — Правда.       Сынхо долго смотрел на него, а потом вдруг пододвинул тарелку с тостами ближе, словно заботливый муж.       — Тогда ешь.       Тэхён поднес чашку к губам и сделал глоток. Чай был сладким, слишком сладким, почти приторным. Но Тэхёну казалось, что он пьет яд.       В столовой было тихо, лишь постукивала приоткрытая форточка, а за окном моросил слабый дождь. Их завтрак проходил в безупречной гармонии: скрип стула, тонкий звон фарфора, спокойные движения, плавные, неторопливые. Сынхо подал ему масло, предложил добавить морошкового варенья, бросил мимолетную фразу о том, что сегодня собирается уйти из дома пораньше. Он выглядел расслабленным, словно ничего не произошло, словно Тэхён не просыпался ночами от боли в плече, не всматривался в отражение в зеркале, стараясь узнать в нем себя.       Сынхо умел быть другим. В этом была его самая страшная сила. Он мог быть нежным, заботливым, смотреть так, будто обожает, говорить так, что хотелось поверить. Тэхён и верил первые полтора года брака. Теперь же это было пугающе. Страшнее, чем боль, страшнее, чем его жестокость. Потому что когда он был вот таким, словно хорошим, словно любящим, реальность размывалась. Она становилась зыбкой, неустойчивой.              Тэхён знал, что это не просто так. Это тоже часть его власти. Он делал это намеренно. Показывал, что если Тэхён ведет себя хорошо, то его ждут только спокойствие и забота. Что наказание приходит лишь тогда, когда он дает повод. Что во всем виноват он сам.       Тэхён давно перестал сомневаться в этом. Он знал, что виноват. Только сделать с этим ничего не мог.       Он так сильно скучал по Чонгуку.       Взяв нож, он неторопливо разрезал ломоть хлеба, намазал его вареньем. Двигался плавно, следя, чтобы не было лишней резкости, чтобы руки оставались под контролем. Чтобы ничто не выдавало его дерганности. В последний раз он позволил себе резкое движение, когда Сынхо приблизился к нему в ванной. Тогда он вздрогнул, когда тот коснулся его плеча, и это стоило ему еще нескольких минут сжимавших кожу пальцев и шепота, вкрадчивого, холодного, предупреждающего. Теперь он следил за собой лучше.       — Ты не очень разговорчив, — заметил Сынхо, откидываясь в кресле. Его взгляд изучающе прошелся по лицу Тэхёна, задержался на линии скул, на губах, затем опустился к шее, к ключицам. — О чем думаешь?       Тэхён поднял глаза. Ему нужно было отвечать спокойно, естественно, не раскрыть себя ни одной дрогнувшей нотой в голосе.       — О делах. Сегодня много уроков, завтра у малышей проверочная работа, мне нужно будет задержаться в школе.       Сынхо кивнул, задумчиво проведя пальцами по ручке своей чашки. Потом медленно улыбнулся, качнув головой.       — Иногда мне кажется, что ты стал слишком серьезным. Все работа да работа. Раньше ты был куда более беззаботным.       Тэхён сделал еще один глоток чая, не зная, что сказать. Раньше. Когда раньше? Когда ему было восемнадцать? Когда у него не было этой кольчужной клетки вокруг ребер? Когда он мог громко смеяться, не боясь, что этот смех кого-то разозлит? Когда он ступил на порог этого дома, думая, что теперь у него есть свой человек, супруг, на которого он может положиться и который защитит его от всего? Да. Тогда он был более беззаботным. Тогда он был собой.       — Наверное, просто повзрослел, — спокойно ответил он.       Сынхо посмотрел на него, на секунду задержавшись взглядом на его глазах. Потом чуть усмехнулся, внимательно всматриваясь в его лицо.       — Все-таки ты умеешь быть послушным, если захочешь, — задумчиво протянул он. — Меня это радует.       Тэхён понял, что в этот момент он говорил не просто так. Это был не комплимент. Это было замечание. Это было подтверждение его власти.       — Ты ведь тоже хочешь, чтобы у нас в семье все было хорошо, правда? — вновь задал он вопрос, от которого у Тэхёна сводило внутренности.       Но в ответ он только кивнул:       — Конечно.       — Вот и умница.       Сынхо потянулся вперед, легко провел пальцами по запястью Тэхёна, почти ласково. Легкое прикосновение, невесомое, но от которого по коже прошелся холод.       — Тогда, надеюсь, ты не будешь больше совершать глупостей. Они не идут на пользу нашему семейному счастью, малыш.       В голосе Сынхо все еще была улыбка, но в этой улыбке проскользнуло что-то острое.       Тэхён не двигался. Не ответил. Только кивнул снова, делая еще один глоток приторно сладкого чая, который теперь, казалось, был на вкус как горечь. Чувствовал, как его пальцы крепче сжали ложку. Металл холодил кожу, но это было единственное, что он сейчас мог контролировать. Все остальное — воздух в комнате, каждый взгляд Сынхо, его голос, слова, даже его присутствие — не поддавалось никакому контролю. Тэхён мог лишь реагировать, подстраиваться, избегать лишнего.       Сынхо выглядел довольным. Его улыбка была мягкой, а глаза — спокойными, даже теплыми, но именно это тепло было самым пугающим. Потому что когда он был таким, в его словах всегда крылась суть, спрятанная под тонким слоем приторной заботы.       — Кстати, о глупостях, — заметил он, делая новый глоток чая. — Ты ведь понимаешь, что некоторые вещи лучше вовремя пресекать?       Тэхён напрягся.       — Какие вещи?       — Например, слишком тесные привязанности, — ответил он небрежно, будто речь шла о чем-то малозначительном.       Боясь выдать свою нервозность, Тэхён молчал. Сынхо глухо постучал пальцем по краю своей чашки, словно задумавшись. Он не поднимал эту тему с того самого вечера, будто давая ему немного времени, чтобы прийти в себя. Видимо, его время вышло. Сынхо решил напомнить ему о важном. Чтобы случайно не забыл.       — Вот ты, например, всегда был… дружелюбным. — Он сказал это с легкой насмешкой. — Иногда даже слишком.       — Я не понимаю, о чем ты, — ответил Тэхён, заставляя голос звучать ровно. Он пытался дышать спокойно. Вдох. Медленный выдох.       — Правда? — Сынхо приподнял бровь. — Напомнить, кто провожал тебя после пикника?       Внутри похолодело. Тэхён не шевелился. Сынхо всегда был на шаг впереди. Видел их из окна? Или уже успел посадить Тэхёну на хвост кого-нибудь из своих людей?       — Он просто… — начал он, но голос вдруг стал хриплым, неуверенным.       — Просто хороший друг? — Сынхо с притворным пониманием наклонился вперед, подперев подбородок рукой. — Да, я понимаю. Знаешь, забавно, но никак не могу избавиться от мысли, что твой друг смотрит на тебя иначе, чем на остальных.       Каждое слово было как ледяная игла, протыкающая кожу.       — Он просто заботится, — вымолвил Тэхён, чувствуя, как в груди все сжимается. — Мы дружим с детства.       Сынхо усмехнулся.       — Заботится… Да, возможно. — Он отодвинул чашку и постучал пальцами по столу. — Ты ведь знаешь: я ничего не имею против его увлечения собаками. Это… даже похвально. Опасное, конечно, занятие, но в этом есть своя романтика. Суровая зима, дальние расстояния, один на один с природой. В любую секунду может случиться что угодно.       Тэхёну стало совсем холодно.       — Ты о чем?       — О том, что жизнь непредсказуема. — Сынхо чуть прищурился, наблюдая за ним, оценивая его реакцию. — Вот, скажем, завтра твой друг отправится в лес, тренировать своих псов. Он делает это почти каждый день, разве нет?       Он больше не мог дышать. Сынхо буравил его взглядом, ожидая ответа, хотя вопрос был более чем риторическим. Все знали, что Чонгук занимается псами каждый день.       — Да, — выдавил он.       — Да, — повторил Сынхо, будто смакуя. — Так вот, иногда ведь случаются несчастные случаи. Никогда не знаешь, как поведет себя животное. Или какая погода будет в лесу. Вдруг хищник выйдет на тропу?       Это был не намек. Это было предупреждение. Тэхён почувствовал, как внутренности стянуло льдом.       Сынхо смотрел на него, ожидая реакции, и Тэхён понял: если он не среагирует, если покажет, что не воспринял это всерьез, будет еще хуже. Он мог потерять Чонгука.       — Ты… ты ведь не думаешь, что что-то случится? — Он готов был расплакаться.       — Конечно, нет, малыш. — Сынхо улыбнулся, протягивая руку и касаясь его пальцев. — Я просто рассуждаю. Бывает всякое, правда? Особенно если кто-то… слишком увлекается не своими вещами.       Вещами. Вот кто Тэхён для Сынхо.       Он видел, как метнулись его глаза — от запястья к лицу, от лица к губам, как чуть напряглись уголки губ в скрытой, удовлетворенной улыбке.       — Просто будь умницей, и все будет хорошо, — тихо добавил он, чуть сжимая его пальцы.       Тэхён сглотнул. Он понял. Он понял, что Сынхо дал ему выбор, который выбором не был.              Выходит, если Тэхён хочет, чтобы Чонгук оставался в безопасности, ему нужно исчезнуть из его жизни. Только как это сделать, когда даже несколько дней разлуки казались катастрофой?       Тэхён без Чонгука не умел.       Он не знал, как с этим справиться. Куда бежать. У кого просить помощи.

***

      Чимин не уловил момент, когда именно это случилось. Не мог указать на конкретный день, когда его влечение переросло из смутного, запретного желания в нечто более острое, мучительное. Более сильное. Раньше, в самом начале, он мог довольствоваться мыслями — украденными взглядами, воспоминаниями о касаниях, которым сам придавал излишне много значения. Касался себя ночью, как никогда не касался прежде, и представлял Юнги. Представлял, как это было бы — подойди он к нему, прикоснись, поцелуй.       Но теперь этого было недостаточно. Недостаточно просто фантазий перед сном и тайных надежд, что однажды он сможет обратить его внимание на себя.       Работа в больнице давала ему возможность быть рядом. Он неосознанно тянулся к этим моментам: к часам, проведенным под одной крышей, к фразам, которыми они обменивались, к случайным прикосновениям. За прошедшую большую часть лета он привык видеть Юнги каждый день. Прикипел к его голосу, его запаху, его манере двигаться, к тому, как он хмурился, когда был сосредоточен, и как расслаблялся, когда заканчивал прием пациентов. Чимин ловил себя на том, что изучает его слишком пристально — смотрит на сводящие его с ума руки, когда он записывает что-то в журнал, следит за движением его губ, когда он произносит медицинские термины. Он запоминал, как Юнги опускал голову, когда сосредотачивался, как он запрокидывал ее назад, устало потирая крепкую мужественную шею, как морщился, если день выдавался особенно тяжелым.       Чимин начал замечать в себе странные реакции. Раньше он не думал, что его может возбуждать чужой голос, но с Юнги было иначе. Его низкий, чуть хриплый тембр, особенно в конце дня, цеплял что-то внутри. Он не понимал, как и почему, но стоило Юнги сказать его имя — и по позвоночнику пробегал жар. Он чувствовал это в себе — глухой тянущий отклик внизу живота, тепло, которое растекалось по коже, едва заметную дрожь в пальцах. Это было что-то новое для его совсем неискушенного тела. Все это пугало и завораживало одновременно.       Чимин понимал, что Юнги, возможно, никогда не посмотрит на него так, как он того хотел. Что для него он всего лишь сын друзей и друг его сына. Юноша, помощник. Он знал это. Но с каждым днем ему было все труднее держаться в рамках. В конце концов, он точно на него не посмотрит так, как нужно Чимину, если Чимин хотя бы не попытается этого добиться.       Он может первым показать свою заинтересованность.       В тот день Юнги выглядел усталым. Ветер за окном гнал сизую пыль, принося с собой прохладу, но в ординаторской было тепло. Несмотря на то, что был лишь август, они с Юнги заблаговременно затерли окна воском, чтобы не пропускать в больницу сквозняк. До холодов оставалось не так уж далеко.       Чимин закончил с разбором очередной поставки, приехавшей морем, но не спешил уходить. Час был уже поздний, рабочий день закончился. Он смотрел, как Юнги сидит за столом, потирая висок, как его пальцы сжимаются, расслабляются, снова сжимаются. В груди трепетало странное чувство — смесь желания и волнения. Недолго думая, как привлечь к себе внимание, он сварил кофе, перелил его в чашку, поставив ту на блюдце, и направился прямо к Юнги. Он не спешил. Подходил медленно, томясь от предвкушения. Он действовал осторожно, будто пробуя на вкус то, чего раньше себе не позволял. Подойдя совсем близко, так, что края его распахнутого халата задевали Юнги, он поставил чашку перед ним и, не думая, мягко положил ладонь ему на плечо.       Тепло.       Он чувствовал тепло его тела сквозь ткань рубашки. Чувствовал, как натянулись под пальцами мышцы. Это длилось секунду, может, две — прежде чем Юнги едва заметно напрягся.       Чимин ждал этой реакции.       Он смотрел, как Юнги замер, как его пальцы, державшие ручку, на миг сжались сильнее. Он смотрел, как по его шее прошла напряженная судорога, как он медленно — слишком медленно — поднял голову. Чимин не отвел глаз. Он только чуть сильнее сжал его плечо — легкое, будто дружеское касание, но в нем было что-то большее.       — Ты слишком много работаешь, — негромко сказал он, улыбаясь.       Юнги скользнул взглядом вниз — туда, где его ладонь все еще лежала на его плече. И тогда он медленно, почти осторожно поднял руку и убрал его пальцы.       Не резко, не грубо. Но очень четко.       Чимин чувствовал, как внутри что-то сжалось. Что-то внутри подскочило от жара. Он не ожидал, что ему понравится даже это — то, как Юнги мягко сжимает его пальцы, как отстраняет его ладонь. Чимин не убрал руку сам. Он позволил ему это сделать.       — Вы, — ровно сказал Юнги, исправив его. — Я в порядке, не волнуйся.       Чимин склонил голову набок, разглядывая его.       — Конечно. Но кофе все равно не помешает.       И он развернулся, чтобы уйти, но чувствовал на себе его взгляд. Юнги смотрел ему вслед. Чимин знал это. Знал, что что-то изменилось.       Он сделал первый шаг. Дал Юнги понять.       Следующий Чимин сделал тем же вечером.       За окнами сгущались сумерки, лениво растягиваясь по улицам. Ветер бросал редкие капли дождя в стекла, но внутри было тепло и тихо. В ординаторской горела лишь керосиновая лампа, заливая стол мягким золотистым светом. Юнги все так же сидел на своем месте, склонившись над бумагами, вписывал новые данные в карту, водя пером ровными движениями. Чимин, только закончивший уборку, молча наблюдал за ним, стоя у окна с кружкой чая, прежде чем тот поднял голову.       — Уже поздно, — негромко произнес Юнги, бросив на него взгляд. — Ступай домой.       Чимин отхлебнул чай и опустил взгляд, оглядев свою одежду. Нужно было переодеться, и эта мысль замаячила как еще один способ показать Юнги себя. Маленькая провокация, которая может сыграть ему на руку. Он хотел, чтобы Юнги посмотрел на него. Чтобы увидел в нем омегу, вполне себе сформировавшуюся. И Чимин знал, что он красив. Знал, что обладает симпатичным лицом и красивой фигурой. Хотелось, чтобы Юнги знал тоже.       Однако Чимин понимал, что если сделать это прямо перед ним, стоя лицом к нему, Юнги будет смотреть только на бумаги: уткнется в них, словно его здесь нет. Сделает вид, что его не замечает, что ему и дела нет до того, что перед ним раздевается омега.       Поэтому Чимин поступил иначе.       Он подошел к шкафу, в котором хранилась его одежда, и, не оборачиваясь на Юнги, начал расстегивать халат. Повесил его на крючок, принялся расстегивать фланелевую рубашку, стоя спиной. Двигался неторопливо, лениво, позволял пальцам замешкаться на пуговицах, растягивая процесс. Плечи дрогнули, когда ткань медленно сползла вниз, оголяя кожу. Он чувствовал, как тепло лампы обволакивает его тело, как по нему бегут едва заметные мурашки, поднимаясь вдоль позвоночника.       В кабинете было слишком тихо. Лишь шуршали ткани его одежды.       Он знал, что Юнги все еще пишет, но интуитивно ощущал — тот больше не так сосредоточен. Чимин чувствовал его внимание, даже если тот не поднимал головы. Он не мог не заметить. Не мог не видеть, как фланель стекает с узких плеч, как спина Чимина напрягается в движении.       Он был омегой — его тело само диктовало правила этой игры. Ему даже не нужен был опыт, чтобы интуитивно понять, что делать.       Чимин знал, как он выглядит. Тонкая талия, изящный изгиб спины, кожа, которая под ламповым светом казалась почти прозрачной. Он повесил рубашку в шкаф, продолжая стоять в одних только брюках. Мягкий свет скользил по нему, наверняка особенно выгодно очерчивая контуры его тела.       Когда он расстегнул пуговицу и сдвинул брюки вниз, ловя момент, когда ткань скользнула по бедрам, ему показалось, что Юнги вздохнул. Может быть, это была игра воображения. Может быть. Но Чимин чувствовал это — напряжение в воздухе, раскаленное, электрическое.       Он сделал вид, что не замечает.       Вместо этого он не спеша натянул рубашку, в которой пришел утром, застегивая ее слишком медленно, позволяя рукам задерживаться на пуговицах.       Только когда он был полностью одет, медленно повернулся. Юнги сидел все так же, его голова была опущена, но пальцы, держащие перо, сжались сильнее, чем обычно. Он делал вид, что пишет, но Чимин видел — строка давно закончилась, а кончик пера застывшей каплей замер на краю бумаги.       Чимин едва заметно улыбнулся.       — Спокойной ночи, доктор, — негромко сказал он.       Юнги не ответил сразу. Он ждал секунду, может, две, и только потом коротко кивнул, не поднимая глаз.       Чимин вышел из ординаторской, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле. Он знал: в этот момент он зацепил Юнги. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но этого было достаточно.       Следующий шаг будет еще ближе.

***

      Чонгук привык к одиночеству. Тренировки с упряжкой отнимали у него большую часть дня. Он проводил в лесу часы, оттачивая навыки собак, прокладывая маршруты, работая с каждым псом по отдельности, следя за их выносливостью. Он любил это. Любил их азарт, их рвение, их безоговорочную преданность делу. Любил сам процесс — свежий воздух, ледяной ветер, пронизывающий до костей, зимой — скрип снега под полозьями, когда они уже набирали ход. Да и, если быть честным, собак он понимал куда больше, чем людей. Это всегда было его миром, его пространством, в котором не было лишних людей, вопросов, ожиданий.       Но последние несколько недель что-то изменилось.       Каждый день, начиная утро с подготовки упряжки, Чонгук ощущал в себе странную пустоту. Она не сразу заявила о себе, но постепенно становилась все ощутимее. Он поймал себя на том, что все чаще оглядывался, прислушивался, ждал. Ждал, что вот-вот увидит знакомую фигуру на опушке, услышит голос, увидит по-доброму насмешливый взгляд карих глаз. Что Тэхён, как и прежде, придет, заберется на бревна со своими тетрадками, лениво наблюдая за его работой, улыбнется, как будто они расстались всего несколько часов, а не недель назад.       Но Тэхён не приходил.       Сначала Чонгук убеждал себя, что это временно. Что он просто занят. Может быть, на него свалилось слишком много работы в школе. Может, Сынхо заставляет его проводить больше времени дома. Но потом дни потянулись в недели, и Чонгук начал сомневаться.       Почему Тэхён не приходит?       Если бы он хотел, то нашел бы время. Он ведь всегда находил. Работа у Тэхёна заканчивалась рано — после обеда. Он знал это. Знал, что между школой и тем временем, когда Сынхо возвращается домой, у Тэхёна было несколько часов свободы. И раньше он тратил их на то, чтобы прийти к нему, к собакам, просто побыть рядом. Почему теперь нет?       Чонгук пытался не думать об этом. Загонял себя в любую работу, в тренировки, уходил глубже в лес, дольше оставался на маршрутах, лишь бы не возвращаться в город слишком рано. Но даже там, в тишине среди деревьев, он продолжал думать. Он не говорил об этом вслух. Даже Чимину. Тот, конечно, заметил, что с ним что-то не так. Несколько раз в разговоре обронил, что Чонгук какой-то отстраненный, задумчивый. Раз пошутил, что, наверное, причина в Тэхёне, но не придал этому особого значения. И Чонгук не стал его разубеждать.       Хосок же вообще ничего не спрашивал. Но Чонгук чувствовал, что тот тоже замечает. Несколько раз он предлагал после работы зайти в бистро или просто прогуляться по городу, но Чонгук отказывался. Не потому, что не хотел, просто ему было не до того.       Чонгук все вспоминал слова, сказанные Чимином. О том, что Тэхён теперь — замужний омега, и интересы у него другие. Теперь, когда Тэхён вновь пропал, эти слова возвращались к нему снова и снова. Может, Чимин был прав? Может, Тэхён просто решил, что не хочет больше этого — встреч, разговоров? Что их детская дружба осталась в прошлом, а теперь у него есть семья, которой он должен соответствовать?       Чонгук отказывался в это верить, но с каждым новым днем вера слабела.       В какой-то момент он понял, что больше не может ждать. Он не мог продолжать гадать, выдумывать версии, разрываться между надеждой и страхом.       Ему нужно было услышать это от самого Тэхёна.       Именно поэтому в один из дней он закончил тренировку раньше, загнал псов, переоделся и направился к школе. Он собирался получить ответы. Но в первую очередь, он хотел просто его увидеть.       Занятия у малышей заканчивались в основном в одно и то же время, и если Тэхён не задерживался по другой причине, то покидал работу вскоре после окончания их последнего урока. Чонгук надеялся, что и сегодня тот выйдет из здания школы четко по расписанию, как раз к тому моменту, когда он подойдет.       Чонгук не любил ждать. Не умел. Когда он чего-то хотел, то действовал. Прямо, смело, без оглядки. Всю свою жизнь он привык бросаться вперед, будь то гонка на собаках, драка в подворотне или любое другое испытание, требующее мгновенной реакции. Он знал, что жизнь не любит нерешительных. Но сейчас… сейчас он чувствовал себя так, словно вот-вот свернет в тупик. Когда дело касалось Тэхёна, он становился потерянным и неуверенным, не знающим, что ему делать. Не понимающим, как будет правильно. Возможно потому, что это касалось не только его. Это касалось самого дорогого человека в его жизни. И меньшее, чего он хотел — это как-либо навредить ему.       Он стоял неподалеку от школы, слегка сгорбившись, спрятав руки в карманы. Уже совсем не летний ветер поднимал пыль с дороги, обдавая прохладой щеки. С каждым мгновением ожидание становилось все невыносимее.       Из школы начали выходить дети. Они выбегали парами, болтая и смеясь, натягивали тонкие шапки, чтобы не надуло уши, кое-кто даже носился за первым упавшим осенним листом, смешно спотыкаясь. Родители ловили их на выходе, подхватывая за плечи, поправляя им одежду. Чонгук наблюдал за этим с мрачной, болезненной отрешенностью.       Тэхёна все не было. Что, если его и не было на работе? Что, если что-то случилось? А вдруг и вовсе он пропал не только для Чонгука? А Чонгук вместо того, чтобы выяснить это как можно скорее, несколько недель таил обиду.       Он пытался заставить себя не волноваться раньше времени. Может, он задержался. Может, просто что-то объясняет ученикам или разговаривает с кем-то из коллег. Это нормально.       Но что-то внутри сжималось, пульсировало напряжением.       Прошло еще несколько минут.       Чонгук шагнул ближе, теперь уже не скрывая беспокойства. Он провел ладонью по волосам, резко выдохнул, затем снова сунул руки в карманы. Если он не выйдет через минуту, он сам зайдет туда.       Но в этот момент дверь вновь приоткрылась, и на пороге показалась знакомая фигура.       Тэхён.       Сердце Чонгука забилось быстрее.       Он не мог не заметить, как медленно, осторожно тот двигался. Как на мгновение замешкался у входа, бросив взгляд на улицу. И как в следующую секунду его глаза наткнулись на Чонгука.       Они застыли, глядя друг на друга.       Глаза Тэхёна расширились — не от удивления, нет. От чего-то другого. Тревоги? Нерешительности? Испуга?       Чонгук сжал челюсти. Он был терпелив, но не настолько. Когда Тэхён не двинулся с места, он сделал шаг вперед, сокращая расстояние.       — Тэ, — выдохнул он. — Привет.       Тихо.       Тэхён сглотнул, затем сделал шаг на улицу, осторожный, будто шел по льду.       — Чонгук…       Он видел, как напряжены его плечи. Но уже не мог остановиться.       — У тебя все в порядке? — Чонгук осмотрел его с ног до головы, но не нашел в нем ничего необычного. Все тот же Тэхён. — Ты больше не приходишь. Я ждал тебя каждый день.       Он видел, как дрогнули ресницы Тэхёна, как губы сжались в тонкую линию.              — Я…       Тэхён на мгновение подался вперед, будто хотел сказать что-то еще, но тут же замер. Опустил взгляд, сжал пальцы. Чонгук видел, как его дыхание стало чуть чаще, как он боролся с собой. Но, в конце концов, так ничего и не сказал. Он выглядел обескураженно и растерянно. Не ожидал, что Чонгук заявится, устав ждать?       — Работа у тебя заканчивается после обеда, — продолжил он. — Если бы ты хотел прийти, ты бы пришел, да?       Тэхён выдохнул, облизнул губы, снова сглотнул.       — У меня… много дел.       — Чепуха.       Тэхён вздрогнул.       — Ты бы пришел. Всегда приходил.       Он молчал.       — Почему ты избегаешь меня? Что произошло? Я тебя чем-то обидел? Или он не дает тебе со мной видеться? Скажи мне.       Наконец, их взгляды столкнулись.       Глаза Тэхёна были полны боли. Настолько, что Чонгуку захотелось схватить его за плечи, встряхнуть, заставить выговориться, заставить рассказать, почему он ведет себя так. Но Тэхён снова отвел взгляд. Не дал Чонгуку никаких ответов.       — Это… все? Ты ничего не скажешь? — Голос Чонгука прозвучал глухо, разбито. — Ты больше не хочешь меня видеть?       Молчание.       Тэхён прикусил губу, едва заметно напряг пальцы. Он мог сказать «нет». Но он молчал. И это молчание было самым страшным ответом.       — Да, — еле слышно произнес он спустя долгие секунды тишины. — Так будет лучше.       В груди Чонгука будто что-то надломилось.       Он не дал себе времени на то, чтобы показать, как его это задело. Просто сжал кулаки в карманах и резко выдохнул.       Чонгук не хотел смотреть на него снова. Но что-то внутри заставило. Он обвел его взглядом — прошелся им по напряженным плечам, по сжатым губам, по рукам, которые он стискивал в кулаки. Ему вдруг показалось, что Тэхён выглядит так, будто сейчас заплачет. Но он не дал себе права думать об этом.       Так значит, Чимин был прав? Семейная жизнь действительно вытеснила их дружбу? У Тэхёна теперь другие обязанности, другой ритм жизни, в котором больше нет места для их встреч, разговоров, привычных глупостей, что связывали их с детства? Выходит, в этом новом мире, где он — омега, чей статус официально закреплен браком, больше не было места для него, Чонгука. И это — самое болезненное. Это раздирало его изнутри. Чонгук никогда не думал, что может оказаться лишним. Они ведь были не просто друзьями — они были теми, кто знал друг о друге все. Кто мог понять друг друга без слов. Они были особенными друг для друга. Дружба между ними никогда не походила на дружбу с Чимином или Хосоком. Это было что-то большее. Что-то совершенно особенное. Или так это ощущал только Чонгук?       Он стоял перед Тэхёном и мысленно искал оправдания. Может, что-то случилось? Может, есть причина? Но тот выглядел провинившимся, будто только что растоптал его сердце и не знал, что сказать, чтобы это исправить. Хотя, так это и было. Тэхёну просто стыдно? Ведь если бы что-то случилось, Тэхён бы сказал, да? Он бы сказал. Он ведь обещал. Если бы у Тэхёна были проблемы, он бы рассказал. Он бы хотя бы намекнул, дал знать. Но он не сказал ни слова. Значит, проблемы нет?       Значит, он действительно сам решил, что так будет лучше? Что без Чонгука ему проще. Что он хочет провести черту и окончательно разделить их жизни. Но если вдруг все это неправда?.. Если вдруг Тэхён просто боится что-то сказать, если вдруг он действительно несчастлив, но не может признаться?       Чонгук терялся от количества мыслей. Они давили на него со всех сторон, не давая нормально дышать.       Чонгук чувствовал, как пальцы в карманах сжались в кулаки. Если бы Тэхёну действительно была нужна его помощь… он бы ему сказал. Если бы он узнал, что Сынхо хоть пальцем тронул Тэхёна или обидел словом, он бы не смог просто стоять в стороне. Он бы разобрался.       И тогда он спрашивает снова:       — Это из-за него? Он тебе что-то сказал? — сипит Чонгук.       — Нет, — срывается с сухих губ Тэхёна. — Просто так будет будет лучше. Так будет правильно.       Чонгук стиснул зубы, резко выдохнул. Что ж. Если так — то так. Он больше не будет искать встреч. Не будет ждать. Не будет навязываться. Тэхён сделал свой выбор.       Значит, пора сделать свой.       — Понял. Я понял тебя.       Развернулся. Сделал шаг. Еще один.       Тэхён не остановил его.       Чонгук больше не обернулся.

***

      Сокджин вышел из дома, крепко сжимая в пальцах сложенный вдвое клочок бумаги. Буквы, выведенные на нем, прожигали кожу, хоть он уже выучил их наизусть. Время. Место. Подпись не требовалась — и так было ясно, кто отправил ему это послание.       Он не мог позволить себе медлить. Время поджимало, а тревога, которая уже несколько недель сжимала его грудь ледяным обручем, сегодня казалась особенно удушающей. Он отвел Еджуна к соседям, попросил приглядеть за ним. Ненадолго. Улыбнулся, чтобы не выдать своего состояния, но пальцы, державшие ладошку сына, едва заметно дрожали.       Теперь он шагал по городу, накинув на себя капюшон тонкого плаща, и втягивал в легкие сырой воздух уходящего лета. Приближался вечер. Август был таким — днем давящий, влажный, но к вечеру наполнялся настоящей прохладой. Джин шел быстро, но не слишком, стараясь не привлекать к себе внимания, хотя сам знал, что это бесполезно. Сынхо назначил встречу в том месте, куда приличные люди не заглядывали, но где слухи разносились быстрее, чем в любых других заведениях.       Он чувствовал это кожей. Каждый шаг приближал его к черте, которую он надеялся никогда не переступить. Столько лет его прошлое гналось за ним и вот — дышало теперь ему в затылок.       Подпольный салун, затерянный между складами, выглядел так, словно город давно о нем забыл. Дверь вела в подвальное помещение, узкий спуск пах сыростью и табаком. С первого же шага вниз на него накатила волна плотного воздуха — густого, тяжелого, пропитанного перегаром и горечью дешевого алкоголя.       Внутри было людно. Пьяный смех, скрежет стаканов по столешницам, карты, летающие из рук в руки, обрывки ругательств. Чей-то хриплый голос тянул песню о пропавшем золоте, заглушая доносящийся звук костей, брошенных на игорный стол. Джин замер у входа, вглядываясь в толпу, пока не увидел его.       Сынхо сидел в дальнем углу, в полутени. Он будто сливался с мраком — в темном жилете поверх светлой рубашки, с расстегнутым воротом и легкой улыбкой на губах. Он не сразу поднял глаза, будто специально тянул момент, давая Джину прочувствовать всю патовость его положения.       Джин медленно выдохнул, не давая себе замешкаться. Собрал остатки самообладания, шагнул вперед, в самую гущу прокуренного, затхлого воздуха. Он шел медленно, плавно обходя столы, стараясь не задеть никого из завсегдатаев. Громкие голоса, пьяный хохот, звон стекла — казалось, воздух сам трещит от этой смеси шума, алкоголя и табачного дыма. Джин держал голову низко, позволяя капюшону скрывать его лицо, но даже так ощущал, как по нему время от времени скользят чужие взгляды. Кто-то явно пытался разглядеть, кто осмелился сунуться в этот гадюшник, кто-то, наоборот, даже не смотрел в его сторону, занятый своими ставками и картами.       Ему было не по себе. Казалось, что это место жило по своим законам, вырывая людей из реальности, заглатывая их в темное, вонючее нутро, где приличия не имели веса. Здесь можно было потеряться. Здесь можно было исчезнуть. Джин чувствовал себя чужим, даже не дойдя до нужного столика.       Но Сынхо его уже заметил.       Легкая, самодовольная ухмылка коснулась его губ, когда он медленно поднял взгляд. Будто бы все это было игрой, в которой он изначально знал победителя. Джин не остановился, шагнул ближе и теперь уже не мог не слышать, как под его подошвами скрипят грязные доски.       — Дорогой наш мистер Ким. — Голос Сынхо прозвучал мягко, будто бы даже ласково, но в нем было нечто змеиное, скользкое. Он сделал широкий жест, указав на стул напротив. — Рад, что ты не заставил себя ждать.       Джин молчал, только присел на предложенное место, слегка отстранившись, когда Сынхо потянулся к бутылке, чтобы разлить выпивку. Теперь, когда он был так близко, ему вдруг стало казаться, что воздух стал еще тяжелее. Затхлый, вязкий, наполненный спиртом и потом.       Сынхо не спешил говорить. Он наслаждался ситуацией, играл с ней, словно кот с мышью. Медленно налил виски в стакан, поставил перед Джином, затем налил себе.       — Ты так напряжен, будто я тебя на казнь позвал, — со смешком заметил он, прежде чем поднес бокал к губам и сделал медленный глоток. — Хотя, если подумать… что-то в этом есть.       Джин не потянулся за выпивкой.       — Что тебе нужно? — наконец спросил он ровно, изо всех сил стараясь не обличить дрожь в голосе. — Говори, и покончим с этим.       Сынхо лукаво склонил голову набок, его взгляд скользнул по лицу Джина, изучая, наслаждаясь этим моментом.       — Мне? — он усмехнулся. — Не мне, а тебе, Джин. Мне нужно, чтобы ты понимал, в каком положении находишься.       Джин сжал пальцы на коленях.       — Я это прекрасно понимаю.       Сынхо одобрительно кивнул, словно они обсуждали какое-то приятное деловое соглашение.       — Рад слышать. Тогда давай сразу договоримся. Я скажу, что мне нужно, а ты просто… не будешь пытаться умничать, ладно? И тогда мы с тобой поладим. Как старые родственники. Не чужие же люди друг другу, да?       Джин молчал, ощущая, как липкий страх покрывал его кожу. Сынхо говорил неторопливо, словно растягивал удовольствие. Он наслаждался этим моментом, знал, что держит Джина в петле, и неторопливо ее затягивал. В его голосе не было ни агрессии, ни злобы — только ледяная уверенность в том, что он контролирует ситуацию. Джину стало невыносимо душно. Дурно.       Он хотел сказать хоть что-то. Хотел, но не смог. Во рту пересохло, мысли метались в панике. Он заранее знал, к чему все идет, но услышать это оказалось гораздо хуже. Страх, который сжимал его в последние недели, теперь развернулся в полную силу. Сынхо подался чуть вперед, и Джину вдруг показалось, что даже на расстоянии он ощущает его запах — легкий аромат табака, виски и чего-то острого, пряного, что делало его присутствие еще более удушающим.       — Ты будешь делать то, что я скажу, и тогда никто не узнает, кто на самом деле отец твоего драгоценного сына. Как тебе такое сотрудничество?       Джин замер. Внутри все оборвалось. Оборвались те надежды, что он хранил эти годы, прося всевышнего, чтобы защитил его семью от всей этой грязи. Только грязью был он сам.       Его сердце билось медленно, глухо, словно по воде шли тяжелые круги. Он почувствовал, как по спине пробежал озноб, как холод сжал горло ледяными пальцами. Он заранее знал, что Сынхо это скажет. Знал. Но, произнесенные вслух, эти слова все равно оказались ударом. Чем-то, что он так долго пытался запихнуть глубже, так тщательно прятал даже от себя, а теперь кто-то вытащил это наружу и поставил перед ним, заставляя смотреть.       Он знал, что не имеет права ошибиться. Что любое неосторожное слово могло стать для него фатальным. Но как удержаться, когда внутри все рушится?       — Все просто, верно?       Джин все еще не мог вдохнуть. Ему казалось, что его выбросило в ледяную воду, что он тонет и воздух не поступает в легкие.       — Ты мне угрожаешь.       — О нет, что ты. — Сынхо улыбнулся шире. — Всего лишь деловое предложение.       Джин отвернулся, крепче сжав кулаки.       — Чего ты хочешь?       Сынхо наклонился еще ближе.       — Пока не так много. Но скоро захочу большего. — Он сделал еще один глоток, разглядывая его поверх края стакана. — Ты, кстати, прекрасно выглядишь. Понимаю, что они в тебе нашли.       Джин резко поднял взгляд, натыкаясь им на взгляд Сынхо, устремленный на незастегнутую впопыхах верхнюю пуговицу шелковой блузы. Он плотнее запахнул на себе плащ, скрывая себя от чужих изучающих глаз.       — У тебя его глаза, — с омерзением выдавил Сокджин. Только похожи были не только они. Он весь был его копией.       Сынхо ухмыльнулся.       — И не только глаза, — словно прочитав его мысли, подметил Сынхо и медленно облизнул губы, продолжая игру. — Может, стоит использовать это в своих интересах? Мы могли бы быть полезны друг другу не только в деловой плоскости.       Желудок Джина болезненно скрутило. К горлу подобралась тошнота.       — Оставь себе свои грязные фантазии, — выдохнул он, и голос дрогнул.       Сынхо только усмехнулся.       — Уверен? Иногда такой способ взаимодействия работает куда лучше, чем любой шантаж. Здесь, кстати, есть комнаты. Вон там. — Сынхо взмахнул рукой, указывая в сторону.       Джин вскочил на ноги, едва не задев нетронутый стакан.       — Я сделаю то, что ты скажешь. Но держись от меня подальше.       Сынхо только ухмыльнулся шире, качнув головой.       — Как скажешь, Джин. Как скажешь. А теперь усади свой прекрасный зад обратно.       Сынхо пригубил виски, сделав небольшой глоток, прежде чем поставить стакан обратно на стол. В его движениях сквозила разлитая нега, словно этот разговор был для него просто еще одним способом скоротать вечер. Он выглядел довольным. Полностью контролирующим ситуацию. Он стал еще довольнее, когда Джин смиренно сел обратно на свой стул.       — Ты ведь знаешь, что уже весной у нас выборы? — небрежно произнес он.       — Знаю.       — И ты понимаешь, что твой драгоценный муж снова собирается на них идти? — Сынхо посмотрел на него чуть искоса, наблюдая за реакцией.       Джин сжал зубы.       — Разумеется. Намджун хороший мэр. Горожане ему доверяют. Он справляется со своими обязанностями лучше, чем кто-либо другой.       — О да, конечно, — усмехнулся Сынхо, не скрывая сарказма. — Он весь такой правильный, честный, заботливый. Город ему верит. Но вот беда: разве тебе не кажется, что он… немного устал? Что он… перегорел? Ну правда, Джин. С его грузом забот у него ведь наверняка накапливается усталость? Может, ему пора дать себе передышку?       — Что ты хочешь этим сказать? — Джин почувствовал, как внутри что-то неприятно дрогнуло.       Сынхо откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.       — Я к тому, что, может, ты поможешь ему осознать, что этот пост — слишком большая нагрузка? Что ему стоило бы задуматься о семье, о своем здоровье. А может, даже… убедишь его не выдвигаться на новый срок?       — Ты хочешь, чтобы я уговорил Намджуна отказаться от выборов? — Джин не скрывал скепсиса. — Ты правда думаешь, что это возможно?       — О, я думаю, что ты умеешь влиять на своего мужа, — с усмешкой ответил Сынхо, вновь поднеся бокал к губам. — В конце концов, ты — его омега. Ты — тот, кто знает, что для него будет лучше. И если ты убедишь его в том, что это ради семьи… Может, он и послушает. Или, не знаю, роди ему еще детей. Может, это отвлечет его от политики.       Джин смотрел на него, чувствуя, как его все больше охватывает возмущение.       — Даже если бы я захотел, Намджун не отказался бы от борьбы. Он знает, что если он уйдет, то город окажется в руках кого-то менее компетентного, чем он.       — Например, меня? — подхватил Сынхо с ухмылкой.       Внутри все скрутилось в тугой узел.       — Ты же не серьезно, — выдохнул он.       — Почему же? — Сынхо улыбнулся. — Я как раз очень серьезен. Я — достойный кандидат. Город меня знает, у меня есть поддержка. Я успешный человек. Впрочем, если Намджун вдруг… потеряет доверие жителей, у меня появится отличный шанс на победу.       Джин понял. Сынхо не просто хотел убедить его отговорить Намджуна от выборов. Он собирался испортить его репутацию.       — Ты собираешься играть грязно.       — Я собираюсь сделать так, как будет лучше для города, — спокойно ответил Сынхо. — Мы оба знаем, что политика Намджуна не идеальна. Он держит всех на коротком поводке, слишком осторожничает, слишком много пытается контролировать. Но город — это живой организм, Джин. Ему нужно движение, а не болото.       — Город тебе не нужен. Тебе нужна власть, — резко парировал Джин.       Сынхо вдруг усмехнулся и оценивающе посмотрел на него.       — Вот это мне нравится, — сказал он, понизив тон. — Ты не боишься спорить. Это заводит.       Джин резко отпрянул, чувствуя, как его передернуло.       — Не смей.       — Ох, перестань, — Сынхо наклонился ближе, позволяя голосу стать чуть тише, чуть мягче. — Я всего лишь говорю, что мне нравятся омеги с характером. Такие, как ты. Понимаешь, все эти нежные, покладистые… они быстро наскучивают. Такие должны быть дома, послушно ждать мужа. А вот такие, как ты…       Он задержал на нем взгляд, и Джин ощутил себя так, будто Сынхо раздевает его глазами.       — Омерзителен, — выдохнул Джин.       — Зато честен, — усмехнулся Сынхо. — Так что решай, Джин. Ты ведь понимаешь, что у тебя нет выбора? И ты слишком категоричен. Давай посмотрим на это иначе. Это ведь не вопрос власти. Это вопрос перспектив. Разве ты не хочешь, чтобы в городе произошли перемены?       — Перемены? — Джин стиснул челюсти. — Ты называешь это переменами? Разрушить репутацию Намджуна, обманом вытащить его из выборов и занять его место?       — Ты все еще мыслишь слишком узко. — Сынхо вздохнул, покачав головой, будто ему искренне жаль Джина. — Да, доверие к Намджуну сейчас велико. Но все ли так безупречно?       — О чем ты говоришь?       — О том, что даже самые преданные люди могут начать сомневаться. Если дать им повод. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки. — Например, взять ту же подготовку города к зиме. Ты ведь знаешь, что у нас в этом году не хватило финансирования на закупку некоторых запасов? А ведь это вполне можно представить как халатность со стороны мэра.       Джин побледнел.       — Намджун сделал все возможное…       — Конечно, сделал, — усмехнулся Сынхо. — Но ты же знаешь, что люди не любят деталей. Им проще поверить, что он просто не справляется.       Джин сжал кулаки на коленях.       — Ты собираешься подстрекать людей к недоверию?              — Я собираюсь дать им альтернативу. Себя. — Сынхо улыбнулся, откидываясь в кресле. — И если мне понадобится немного… подкорректировать их мнение, то так тому и быть.       — Это грязная игра.       — Любая политика — грязная игра, — Сынхо развел руками. — Но ты ведь это знаешь, Джин. Ты сам был ее частью. И вот теперь мы с тобой здесь.       Джин отвел взгляд.       — Я не буду в этом участвовать.       Сынхо усмехнулся:       — Ох, конечно, будешь.       — Нет. — Джин поднял глаза, в его взгляде горела решимость. — Я не стану играть по твоим правилам. Делай, что хочешь, но я в этом не участвую.       На мгновение в глазах Сынхо что-то сверкнуло. Он наклонился ближе, ухмыляясь.       — Ах, Джин, ты такой предсказуемый. Все еще думаешь, что у тебя есть выбор?       — Думаю, что ты переоцениваешь свою власть, — холодно бросил Джин.       — Правда? — Сынхо чуть прищурился. — А что, если уже наутро правду о тебе и твоей семье узнает весь город? Какой позор, Джин, какой позор. Что же делать: мэр даже со своей семьей не может разобраться. Куда ему до высоких постов?       Джин побледнел.       — Ты…       — Да, Джин. — Сынхо выпрямился, пригладил манжеты своей рубашки. — Ты, как всегда, умный. Ты все понимаешь. Поэтому мы не будем зря тратить время. Ты сделаешь то, что я скажу, а я, в свою очередь, сохраню твою маленькую семейную идиллию и репутацию перед всем городом.       Джин чувствовал, как его руки дрожат.       — У тебя нет души.       — Возможно. — Сынхо усмехнулся. — Но у меня есть цель. А теперь будь умницей и не порти мне настроение.       Джин сделал медленный вдох. Ему казалось, что каждая минута нахождения рядом с Сынхо его просто отравляет. Но он не мог сказать «нет». Сынхо загнал его в угол.       — Хороший омега, — довольно протянул тот, заметив его молчание. — Теперь иди домой. Обними своего любящего мужа. И подумай, как правильно начать подтачивать его уверенность в себе.       Джин встал, но ноги были словно ватными. Он хотел уйти как можно скорее. Хотел забыть, что этот разговор вообще произошел. Но знал, что забыть не получится. Он в ловушке.

***

      Тэхён шел по улицам, толком не видя перед собой дороги. Слезы застилали глаза, дыхание сбивалось, но он не останавливался. В груди сжималось от тяжести, которая давила изнутри, разрывая его на части. Он не помнил, когда в последний раз плакал так сильно. Обычно он держался, сжимал пальцы в кулаки, заставлял себя молчать, подавлять эмоции, потому что они не имели значения. Или плакал тихо, украдкой, когда было совсем невмоготу. Но сейчас… Сейчас что-то внутри него сорвалось. Он не мог остановиться.       Шаг за шагом он уходил дальше от школы, дальше от домов и людей, следуя лишь порыву, который толкал его прочь от реальности. Хотелось спрятаться, да только как скрыться от собственных чувств?       Вдалеке показался старый мост, перекинутый через неглубокую реку. Тэхён побрел к нему, как ко спасению. На мосту было пусто. Лишь слабый ветер гулял меж деревянных опор, шелестел в траве у реки. Тэхён подошел ближе, поднялся, уселся на край, свесив ноги, прижался виском к опоре и закрыл глаза. Он пытался выровнять дыхание. Пытался успокоиться. Но в голове звучал голос Чонгука.       «Ты больше не хочешь меня видеть?»       «Так будет лучше»       Он сам сказал это. Он сам.       Сердце билось так гулко, что отдавалось в ушах. Он попытался дышать глубже, представить, что его здесь нет. Что он все еще свободен и волен делать то, что он хочет. Что он может вернуться обратно, найти Чонгука и сказать правду.       Но это было невозможно. Он знал, что не может. Сынхо не допустит этого. А Тэхён не может допустить того, чтобы Чонгук по его вине пострадал. Он пытался убедить себя, что сделал правильный выбор. Что он поступил так, как следовало. Что это единственный выход. Но почему тогда это казалось таким неправильным? Почему внутри была пустота, в которую, казалось, не проникает даже воздух?       Чонгук теперь не будет ждать его. Он больше не будет искать встреч, не будет звать, не будет спрашивать, что не так. Он поверил в ложь, и теперь между ними пролегла пропасть, которую Тэхён сам же и вырыл.       Он представил, как пройдет день, два, неделя, месяц. Как Чонгук постепенно привыкнет к этой мысли. Привыкнет к отсутствию. Смирится. Забудет. От этой мысли что-то в нем умирало.       Тэхён до побеления сжал пальцы, чувствуя, как дрожь проходит по телу. Как глупо, как безнадежно. Он никогда не думал, что однажды станет причиной того, что Чонгук будет страдать. Но еще больше он не мог позволить ему пострадать иначе.       Сынхо мог сделать это. Он знал, что мог. Он знал, что, если тот увидит в Чонгуке угрозу, может случиться страшное. Тэхён не сомневался: если Сынхо почувствует подвох, если решит, что Чонгук слишком близко, что Тэхён лжет — он примет меры. И меры эти не будут просто предупреждением. Сынхо не из тех, кто ограничивается словами.       Он мог подослать кого-то к Чонгуку. У Сынхо были свои люди. Тэхёну это известно. Ему ничего не стоит подстроить «случайность» на тренировке. Особенно, когда выпадет снег, когда вода покроется льдом. А зима все ближе и ближе. Чонгук ведь постоянно рисковал. Ему не нужно было подставлять нож к горлу — достаточно одного неверного шага или слишком хрупкого льда под ногами, одного столкновения с волками.       А если Чонгук узнает правду и попытается действовать — если он взбесится, если попытается защитить Тэхёна, если вызовет Сынхо на открытое противостояние — тогда уже не будет сомнений. Это закончится очень плохо. Потому что Сынхо не терпит тех, кто бросает ему вызов. Именно это пугало Тэхёна больше всего. Не его собственная судьба, не его жизнь. Он бы вытерпел что угодно, лишь бы не дать Сынхо повода обернуть свою ярость на его родных людей. Лишь бы Чонгук был в безопасности.       Он провел ладонями по лицу, смахивая последние слезы, моргнул несколько раз, чтобы прийти в себя. Потом медленно поднял взгляд. Река текла так же беззаботно, закатное солнце отражалось в воде золотистыми бликами. Воздух стал прохладнее, ветер уже не казался таким ласковым, а небо стало розоветь. Сколько он здесь просидел? Сколько минут или даже часов пролетело, прежде чем он смог хоть немного усмирить поток своих слез?       Возвращаться домой не хотелось. Он все еще чувствовал дрожь в руках, все еще ощущал на губах соленый привкус. Но времени оставалось мало. Сынхо скоро придет с работы домой, и лучше бы Тэхёну его не злить, вернуться до его прихода.       Дойдя до дома, Тэхён вошел и тихо прикрыл за собой дверь, задержавшись на мгновение в прихожей, чтобы сделать глубокий вдох. Он знал, что должен прийти в себя, скрыть следы слез, но стоило ему сделать шаг вперед, как он понял, что уже поздно.       В доме было тепло, в камине потрескивал огонь, а в воздухе витал легкий аромат знакомого одеколона и табака. Свет от керосиновых ламп в гостиной горел, мягко освещая полумрак комнаты. Сынхо был дома.       Тэхён замер. Обычно в это время Сынхо еще не возвращался, задерживаясь в мэрии, ведь ни у кого из них не было причин спешить домой. Но сегодня что-то было иначе.       — Ты поздно, — раздался его голос, ленивый, неторопливый.       Он поднял взгляд. Сынхо сидел в кресле, чуть откинувшись назад. Рубашка была расстегнута на пару пуговиц, манжеты закатаны, а губы тронула тень самодовольной улыбки. Он выглядел совсем не раздраженным, а даже в какой-то степени довольным, чего Тэхён уже давно не видел.       — Что-то задержало?       — Нет, просто прогулялся. Последние теплые дни.       Он отвел взгляд, стараясь казаться спокойным, но Сынхо все равно заметил.       — Что это у тебя с лицом?       Тэхён сжал пальцы на ремне сумки, крепко, почти до боли. Он знал, о чем тот говорит. Знал, что глаза у него красные, что кожа чуть влажная, что щеки все еще пылают после бесконечного потока слез.       — Просто устал, — коротко сказал он, пытаясь пройти мимо, но Сынхо перехватил его за запястье, не грубо, но цепко.       — Ты плакал.       Сынхо подался вперед, потянул его руку на себя и заставил усесться на свои колени. Сумка Тэхёна с глухим стуком упала на ковер возле их ног. Сынхо внимательно разглядывал его лицо.       Он знал, что Сынхо не ждет оправданий. Тот и сам прекрасно знал правду. Знал, почему он плакал. Почему глаза покраснели, а губы дрожали, даже если Тэхён всеми силами пытался это скрыть. Он знал, и именно это доставляло ему удовольствие — делать вид, что он не догадывается, играть в заботливого мужа, который спрашивает, потому что «беспокоится».       — Что случилось? — Сынхо говорил мягко, почти нежно.       — Ничего, — выдавил Тэхён.       — Ничего? — переспросил тот с улыбкой. — А выглядишь так, будто мир рухнул.       Тэхён не знал, что на это ответить, потому что именно так это и ощущалось, и Сынхо усмехнулся, покачав головой.       — Я не кусаюсь, Тэ. Ты ведь можешь мне доверять.       Он говорил это спокойно, доброжелательно, но Тэхён чувствовал, что в этих словах спрятан яд. Ладонь Сынхо прошлась по его бедру и легла на талию, прижав поближе к себе.       — Давай, иди сюда.       Тэхён знал, что отказ — не вариант. Сынхо уже стягивал макинтош с его плеч, и если он сейчас не подчинится, тот лишь затянет игру. Лучше не злить его. Лучше просто сделать то, чего он хочет, пока он в хорошем настроении.       Сынхо легко коснулся его подбородка пальцами, приподнял лицо, заставляя заглянуть в его глаза.       — Такой красивый, даже когда плачешь, — тихо заметил он, улыбаясь.       Тэхён стиснул зубы.       — Ты ведь знаешь, что я не хочу, чтобы ты грустил, да?       Его пальцы медленно опустились ниже, к шее, к плечу. Движения были неспешными, ленивыми, будто он действительно хотел утешить.       — Тебе просто нужно отвлечься. — Сынхо чуть сильнее сжал его плечо, притянув ближе. — Расслабиться.       Он знал, что это не просьба. Это не забота. Это игра.       — Ты же мой омега, Тэхён. А я твой альфа. Разве это не естественно?       И прежде чем Тэхён успел ответить, Сынхо начал расстегивать его рубашку. В комнате было тепло, но его пробила дрожь — не от холода, а от осознания, что он снова оказался в ловушке, снова должен подчиняться, снова лишен права выбора. Сынхо двигался медленно, размеренно, с лживой заботой в каждом движении, но Тэхён знал, что за этой мягкостью скрывалось нечто более темное.       — Так лучше, правда? — Его пальцы прошлись по ключицам Тэхёна, спустились ниже, очерчивая линии его тела. — Видишь, тебе уже легче.       Тэхён смотрел в сторону, сжав губы, пытаясь игнорировать ощущение рук Сынхо на своем теле, но тот не позволил ему уйти в себя. Пальцы потянулись к его лицу, приподняли за подбородок, заставляя снова встретиться с ним взглядом.       — Мне не нравится, когда ты такой тихий, — с улыбкой заметил он. — Я ведь хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Я могу сделать тебе хорошо. Ты ведь знаешь это. Помнишь, как ты стонал подо мной раньше, в самом начале? Тебе ведь это нравилось. Что же изменилось? М? Приелись узы брака?       Тэхён молчал, сдерживая желание вырваться, спрятаться, исчезнуть. Он знал, что сопротивление только раззадорит Сынхо, сделает его еще более настойчивым. Лучше просто переждать. Лучше не показывать эмоций. Не давать ему того, чего он хочет.       Но Сынхо не собирался оставлять ему этот выбор.       — Расслабься, Тэ. — Он провел ладонями по его бедрам, чуть сильнее сжимая кожу. — Ты ведь знаешь, что это неизбежно. Так почему бы просто не получить удовольствие?       Он говорил так, будто действительно заботился о нем, будто хотел сделать ему приятно, но Тэхён знал — за каждым словом скрывался расчет. За каждой ласковой интонацией стояла власть. Он был просто объектом. Собственностью. Тем, что принадлежало Сынхо по праву, и тот никогда не позволит ему забыть об этом.       Сынхо потянул его ближе, сминая пальцами его бедра и прижимая к своему паху, и Тэхён ощутил, как в груди поднимается отвращение — к нему, к себе, к ситуации, в которой он снова оказался. Он не мог ни отстраниться, ни сопротивляться. Он мог только терпеть. Чувствовать, как к промежности прижимается скрытый тканью брюк член. Только закрыть глаза и дождаться, когда все это закончится.              — Посмотри на себя, — с удовлетворением произнес он, скользя взглядом по его телу, по обнажившимся плечам и груди. — Такой покорный. Такой красивый.       Тэхён сжал пальцы в кулаки, но даже этого Сынхо ему не позволил. Он накрыл его руку своей, медленно разжал его пальцы, сплетая их со своими.       — Так будет лучше. — Он наклонился ближе, выдыхая у самого его уха. — Просто позволь мне заботиться о тебе. Я ведь хочу для тебя самого лучшего. Мой муж должен быть счастливым, удовлетворенным. В красивых дорогих вещах и в украшениях. Может, ты чего-нибудь хочешь? Золото? Бриллианты? Ты ведь знаешь, что я все это могу тебе дать. Мне для тебя ничего не жалко.       Он заглянул ему в глаза, и Тэхён лишь покачал головой, боясь, что вот-вот разрыдается. Ему не нужны бриллианты. Ему нужен Чонгук. Ему нужна собственная жизнь. Свободная. Спокойная. Счастливая.       — Такой скромный. Знаешь, это даже хорошо. Когда я войду в предвыборную гонку, ты так выгодно будешь меня представлять. Скромный, милый омега, преподающий детишкам в школе. Достойный супруг достойного человека.       Сынхо медленно провел ладонями по голой спине Тэхёна. В его движениях была обманчивая нежность — не ласка, а изучение, проверка. Как хищник, который смакует добычу, зная, что она уже никуда не денется. Он знал, что Тэхён не будет сопротивляться. Он знал, что тот не скажет «нет». Потому что его «нет» никогда не имело значения.       — Вот так, — прошептал он, его губы скользнули вдоль линии шеи, оставляя горячий след. — Мне нравится, когда ты такой покорный.       Тэхён сжал челюсти. Он не был покорным. Не был. Просто выбора не существовало. Он пытался абстрагироваться, не чувствовать, не слышать, не реагировать. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла, и он сосредоточился на шероховатой текстуре обивки под ладонями, на треске огня в камине, на чем угодно, лишь бы заглушить тот голос, что снова и снова повторял в его голове одно и то же: «Ты ничем не можешь ему возразить. Это неизбежно».       Сынхо медленно расстегнул пуговицы на его брюках. Он делал это неторопливо, с наслаждением, будто хотел, чтобы Тэхён прочувствовал каждый момент. Пальцы прошлись по обнаженной коже, задерживаясь на ребрах, на тонкой линии талии, тазовых косточках. В другом контексте это могло бы показаться лаской. Могло бы. Но не здесь. Не так.       — Ты прекрасен. — Сынхо говорил тихо, почти благоговейно, словно на самом деле восхищался. — Я бы даже сказал, создан для этого.       Тэхён не ответил. Он сидел, выпрямившись, напрягшись, не давая себе ни дрогнуть, ни дернуться. Он знал, что любое движение будет расценено как реакция. А Сынхо этого и хотел. Хотел сломать его молчание, заставить что-то почувствовать. Хотел растянуть этот момент, сделать его еще более интимным, еще более личным. И Тэхён не собирался ему этого позволять.       Но Сынхо не нуждался в его разрешении.       — Давай. — Он подтолкнул его бедра, заставляя расставить ноги шире. — Сядь удобнее.       Тэхён подчинился, чувствуя, как все внутри болезненно сжимается. Он понимал, что сейчас произойдет. И все равно не мог привыкнуть. Он уселся, расставив бедра по обеим сторонам от Сынхо. Слишком близко к нему.       — Так-то лучше, — удовлетворенно произнес Сынхо, и его ладони опустились вниз, обхватив ягодицы и смяв их. — Ты ведь знаешь, что я хочу сделать тебя счастливым, правда?       Он наклонился ближе, его дыхание обжигало кожу, губы касались линии челюсти, но это не было лаской. Это было утверждением власти.       — Доверься мне, Тэхён.       Тэхён закрыл глаза. Он не хотел думать. Не хотел чувствовать. Он просто ждал. Он научился молчать. Научился не показывать эмоций, не подавать виду. Но Сынхо это видел. Всегда видел.       — Что-то не так, да? Даже если ты пытаешься скрывать это, я все равно знаю, — продолжал он, сильнее прижимая его к себе, надавливая на его бедра и заставляя потереться о него. — Знаю, когда ты напряжен. Знаю, когда тебе страшно. Но ты ведь понимаешь, что бояться нечего? Я не причиню тебе вреда. Пока ты слушаешься. А ты ведь слушаешься, да, Тэ?       Тэхён молчал.       — Давай, скажи мне.       Губы Сынхо прошлись вдоль его челюсти, в то время как ладони продолжали сжимать ягодицы, не давая отодвинуться ни на миллиметр.       — Да, — прошептал Тэхён.       — Вот и умница.       Тэхён чувствовал, как его разум будто отстраняется от происходящего. Он снова проваливался в это знакомое состояние, в котором тело подчиняется, но душа остается где-то далеко, не позволяя этому касаться его по-настоящему.       Сынхо был доволен. Тэхён знал это без слов. Знал по тому, как изменилось его дыхание, по тому, как его движения стали более уверенными, по тому, как его голос стал чуть ниже, чуть теплее.       — Расслабься, — попросил он вновь, когда избавил Тэхёна от остатков одежды и достал свой член, лишь спустив штаны до середины бедра.       Тэхён стиснул зубы, но подчинился.       Сынхо вошел в него неспешно, смакуя каждое мгновение, растягивая этот момент, в котором он имел полную власть. Он держал Тэхёна крепко, но не грубо — скорее, как охотник, что поймал добычу и теперь изучает ее, наслаждаясь контролем над одной маленькой жизнью.       — Видишь? Так гораздо лучше, Тэхён. Тебе ведь нравится, когда я забочусь о тебе?       Тэхён сжал пальцы на ткани обивки, впиваясь в нее ногтями, но не произнес ни слова. Его дыхание было неровным, движения — осторожными. Он чувствовал, как ладони Сынхо скользят вдоль его спины, уверенные — в себе и в нем.       — Хороший мальчик, — усмехнулся он, скользя губами по его шее, оставляя за собой едва заметный влажный след. — Ты ведь знаешь, что это наш долг, не так ли? Что это… естественно.       Он говорил это спокойно, с таким тоном, будто убеждал его в чем-то совершенно очевидном. Тэхён зажмурил глаза, не позволяя этим словам проникнуть глубже, чем они должны. Это был его щит, его единственная защита от всего, что сейчас происходило.       — О чем ты сейчас думаешь?       Сынхо склонился ближе, и его теплое дыхание коснулось кожи. Член внутри двигался плавно, не спеша ускориться. Почти привычно за два года брака. Успокаивало лишь то, что он делал это не грубо. Почти нежно. Только Тэхён все равно ничего не ответил, только заломил брови и сглотнул. В горле было совсем сухо. Сынхо усмехнулся, сильнее притягивая его к себе.       — Неважно. — Он провел ладонями вниз, медленно, с наслаждением разводя его ягодицы чуть сильнее и трогая там, где член погружался в его тело. — Все, что тебе нужно знать — это то, что ты принадлежишь мне.       Тэхён глубоко вдохнул, ощущая, как его тело, собирая в себе остатки инстинкта самосохранения, подчинялось этому приказу, даже если разум протестовал. Сынхо не торопился, заставляя Тэхёна прочувствовать его сполна. Он не отпускал его даже на секунду, ведя, направляя, диктуя темп, которому тот не мог не следовать.       Тэхён чувствовал, как сильные руки уверенно удерживают его, не позволяя отстраниться ни на дюйм, и не было даже смысла пытаться. Это лишь раззадорит Сынхо, придаст ему азарт, сделает эту игру еще более изощренной. Возможно, будет даже больно. Потому он просто закрыл глаза, позволяя телу подчиниться. Но Сынхо хотел большего. Он легко сменил его положение. Тэхён не сразу понял, что происходит, пока не открыл глаза. Сынхо перевернул его на стоящую рядом софу, уложив на живот и подтянув к себе его бедра, заставив прогнуться в пояснице, а затем снова вошел в него. Он двигался уверенно, ни на секунду не отпуская его, даже не позволяя задуматься над тем, что будет дальше. Все происходило так, как он хотел. Всегда так, как он хотел.       Но в этот раз для Тэхёна все было иначе. Обычно он просто отключался, отстранялся мыслями, создавал в своей голове пустоту, чтобы не чувствовать. Но теперь в нем все еще бурлило то, что он пытался подавить весь день. Гнев. Боль. Ощущение, что он потерял нечто большее, чем просто дружбу. Вдалеке больше не маячил тот момент, когда он окажется рядом с Чонгуком, будет дышать его успокаивающим теплом. Теперь он остался совсем один.       И это чувство, эта пустота вдруг стали чем-то более тяжелым и болезненным, чем прикосновения Сынхо.       Слезы беспрестанно стекали по щекам, пока муж крепко удерживал его бедра, стирая нежные колени об обивку дивана, пока насаживал хрупкое тело на свой член. Он мог позволить себе слезы, пока Сынхо не видел его лица, пока упивался обладанием и силой, беря его сзади. Тэхён глубоко вдохнул, закрывая глаза. Пусть все закончится быстрее. Пусть эта ночь просто пройдет. Пусть это будет просто еще один раз, о котором он постарается не вспоминать.

***

      Намджун поправил воротник плаща, отгоняя ощущение усталости. Сегодня был длинный день, один из тех, что съедают все силы, не оставляя даже проблеска удовлетворения. Склады были последним пунктом на его маршруте — необходимо было проконтролировать поступление запасов, убедиться, что поставки доезжают в полном объеме, а не «отпиливаются» по пути особо ушлыми работниками. Он мог с легкостью делегировать это на Хосока, что он чаще всего и делал, но все же старался с некоторой периодичностью появляться на значимых объектах города. Это удивительным образом держало рабочих в узде. Внезапная проверка от властей — то, к чему лучше всегда быть готовым. Намджун пользовался этой небольшой манипуляцией, сохраняя контроль над городом. Зима приближалась, и любая ошибка или недосмотр с его стороны могли стоить им слишком дорого. Хосок шел рядом, жестикулируя и что-то рассказывая — он всегда говорил чуть быстрее, чем стоило, будто не успевал за собственными мыслями. Сегодня он говорил о финансировании, о том, как можно распределить оставшиеся ресурсы, и Намджун кивал, обдумывая его слова, хотя мысли текли медленнее, чем обычно.       Когда они вышли из складских помещений, воздух уже начал остывать. Над горизонтом скопились тяжелые облака, обещая дождь. Намджун глубже вдохнул, поправил очки на переносице, собираясь попрощаться с Хосоком и наконец отправиться домой, но что-то заставило его замереть на месте.       Он не сразу осознал, что именно привлекло его внимание. Просто внезапно в воздухе повисло напряжение, невидимое, но ощутимое, будто предгрозовая тяжесть. Взгляд скользнул по улице, по фасадам старых зданий, по редким прохожим, пока не остановился на силуэте, показавшемся в дверном проеме одного из подвальных заведений.       Джин.       Намджун напрягся.       Он узнал бы его в любом состоянии, в любом освещении. Даже сейчас, когда тот был слегка ссутулен, накинул капюшон, явно стараясь не привлекать к себе внимания, Намджун безошибочно узнал бы его по движениям. Он знал его большую часть своей жизни и ни за что бы ни с кем не спутал. Это был его муж. Он видел, как Джин поднял ворот своего плаща, быстро оглядел улицу и шагнул в сторону, сливаясь с тенями керосиновых фонарей.       — …мистер Ким? — Голос Хосока пробился сквозь шум крови в ушах.       — Подожди, — пробормотал он, не отрывая нахмуренного взгляда от фигуры Джина, удаляющейся от них вдоль по улице.       Он собирался было сделать шаг в его сторону, может, даже окликнуть и догнать, но вдруг невзрачная обшарпанная дверь салуна хлопнула вновь. Не прошло и минуты после того, как заведение покинул Сокджин, как оттуда же вышел Сынхо.       Челюсть Намджуна невольно сжалась.       Сынхо выглядел довольным. Никакой спешки, никакого желания скрыться — напротив, он вышел размеренно, неторопливо, закуривая на пороге. Поднял взгляд, посмотрел в сторону, где исчез Джин, а затем усмехнулся себе под нос, будто что-то обдумал.       Рой мыслей захлестнул Намджуна. Почему Джин был там? Они были вместе? Что они делали? Что вообще связывает его мужа и Сынхо?       Ответов не было. Только липкое, неприятное ощущение чего-то мерзкого, чего-то, что он не понимал, но что уже отравляло ему кровь.       Он сделал глубокий вдох, пытаясь думать рационально, не окунаться в этот омут подозрений с головой. Но когда он закрыл глаза, перед ним снова всплыл образ Джина, выходящего из этого грязного заведения и спешащего скрыться в тусклых улицах Нома, и следом — Сынхо с его самодовольной ухмылкой.       Хосок вскинул голову, проследил за взглядом Намджуна, но, не увидев ничего необычного, снова посмотрел на него.       — Мистер Ким? — повторил он, на этот раз чуть более настойчиво. — Все в порядке?       Намджун моргнул, словно выходя из транса.       — Да. Все в порядке.       Его голос был ровным, но сам он чувствовал, как внутри поднимается неприятный холод. Это была неправда. Ничего не было в порядке.       — Мне нужно идти. Ты тоже ступай домой. Достаточно на сегодня.       Хосок посмотрел на него с недоумением, но не стал задавать лишних вопросов.       — Конечно. Тогда завтра утром я зайду к вам?       — Да, — кивнул Намджун, не особо вслушиваясь, уже делая шаг в сторону. — До завтра.       И развернулся, направляясь домой.       Возвращаясь по улицам Нома, Намджун старался убедить себя, что ничего страшного не произошло. Джин мог оказаться в этом месте по какой-то причине. Не обязательно по той, о которой кричали его внутренние сомнения. Возможно, он оказался там случайно. Возможно, с кем-то встретился. С кем-то, кто не Сынхо. Возможно, он…       Черт. Да какие вообще могут быть причины для тайной встречи в подпольном салуне?       Намджун выдохнул, потянувшись пальцами к переносице. Он не хотел подозревать Джина. Не хотел думать об этом. Но что-то глубоко внутри уже запустило этот процесс, оставляя после себя чувство неуемной тревоги.       Он не заметил, как дошел до дома. Поднялся на крыльцо, открыл дверь и тут же услышал топот босых пяток.       — Отец!       Еджун бросился к нему, едва он успел шагнуть внутрь, и Намджун, поймав его на руки, впервые за весь день улыбнулся.       — Привет, родной. — Он прикрыл глаза, уткнувшись на секунду в пушистые волосы сына.       Джин остановился в проеме, и их взгляды встретились. Намджун прошелся взглядом по его лицу, отметив румянец на щеках. Торопился домой? Или был застигнут врасплох?       — Ты рано.       — На выездах сегодня работали. Закончили пораньше, — спокойно ответил Намджун, опустив Еджуна на пол и скинув с себя плащ. — Но я чертовски голоден.       — Сейчас будем ужинать, — кивнул Джин.       — Чимина еще нет?       — Как обычно, — улыбнулся он, но улыбка его была вымученной, искусственной.       Намджун повесил свой плащ и двинулся к Джину. Он взгляда не укрылось то, как он едва не дернулся в сторону, но все же остался стоять на месте, чтобы оказаться в руках Намджуна. Он был напряженным, зажатым. Намджун видел, как муж поджал губы, как поправил рукав рубашки, словно отвлекаясь на что-то ненужное, лишь бы не встречаться с ним взглядом.       Намджун потянулся к нему — привычный жест, просто чтобы притянуть его ближе, обнять за талию, поцеловать в висок.       В нос тут же забился запах. Табак.       Ненавязчивый, тонкий, смешанный с запахом волос Джина, с запахом мыла и чего-то родного, что он знал всю жизнь.       Намджун замер на мгновение, прежде чем отстраниться. Джин взглянул на него, поднял бровь, словно спрашивая, что случилось. «Ничего», — хотел бы ответить он. Но слова застряли в горле. Вместо этого он приподнял лицо Сокджина и мимолетно коснулся его губ своими губами.       За ужином Джин говорил мало. Отвечал коротко и рассеянно, не вступал в разговоры, ел медленно, будто его мысли были где-то далеко. Намджун наблюдал за ним из-под опущенных ресниц, не подавая виду, что что-то не так.       Когда он задал обычный вопрос: «Как прошел день?», Джин кивнул и сказал что-то расплывчатое:       — Нормально. Обычный день.       Ложь. Теперь Намджун знал это наверняка.       Ночь опустилась на город мягким покровом, и дом наполнился привычной тишиной. Где-то в дальней комнате сопел во сне Еджун. Недавно вернувшийся из больницы Чимин тоже ушел в свою спальню — с утра ему снова на работу. За окном покачивались ветви деревьев, и лишь редкий порыв ветра скользил по ставням, оставляя после себя тонкий, почти неуловимый шорох. Намджун расстегивал манжеты рубашки и краем глаза наблюдал за тем, как Джин гасил лампу на прикроватной тумбе, подходя к постели. В полумраке его силуэт был размытым, тонким, все таким же родным и любимым. Сокджин был здесь, рядом, а Намджун смотрел на него и ощущал тоску. Он невозможно скучал.       Намджун никак не мог выкинуть из головы увиденное, прокручивая в мыслях из раза в раз. Салун. Скрывающий лицо капюшоном Сокджин. Сынхо. Не мог перестать думать о табачном запахе, который душным коконом так инородно обволок его мужа.       Он заставил себя думать иначе, попытался убедить себя, что слишком устал, что его разум просто выстраивает нелепые догадки, но чем больше он пытался избавиться от этих мыслей, тем крепче они впивались в сознание.       Кровать тихо скрипнула под весом Джина, когда тот забрался под одеяло. Намджун бросил последний взгляд в зеркало, вдохнул глубже и тоже лег. Обычный вечер. Обычная рутина. Все должно было быть как всегда.       Но не было.       Тихий шелест ткани, движение — и Джин вдруг оказался ближе, пододвинулся, пройдясь ладонью по его груди. Намджун почувствовал его тепло, почувствовал, как мягкие пальцы неспешно скользнули по солнечному сплетению, затем выше, к плечу. Это было… странно. Это не было в характере Джина — так легко и непринужденно искать близости, тем более в последнее время, когда в их постели поселилась привычная прохлада. Они делили постель словно соседи, а не супруги вот уже как два месяца.       Но сейчас Джин касался его так, будто искал чего-то. Тепла, любви. Будто пытался забыться. Намджун не сразу отреагировал. Слишком привык к тому, что их ночи не начинались с его инициативы. Он едва успел подумать об этом, как Джин поймал его руку и уложил на свое бедро.       Тепло его тела было родным, знакомым, но в этой близости было что-то отчаянное. Что-то, от чего у Намджуна внутри зашевелилось беспокойство.       — Джин… — Он хотел что-то спросить, но губы Джина тут же прервали его.       Поцелуй был сладким, влажным, жадным, но… не таким, как всегда.       Намджун знал его прикосновения, знал вкус его губ, знал, как он плавится под ласками, как отвечает, но сейчас в этом было нечто другое. Джин торопился. Словно пытался заглушить что-то внутри себя как можно скорее.       Его пальцы блуждали по обнаженной коже Намджуна, скользили вниз, тянули завязки на пижамных штанах, стремясь избавить его от них. Он нетерпеливо вздыхал, губами прижимаясь к его шее, ключицам, плечам. Это не было похоже на обычное желание. В этом была потребность. Будто Джин хотел доказать что-то себе. Или ему. Намджун провел ладонями по его талии, и Джин прильнул к нему еще теснее. Пальцы Намджуна сжались на его бедрах. Он уложил его на подушки, нависнув сверху, разглядывая. Джин выдохнул, смотря ему прямо в глаза. Они блестели в полумраке спальни. На долю секунды Намджуну показалось, что он может заплакать, но Джин уже тянул его за шею к себе, вовлекая в новый поцелуй и обхватывая его ногами.       Что, если Джин испытывает вину?       Что, если именно поэтому он сейчас здесь, в его руках, поэтому его касания такие жадные, а поцелуи такие торопливые? Что, если он отчаянно хочет отвлечься? Или забыть?       Эта мысль навязчиво стучала в висках, оставляла внутри холодный осадок, но Джин, казалось, из кожи вон лез, чтобы его отвлечь. Будто мог проникнуть в его мысли, понять, что там происходит, и сделать что-то, чтобы это исправить. Он целовал неистово, как давно не целовал, извивался под ним, пытался направлять, делал все, чтобы почувствовать его ближе к себе. Шумно дышал, тихо стонал в ответ на ласку, а Намджун не мог ему ни в чем отказать. Он так сильно его любил. Каждый сантиметр его тела был тщательно изучен им за годы брака. Намджун знал наизусть, где и как нужно трогать, где целовать, где ласкать языком. Знал, как двигаться в нем так, чтобы Джин отключался от реальности.       Это должно было быть чем-то привычным и правильным, но с каждым толчком в его тело Намджуна только сильнее накрывало беспокойство. Джин хватался за него, тянул к себе ближе, не выпускал из своих крепких объятий. Было жарко, слишком влажно, они оба взмокли, но продолжали сплетаться телами. Лишь только когда Намджун предупредил, что на грани, Джин нехотя выпустил его из рук, позволив покинуть его тело, чтобы кончить на его живот. И в тот момент Намджун думал, что Джин, наверное, не сказал бы и слова, если бы он его не предупредил и не вышел из него. Но он не мог так поступить, помня об их разговоре о детях. Особенно когда видел, что что-то происходит. Его муж вел себя странно. И он никогда бы этим не воспользовался.       А после Джин лежал на нем, тяжело дыша, прижимаясь к его груди. Влажный, горячий, уставший. Такой родной. Намджун медленно провел пальцами по его волосам, прижался губами к его макушке. Он ощущался в его объятьях так правильно, так привычно. Джин был рядом физически, но мыслями был где-то далеко. Очень далеко от него.

***

      Юнги устало потер виски, прежде чем закрыть последние записи. Еще один долгий рабочий день подходил к концу, и, казалось бы, сейчас он должен был ощущать облегчение, но вместо этого внутри прочно засело беспокойство. Он не сразу осознал, откуда оно взялось. Оно было как фон, как ненавязчивый шум, к которому он уже привык, но чем дальше, тем сложнее было его игнорировать.       Его жизнь последние шесть лет была однообразной, степенной. День за днем он занимался своей работой, выполнял долг перед городом, перед пациентами. Вечерами — привычная усталость, тишина дома, время с Чонгуком. Он рано стал вдовцом, но искренне считал, что худо-бедно, но справляется с бременем отца-одиночки. Так проходили годы, и он почти смирился с тем, что так будет всегда. Он давно перестал думать о себе в контексте чего-то большего, чем просто врач, просто отец. О чувствах, желаниях, эмоциях. Все это было где-то в прошлом, в другой жизни, в другом времени. Впрочем, его это полностью устраивало. Ничто не тревожило его спокойное существование.       Но потом появился Чимин.       Нет, Чимин, конечно, был всегда: старший сын его друзей, один из лучших друзей Чонгука. Юнги знал его с малых лет — с тех пор, как вместе с семьей перебрался в Ном, Чонгуку тогда было около пяти. Но прежде Чимина в жизни Юнги не было так много. И не должно было быть, по большому счету.       Вначале это казалось пустяком. Помощник при больнице был очень кстати. Еще одна пара рук, готовая подать бинты, помочь с уборкой или разложить поставки. Юнги и подумать не мог, что что-то могло пойти не по плану. Максимум, к чему он готовился, так это к тому, что через неделю Чимину надоест или он испугается крови и сбежит. Но Чимин оказался не так прост. Работой и кровью его было не испугать. Он оказался бурей, переворачивающей привычные вещи в жизни Юнги. И теперь он ловил себя на том, что задумывается о нем слишком часто.       Была и еще одна вещь, нервирующая его.       Странные взгляды Чимина.       Поначалу он убеждал себя, что ему просто мерещится. Ну, не может же быть так, чтобы Чимин действительно смотрел на него так. Так внимательно, так сосредоточенно. Так… иначе.       Юнги пытался списать это на свою усталость, на то, что он просто накручивает себя, что ему уже начинает мерещиться то, чего нет. Но чем больше проходило времени, тем яснее становилось: это не его разыгравшееся воображение. Чимин действительно делал это. Искал его взгляд, ловил его жесты, подбирался ближе, будто невзначай. И от этого становилось не по себе.       Ему не хотелось думать об этом. Не хотелось задумываться, почему именно Чимин вызывал в нем странное беспокойство, почему его присутствие ощущалось слишком остро. Это ощущалось… неправильно. Он был врачом, Чимин — его помощником, к тому же сыном друзей, мальчишкой, который еще несколько лет назад бегал по улицам с его сыном.       Но теперь Чимин уже не был мальчишкой. Юнги замечал это, даже если изо всех сил старался не замечать.       Замечал, как он смотрел на него. Как в голосе появлялась мягкость, когда он обращался к нему. Как он двигался. Как его тонкие пальцы привычно поправляли растрепавшиеся пряди волос. Как легко и непринужденно он распахивал халат, садясь на край стола, будто не замечая, как ткань сползает с его плеча. Как его глаза задерживались на нем дольше, чем полагалось.       Юнги каждый раз чувствовал себя пойманным в ловушку.       Чимин был опасностью. Той, которой не было в его жизни уже очень давно. Если не сказать никогда.       Он слишком долго держался подальше от всего, что могло пробудить в нем желания. Сосредотачивался на других вещах. Ему было некогда думать о себе. Он слишком долго привыкал к одиночеству, делал себя невидимым. Это было безопасно. Это было правильно.       Но теперь… теперь все стало иначе. Вопрос был только в том, сколько еще он сможет это игнорировать. Сколько еще сможет притворяться, что не замечает. И сколько еще Чимин будет вести эту игру.       Юнги устало выдохнул, потянувшись к стакану с водой. За окном сгущался вечер, в больнице было тихо. Рабочий день подошел к концу, но у него еще были дела. Нужно было закончить здесь, а по пути домой заглянуть осмотреть Еджуна, который приболел.       Чимин еще суетился где-то в здании — периодически доносились его шаги и звуки уборки.       Юнги услышал его приближение прежде, чем Чимин появился в дверях ординаторской. Он не сразу поднял голову — сделал вид, что увлечен записями.       Чимин стоял в проеме, прислонившись к дверному косяку и склонив голову набок.       — Чего не идешь домой? — Юнги все-таки поднял взгляд, стараясь сохранить привычную отстраненность.       — Убирался, — просто сказал Чимин, по-прежнему не двигаясь с места. — Уже закончил.       Юнги кивнул и вернулся к своим записям.       — Тогда ступай.       — Разве вы не пойдете посмотреть Еджуна?       — Пойду, чуть позже, — спокойно ответил Юнги. — Сначала закончу с делами.       Чимин кивнул и ступил внутрь. Он подходил ближе, на ходу расстегивая халат, как если бы собирался переодеться, но шел он не к шкафу. Юнги знал этот его новый, слишком уверенный шаг — тот самый, который появился не так давно, когда Чимин вдруг начал сокращать между ними дистанцию. Перешел от взглядов к касаниям. Будто невзначай, конечно.       — У меня, кажется, тоже появился кашель, — негромко сказал он, остановившись напротив его стола. — Может, послушаете?       Юнги напрягся. Они проработали бок о бок целый день, и Чимин ни разу не кашлял. Уж это Юнги бы заметил и сразу же отправил бы домой. Но с Чимином все было нормально.       — Ты выглядишь здоровым.       — Я весь прошлый вечер сидел с Еджуном. Должно быть, подхватил. Может, все-таки посмотрите? — Чимин продолжал испытующе на него смотреть. — Для профилактики.       Юнги выдохнул, чувствуя, как по позвоночнику проходит тяжелая, раскаленная волна. Он знал, что Чимин сейчас делает. И знал, что это не просто игра. Чимин уже не просто проверяет границы. Он их нарушает. И не стесняется этого.       — Чимин. — Он позволил голосу прозвучать строже, но тот не отступил.       — Пожалуйста? — Чимин чуть улыбнулся, но в его взгляде было что-то глубже этой улыбки.       Юнги чувствовал, как между ними натягивается воздух, как густеет напряжение, как в нем повисают слова.       — Хорошо. Я послушаю тебя.       Его голос прозвучал слишком низко. Слишком сдавленно. Он поднял голову, натыкаясь взглядом на Чимина. Глаза у того победно блеснули.       Юнги отложил ручку, взял в руки стетоскоп и выпрямился, прежде чем выйти из-за стола. Он не спешил. Не потому, что ему нужно было больше времени на то, чтобы собраться с мыслями — никакого времени уже не хватит. Но ему нужно сделать все правильно. Спокойно. Отстраненно. Так, как если бы это был любой другой пациент.       Но Чимин не был любым другим пациентом.       Юнги чувствовал это с того самого момента, как поднял взгляд и наткнулся на его глаза. Темные, внимательные, сосредоточенные. Чимин не отворачивался. Не делал вид, что случайно оказался в этом положении. Он знал, что делает, и не скрывал этого.       Юнги остановился напротив него, повернув голову к окну, и сделал жест рукой. Смотреть на него он не собирался. Чимин словно только и ждал, когда он скажет ему это.       — Раздевайся.       Он безмолвно кивнул и потянулся к пуговицам халата.       Юнги видел это лишь боковым зрением. От этого было никуда не деться. Видел, как ловкие пальцы расстегнули ткань, как та скользнула с плеч, оставшись лежать на подлокотнике софы, как затем рука потянулась к верхней пуговице рубашки. Одна. Другая. Еще одна. Одежда распахнулась, открывая гладкую кожу. Чимин двигался плавно, будто наслаждаясь этим процессом. Будто ему нравилось ощущение, что за ним наблюдают.       Юнги сжал пальцы на стетоскопе. Он не должен был смотреть. Не должен был замечать. Не должен был думать об этом так.       Чимин скинул рубашку окончательно, бросив ее поверх халата. Он стоял перед Юнги в одних брюках, не скрываясь, не смущаясь. Его грудь ровно поднималась и опускалась, легкие тянули воздух, чуть приоткрытые губы выдавали его дыхание.       — Повернись спиной.       Юнги услышал собственный голос, и он прозвучал глухо, сдавленно. Чимин сделал, что велено. Развернулся спиной и расправил плечи.       Юнги, переведя дыхание, медленно поднял стетоскоп и приложил мембрану к его коже. Чимин вздрогнул. Юнги не погрел ее ладонью, как делает это обычно перед тем, как прикоснуться стетоскопом к ребенку. Чимин им и не был. На его плечах рассыпались мурашки.       — Глубокий вдох.       Чимин послушно вдохнул. Юнги слушал его легкие, но одновременно с этим не мог не слушать тишину, которая повисла в помещении.       Еще один вдох.       Юнги сместил стетоскоп ниже, вдоль позвоночника, задержался у края ребер. Чимин медленно выдохнул.       Он вдруг понял, что стоит слишком близко. Что чувствует не только дыхание под мембраной стетоскопа, но и жар чужого тела. И этот жар будто гипнотизировал его.       — Повернись.       Чимин медленно развернулся к нему лицом. Их взгляды встретились. Юнги смотрел на него и не мог не видеть, что Чимин смотрит на него так же. Он приложил стетоскоп к его груди. И отвел взгляд в сторону, не смотря ни на покрытую мурашками белую кожу, ни на торчащие от прохлады соски.       — Вдохни.       Чимин вдохнул. Юнги слышал ровное, чистое дыхание, но все, что он чувствовал — это их близость.       Он заставил себя переместить стетоскоп ниже, ближе к солнечному сплетению. Чимин даже не вздрогнул. Он просто смотрел. Прямо на него. Буравил взглядом, пока Юнги тактично смотрел в сторону и слушал его легкие.       Закончив, он убрал стетоскоп и сделал шаг назад.       — Ты здоров.       Голос его прозвучал сдавленно. Чимин усмехнулся.       — Это хорошо. Значит, не придется пропускать работу.       Юнги вернулся за стол, положил ладони перед собой, сцепив пальцы, и на мгновение прикрыл глаза, делая глубокий вдох. Нужно было собраться. Нужно было выкинуть из головы этот момент. Выкинуть из головы этот взгляд.       Чимин все еще стоял в центре комнаты, не торопясь одеваться. Двигался лениво, плавно. Он наконец подошел к шкафу, потянулся за рубашкой. Ткань мягко скользнула по его плечам, ложась на кожу, но пуговицы он застегнул не сразу. Юнги слышал, как он двигается, слышал, как скользят пальцы по плотному хлопку. И чувствовал, как с каждой секундой внутри продолжает гудеть напряжение.       Чимин медлил. Он знал это. Больше он не пытался убедить самого себя, что ему мерещится. Очевидно, это было не так.       Он опустил взгляд на бумаги, пытаясь сосредоточиться, но все его внимание продолжало быть прикованным к тому, что происходит в другом конце комнаты. Он ждал. Ждал, что вот-вот произойдет что-то еще. Боже, это было даже смешно. Он, взрослый тридцатидевятилетний альфа, ждал, какую еще провокацию выкинет мальчишка, который ему в сыновья годится.       Но, прежде чем что-либо случилось, спасение пришло само.       Со стороны коридора раздался скрип двери, а затем — шаги.       — Чимин, ты тут?       Голос Хосока был громким, как всегда, немного торопливым.       Юнги медленно выдохнул.       — Тут, — отозвался Чимин, не оборачиваясь.       Он слышал разочарование в его голосе. Ничем не прикрытое.       Юнги с силой сжал пальцы. Он не поднимал взгляда, но кожей чувствовал, что Чимин посмотрел на него. Он не хотел уходить. Это было очевидно.       Дверь в ординаторскую приоткрылась, показалась макушка Хосока.       — Вот ты где. Уже закончил? Пошли, провожу. — Хосок обвел взглядом кабинет и, заметив Юнги, поспешно добавил: — Здравствуйте, доктор Мин!       — Привет, Хосок, — кивнул Юнги.       — Я сам дойду, не волнуйся, — негромко бросил Чимин. — Еще не все дела доделал.       — Скоро начнет темнеть, — подметил Хосок. — Давай, я подожду тебя.       — Не нужно, иди. — Он подхватил с софы халат, будто собирался снова надеть его на себя.       Юнги поднял глаза:       — Чимин. — Его голос прозвучал строже, чем он хотел. — Ступай. Уже поздно.       Чимин не двинулся с места. Несколько секунд он продолжал смотреть на него, затем скомкал в руках халат и все-таки повернулся к Хосоку.       — Ладно. Идем.       Хосок улыбнулся и махнул рукой Юнги на прощание:       — Спокойной ночи, доктор.       Юнги едва кивнул, наблюдая, как они выходят за дверь. Только когда шаги за дверью стихли, он наконец позволил себе выдохнуть.       В больнице стало тихо. Слишком. Юнги провел ладонью по лицу, закрывая глаза. Он остался один, но легче от этого не стало. Вечер еще не закончился. Спустя час Юнги закрыл больницу на ночь и зашагал по вечернему Ному, вглядываясь в сумеречный пейзаж, знакомый до мельчайших деталей. Город медленно готовился ко сну, в окнах домов теплым светом горели лампы, доносился приглушенный смех, редкие голоса. Кто-то закрывал ставни, кто-то заканчивал дела на дворе, медленно собирая разбросанные за день вещи. Воздух пропитался свежестью приближающейся ночи.       Дом семьи Намджуна находился в нескольких кварталах от больницы, и дорога до него была привычной, даже рутинной. Юнги знал этот путь так же хорошо, как дорогу домой. Он бывал здесь тысячи раз, еще с тех времен, когда Чонгук был маленьким и его приводили сюда поиграть с Чимином. Взрослые в это время собирались в столовой, до ночи разговаривали, а потом забирали сонного Чонгука домой, и он спал у Юнги на руках, пока они шли по ночным улицам. В те дни, когда жизнь казалась проще, когда он еще не чувствовал, что с каждым годом в нем накапливается нечто тяжелое, то, что он не мог позволить себе выпустить наружу.       Дойдя, Юнги на мгновение остановился, прежде чем постучать. Он глубоко вдохнул, пытаясь вытолкнуть из себя то странное, липкое ощущение, которое не оставляло его с момента ухода Чимина из больницы. Ему не хотелось думать об этом, но мысли все равно возвращались.       Стыд.       Он не осознавал его до конца, но теперь, стоя перед этим домом, перед дверью, за которой жила семья, которая всегда была ему близка, он впервые почувствовал его так отчетливо.       Юнги никогда не считал себя человеком, поддающимся слабостям. Никогда не позволял себе выходить за рамки. Но стоило ему закрыть глаза, как перед ним всплывали темные, внимательные глаза Чимина, слишком открытый взгляд, то, как он дышал под его пальцами, когда Юнги слушал его легкие. Нежная кожа, хрупкие плечи, вздымающаяся от глубокого дыхания грудь, подрагивающий живот — все это все еще жило в его памяти.       Как он мог себе это позволить?       В этом доме его ждали друзья. Намджун — человек, которому он доверял, как брату, с которым они прошли столько трудных лет, поддерживая друг друга. Сокджин — тот, кто знал его, кто всегда был теплым, понимающим. Они доверяли ему. А он… он смотрел на их сына. Боже, как он допустил, чтобы все стало таким сложным?       Юнги поморщился, отгоняя мысли. Это была глупость, наваждение. Это не должно было ничего значить. Он врач. А Чимин всего лишь его помощник. Он должен это пресечь, пока все не стало еще хуже. А оно могло. Он видел это по глазам Чимина, в которых каждый день плескался азарт. Он сжал пальцы в кулак, силой заставил себя выдохнуть и наконец постучал. Дверь открылась почти сразу, и Юнги поднял взгляд.       Джин.       Он выглядел немного уставшим, но не так, как человек, измотанный делами, а как человек, который слишком долго носит в себе что-то тяжелое. Вечерний свет мягко ложился на его кожу, подчеркивая изящные черты лица. Юнги видел его таким тысячу раз, но впервые ему показалось, что в его глазах мелькнуло нечто печальное, прежде чем он улыбнулся и шагнул в сторону, приглашая его в дом.       — Проходи, Юнги. Еджуну, кажется, уже получше, но я все равно хотел бы, чтобы ты его посмотрел.       Юнги прошел в дом, переступая порог, и почти сразу услышал тяжелые шаги со стороны лестницы. Через секунду показался Намджун с Еджуном на руках.       — О, ты уже здесь, — произнес Намджун, легко подбрасывая сына на руках, чтобы усадить поудобнее. — Смотри, доктор Мин пришел тебя проверить.       — Привет, — заулыбался он.       Юнги позволил себе улыбнуться, протягивая руку, чтобы взъерошить темные волосы на макушке мальчишки.       — Как ты себя чувствуешь, Еджун?       — Хорошо! — бодро ответил тот, одной рукой обхватывая шею отца.       Намджун усмехнулся.       — Слишком хорошо для ребенка, который утром едва поднимал голову с подушки.       — Ну, давай тогда разберемся, что с тобой приключилось.       Они прошли в гостиную, где Намджун усадил Еджуна к себе на колени и стянул с него кофту. Тот послушно замер, позволив Юнги приложить ладонь к его лбу. Температуры не было. Так же спокойно он позволил послушать легкие, принимая все за игру «дыши — не дыши». Затем Юнги попросил открыть рот, чтобы осмотреть горло.       — Горло красноватое, но ничего страшного. Легкие чистые, дышит он хорошо. Продолжайте лечиться, и концу недели он будет как новенький.       Намджун кивнул, явно облегченно.       — Отлично. Спасибо, Юнги.              — Всегда пожалуйста.       Юнги улыбнулся одним уголком губ, уже собираясь встать, но прежде, чем он успел подняться, раздался голос Джина:       — Оставайся у нас на ужин. Мы еще не садились.       Юнги взглянул на него.       — Джин, спасибо, но я…       — Не вынуждай меня заставлять тебя, — мягко улыбнулся он, скрестив руки на груди. — Ты работаешь весь день, а потом еще ходишь по домам к своим пациентам. Теперь ты обязан с нами поужинать.       — Я могу поесть и дома.       — Да, но у нас сегодня твоя любимая оленина. И ягодный соус. Готов поспорить — Чонгук такое не готовит.       Юнги вздохнул, понимая, что уже проиграл этот спор.       — Хорошо.       Джин довольно кивнул и направился на кухню.       С лестницы раздались легкие пружинящие шаги, и Юнги непроизвольно поднял взгляд.       Чимин.       Он был одет в домашнюю одежду — темную тонкую рубашку и свободные штаны. Волосы, обычно лежащие идеально, сейчас выглядели чуть взлохмаченными, а челка была влажной, будто он недавно умывался.       Он остановился на нижней ступени и взглядом наткнулся на Юнги. На одно мгновение в воздухе что-то изменилось. Юнги чувствовал это кожей.       Чимин посмотрел на него с тем самым легким прищуром, что появлялся в его глазах в моменты, когда он был чем-то заинтригован. Когда он был увлечен. За последние месяцы Юнги успел выучить этот взгляд.       Юнги должен был отвернуться. Должен был сделать вид, что ничего не замечает. Но Чимин не отвел взгляд. И Юнги тоже. Забывшись, он смотрел на него до тех пор, пока Намджун не похлопал его по плечу, веля идти за стол.       Он уселся за противоположный от Чимина конец стола, боковым зрением замечая, как Джин ставит перед ним тарелку, но его мысли были в совсем другом месте. В этом доме всегда было по-особенному уютно, и раньше он ощущал здесь что-то похожее на покой. Сейчас же ему казалось, что воздух здесь гуще, чем обычно, что каждая минута тянется медленнее, оставляя на его коже неприятное ощущение мороза.       За ужином как обычно завязался разговор. Джин рассказывал о Еджуне и его простуде, Намджун вставлял уточнения, расспрашивал Юнги о ситуации с заболеваемостью в городе, и тот машинально отвечал. Все было как всегда, за исключением того, что Юнги чувствовал на себе взгляд.       Чимин сидел достаточно далеко, и, хотя он не произносил ни слова, его присутствие ощущалось острее всех. Он не спешил вмешиваться в разговор, не привлекал к себе внимания. Но смотрел.       — Юнги, — раздался голос Намджуна, и он вздрогнул, словно его на чем-то поймали. — Ну, как Чимин справляется в больнице?       Чимин чуть приподнял бровь, не отрывая от него взгляда.       — Чимин… быстро схватывает. Он хороший помощник.       Следом за приподнятой бровью, Чимин вытянул уголок губ. Этот взгляд, эта усмешка… слишком довольная. Он знал, что делает.       Юнги опустил глаза в тарелку, сделав вид, что занят едой.       — Я в тебе не сомневался, — тепло сказал Намджун, взглянув на старшего сына. Он обнял Чимина за плечи, притянув к себе, и поцеловал в висок.       Разговор за столом продолжался. Намджун с Джином обсуждали что-то бытовое, но он не мог сосредоточиться. Все его внимание приковывал к себе Чимин. Он снова молчал. Не перебивал, не вмешивался, просто ел, словно в его мире не существовало ни спешки, ни неловкости. Но когда Юнги невольно поднял глаза, их взгляды снова встретились. Чимин не отвел его, не смутился. Только улыбнулся — едва заметно, уголком губ, с той самоуверенной тенью на лице, которая заставила Юнги ощутить себя оленем, загнанным в сеть.

***

      Прошедшие недели растянулись для Тэхёна в бесконечность. Дни сменялись, похожие один на другой, как капли воды, как снежинки, сливающиеся в одно белое полотно. Он жил по расписанию, ходил по тем же маршрутам, что и всегда, выполняя все обязанности прилежного мужа. Он встречал Сынхо после работы, иногда готовил ужины, отпустив домработника, лишь бы чем-то себя занять. Он вставал рано утром, молча сидел напротив Сынхо за завтраком, глядя в одну точку, словно в забытье, а затем выходил из дома, натягивая на себя улыбку перед соседями, перед теми, кто встречался на пути. Он ходил в магазины и на рынок, обсуждал погоду с продавцами, кивал знакомым, которые интересовались, как он живет. Он был идеальным. Послушным. Покорным. И его тошнило от самого себя. Тошнило от собственной жизни.       И все это время он не видел Чонгука. Даже издалека. Словно Чонгука и не было в его жизни.       Он намеренно избегал улиц, где мог бы его встретить, не смотрел в сторону тропы, ведущей на тренировочную площадку, не ходил туда, где раньше мог бы случайно с ним столкнуться. Он не знал, искал ли его Чонгук. Не знал и не хотел знать. Он пытался вычеркнуть его из мыслей, убедить себя, что так правильно. Что так лучше. Это все ради него.       Но что бы Тэхён ни делал, закрывая глаза, он видел его лицо. Видел этот взгляд, полный боли и разочарования, когда Чонгук понял, что Тэхён от него отказывается. И это убивало его.       А еще были ночи.       Каждую ночь Сынхо раздевал его. Брал его за запястья, притягивая к себе, медленно стягивал с него одежду. Проводил ладонями по его телу, ведя в постель. В последнее время он был в хорошем настроении, был доволен и улыбался той снисходительной улыбкой, которая заставляла Тэхёна чувствовать себя сломанной вещью. Той, которая наконец подчинилась, перестала вырываться, смирилась с положением.       Сынхо был доволен. А значит, все шло так, как должно.       И Тэхён снова учился терпеть. Он привыкал. Он повторял себе, что так будет легче. Что если он не будет сопротивляться, не будет спорить, если станет таким, каким Сынхо хочет его видеть, то, возможно, все когда-нибудь утихнет. Возможно, внутри него больше не останется ничего, что может болеть. Может быть, однажды он даже наскучит Сынхо и он его отпустит. Тэхёну было не страшно получить клеймо разведенного, брошенного омеги, не страшно, что его начнут осуждать. Ему было страшно только за Чонгука, который мог по его вине пострадать.       А боль все не проходила.       Она была везде. В каждом его движении, в каждом взгляде. В каждом утре, когда он просыпался рядом с человеком, которого еще недавно пытался полюбить, а теперь ненавидел, и понимал, что все продолжается. Что этот день будет таким же, как предыдущий. И следующий. И следующий.       Тэхён искренне надеялся, что он справится, что со временем болеть станет меньше, что он выдержит эту пытку.       Но он не выдерживал.       Его тянуло к Чонгуку непреодолимой силой, выворачивало наизнанку от тоски по нему.       Это был вечер пятницы. Сынхо заправлял рубашку в брюки, застегивал ширинку. В нем чувствовалась неторопливая расслабленность. Тэхён, подобрав к себе колени, сидел на постели в одной только незастегнутой рубашке, которую Сынхо не потрудился с него снять, пока раскладывал на простынях после очередного напряженного рабочего дня. Он наблюдал за ним, пока тот одевался.       — Я ухожу, — бросил Сынхо, натянув подтяжки. — Вернусь поздно. Не жди.       Тэхён медленно поднял голову. Это случалось нечасто. Обычно вечера Сынхо проводил дома.       — Куда ты?       Сынхо на секунду прошелся по нему взглядом, прежде чем ухмыльнуться, подойти к нему и приподнять его лицо за подбородок.       — Выпить. Покурить. Расслабиться.       Тэхён понял. Подпольный салун.       Сынхо оставил на его губах короткий поцелуй и покинул спальню, оставляя Тэхёна одного.       Тэхён сидел на кровати, так и не двинувшись с места. Дверь на первом этаже за Сынхо уже давно закрылась, но в его голове все еще звучали его слова. «Выпить. Покурить. Расслабиться». Голос спокойный, самодовольный. Как будто все было под его контролем. Как будто он знал, что Тэхён останется здесь, в этой комнате, под этим одеялом, пропитанным его запахом, будет лежать, ждать, будет послушным, как и всегда теперь.       Но он не хотел. Он не мог.       Тэхён провел ладонями по лицу, прикусил губу. Грудь разрывало от желания все бросить и сбежать прямо сейчас. Все эти недели он жил, подавляя себя, закапывая свои желания глубже и глубже, пока не начал задыхаться от собственного бессилия. Он думал, что сможет. Думал, что у него получится смириться. Но тоска по Чонгуку медленно убивала его. Она была нестерпимой, разъедающей, болезненной, как открытая рана.       Он так скучал.       Так невыносимо скучал, что ощущал этот голод физически.       Чонгук был где-то там, жил своей жизнью, возможно, даже забывал его все больше с каждым днем. Тэхён надеялся на это. Надеялся и одновременно боялся. Он надеялся, что Чонгук не страдает так, как страдает он. Надеялся, что тот не тратит свои ночи в бессоннице, не грызет себя, не мучается.       Но что, если нет?       Что, если Чонгук тоже ждет? Что, если он до сих пор ищет его взгляд, когда проходит по улицам, оглядывается в сторону его дома? Что, если он не смирился? Тэхён резко встал с кровати, прошелся по комнате, а затем сел обратно.       Нет. Это слишком опасно.       Но мысли уже пульсировали в висках. Он сцепил пальцы, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца.       Это безрассудно. А если Сынхо узнает?       Тэхён представил его лицо. Холодное, отстраненное. Или, наоборот, слишком спокойное — с той ухмылкой, от которой пробирал холод. Он не мог себе этого позволить.       Но что, если…       Он вскочил. Черт с ним. Черт со всем. Он не сможет больше топтать тоску по Чонгуку внутри себя.       Время шло, и с каждой секундой шанс увидеть Чонгука таял.       Он начал быстро одеваться. Натянул брюки, зашнуровал ботинки, спустился вниз, схватил с вешалки макинтош и достал шапку, хотя на улице еще не было совсем холодно. Надо было замаскироваться, спрятаться, чтобы никто его не узнал.       Сынхо будет пить, курить, хвастаться перед друзьями. Вряд ли он вернется раньше полуночи. У него было время. Немного, но достаточно, чтобы увидеть Чонгука. Он выскочил из дома, закрывая за собой дверь. И побежал.       В груди бешено колотилось сердце, пальцы дрожали от переполнявших эмоций. Он несся по улицам Нома, чувствуя, как внутри разгорается нестерпимое, горячее, словно этот момент был его единственной возможностью вдохнуть полной грудью.       Ему нужно было увидеть Чонгука. Хоть на мгновение.       Тэхён выскочил из переулка, ведущего к его дому, и на секунды замер, прежде чем сделать последний рывок. Его не должно было здесь быть. Это было слишком опасно. Он рисковал всем. Подставлял и себя, и Чонгука. Но каждый шаг приближал его к нему, и он не мог остановиться. Ему оставалось уповать лишь на жалость господню, надеяться, что его побег не вскроется. Надеяться, что за ним никто не следил. И что Чонгук не пострадает.       Собаки в загоне завозились, поднялись с настилов. Скальди громко залаял — Тэхён его лай узнал бы из сотни. Остальные тут же подхватили. Лай звонко прокатился по двору, и Тэхён увидел, как у порога загорелся свет, как если бы кто-то принес с собой в прихожую лампу и поставил у окна.       Дыхание сбилось, ноги несли его быстрее, чем он мог осознавать. Дверь резко распахнулась.       Чонгук оказался на крыльце, широко распахнув дверь. Силуэт его четко вырисовывался на фоне домашнего света. Он был босиком, в свободных брюках и рубашке, по-домашнему уютный и ошеломленно смотрящий прямо на Тэхёна.       И Тэхён больше не мог сдерживаться.       Он добежал до крыльца, не думая ни о чем, не рассуждая, не давая себе ни мгновения на сомнения. В следующую секунду он бросился вперед, преодолел несколько ступенек и врезался в теплое тело, впечатавшись в его грудь.       Руки Чонгука машинально сомкнулись на его талии, отрывая Тэхёна от земли. Тэхён чувствовал: он здесь. Он рядом. Он обнимал его так крепко, что сдавливало ребра. По щекам текли слезы. Сердце в груди билось так быстро, что казалось, он слышит не только свое, но и его. Оно грохотало под ребрами, отдаваясь в висках, в легких, во всем теле. В его голове не было мыслей — только ощущение теплых рук Чонгука, крепко сжимающих его, только его запах и его голос, доносившийся будто издалека.       Он чувствовал, как Эридан ткнулся в его ногу носом, обнюхал, чуть заскулил, будто не понимал, что происходит. Но Тэхён не мог ни опуститься к нему, ни пошевелиться. Все, что он мог — это вжиматься в Чонгука, уткнувшись в его шею. Если он ослабит хватку, все рассыплется. Если он отпустит его, все это окажется сном.       Его трясло. Он чувствовал, как Чонгук затащил его внутрь, подхватив крепче под бедрами, и Тэхён вцепился в него как обезьяна в ветку. Слышал, как захлопнулась дверь, как все звуки улицы остались по ту сторону. Но внутри не стало тише. Там все гудело.       — Тэхён, — услышал он глухой голос. Чонгук держал его, не отпускал, но звучал обеспокоенно. — Что случилось? Что произошло?       Тэхён не мог говорить. Он не мог объяснить. Как сказать, что он просто больше не выдержал? Что он не мог дышать все эти недели, что он умирал в том доме, что его рвало изнутри от невозможности быть здесь, в его объятиях? Они раньше никогда толком и не обнимались, но он так сильно нуждался в этом, будто эти объятия были всей его жизнью до того дня, как он сам провел черту.       Он сделал короткий вдох, пытаясь подавить всхлип, но воздух резанул горло.       — Мне нужно было увидеть тебя, — выдохнул он наконец, и его голос прозвучал сорванно, как будто он не говорил целую вечность.       Он почувствовал, как Чонгук замер. Как его руки на нем сжались крепче. Тэхён не мог посмотреть на него, не смог бы выдержать его взгляда, поэтому просто закрыл глаза, уткнувшись лбом в его ключицу.       — Прости, — выдохнул он. — Прости меня. Чонгук, прости.       Его плечи дрогнули, и он почувствовал, как Чонгук медленно, очень осторожно провел носом по его плечу.       Чонгук шагал вглубь дома, не ослабляя хватки, держа Тэхёна так крепко, будто боялся, что тот растворится у него в руках. Его дыхание было тяжелым, полным сдерживаемых эмоций, но он молчал. Тэхён чувствовал, как его мышцы напряжены, как его руки дрожат, но он не останавливался, пока не дошел до софы в гостиной. Эридан продолжал путаться под ногами, на что хозяин шикнул, и тот утихомирился, усевшись под боком у мирно сопевшего на ковре Юкио, которого разворачивающаяся в доме драма интересовала мало. Он лишь повел ушами, увидев Тэхёна, и снова закрыл глаза.       Чонгук сел, и Тэхён оказался у него на коленях. Он все так же цеплялся за него, словно это было единственное, что удерживало его на плаву. Его колени упирались в мягкие подушки, пальцы сжимали ткань рубашки на спине Чонгука, а тело все еще дрожало.       — Тэхён. Ты меня пугаешь.       Тэхён сжал пальцы сильнее, вжимаясь в него так, будто хотел стать с ним единым целым. Он чувствовал, как Чонгук поглаживает его спину, как его дыхание горячим потоком касается его шеи. Все это было слишком — его тепло, его близость. Все, чего он так долго был лишен.       — Что случилось? — Чонгук чуть отстранился, пытаясь заглянуть ему в лицо, но Тэхён опустил голову, снова спрятавшись в его шее.       — Ничего, — выдохнул он. — Мне просто нужно было тебя увидеть.       Чонгук напрягся. Его ладонь больше не гладила его спину.       — Зачем? — Голос прозвучал приглушенно. — Ты ведь сам… Ты же сказал…       Он запнулся, не сумев договорить.       Тэхён знал, о чем он хотел сказать. О том, что Тэхён сам отказался от него. Сам поставил между ними точку. Сам отвернулся, оставил его, убрал из своей жизни.       Он закрыл глаза. Не мог сказать правду. Он не мог сказать, что умирает без него. Что каждую ночь, засыпая рядом с человеком, которого теперь боялся, он мечтал очнуться здесь, в этих руках. Что все это время он думал только о нем.       — Прости, — выдавил он, не поднимая головы. — Прости меня.       Чонгук выдохнул сквозь стиснутые зубы, проводя ладонями вверх по его спине.       — Тэхён, что происходит? Почему ты здесь? Что случилось?       Как объяснить, что он сбежал, потому что больше не мог дышать? Что, если бы он остался дома, он бы просто… погиб?       — Все хорошо, — сказал он наконец.       — Правда? — Чонгук наклонил голову, пытаясь поймать его взгляд. — Ты дрожишь, ты плачешь и ты, очевидно, сбежал из дома практически посреди ночи, но все хорошо?       — Да. — Тэхён заставил себя заглянуть в его глаза. — Я в порядке. И еще не ночь. Всего лишь вечер.       Чонгук медленно качнул головой.       — Тэхён. Это из-за него?       Тэхён напрягся.       — Что?       — Это Сынхо, да? — Чонгук смотрел на него пристально. — Он что-то сделал?       Тэхён качнул головой.       — Нет. Нет, Чонгук.       — Тогда что? — Он сильнее сжал его талию. — Тэхён, я тебя не понимаю. Ты сбежал, но говоришь, что все хорошо. Ты несколько недель назад сказал мне, что не хочешь меня видеть, а теперь приходишь ко мне вот так.       Тэхён зажмурился, вцепившись в его рубашку.       — Я… — Он не знал, что сказать. Он не мог сказать правду. Он не мог сказать, что боится, что страдает, что умирает без него. Что Сынхо грозится сделать с ним что-нибудь, если Тэхён не послушается. — Он не хочет, чтобы мы с тобой виделись, — выдохнул он наконец. — Он… Он ревнует. Вот и все. Ничего ужасного не произошло.       Чонгук замер. В глазах его плескался гнев.       — Ревнует? Не хочет, чтобы мы виделись? — его голос звучал так, будто он сдерживался из последних сил. — Этот ублюдок тебе что, хозяин?       — Чонгук. — Тэхён тут же вцепился в его плечи, чувствуя, как напрягается его тело. — Успокойся. Пожалуйста. Не вмешивайся.       — Не вмешиваться? — Он смотрел на него так, будто не верил своим ушам. — Ты серьезно?       — Да, — твердо сказал он, продолжая свою ложь. — Я немного посижу дома, и он перебесится.       Чонгук скрипнул зубами.       — Ты хочешь, чтобы я просто… знал, что он держит тебя в гребаной клетке? Чтобы я знал, что ты страдаешь, но ничего не делал?       — Да, Чонгук. Пожалуйста.       — Он что-то сделал тебе? Он тебе навредил?       Тэхён сглотнул.       — Он мне ничего не сделал. — И его голос был ровным.       Чонгук коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было совершенно ничего веселого.       — Ты врешь.       Тэхён не ответил. Он знал, что Чонгук чувствовал это. Но он не мог позволить ему узнать правду. Потому что тогда он вмешается. Тогда он сделает что-то, что поставит под удар его самого. А этого Тэхён допустить не мог.       — Я говорю правду. Он ничего мне не сделал.       В подтверждение своих слов Тэхён скинул макинтош, и тот упал на пол, в ноги Чонгука. Он показал ему свои запястья, а затем отодвинул ворот рубашки, демонстрируя чистую, нетронутую кожу. Чонгук смотрел хмуро, стыдливо, но взгляд не отводил.       — Видишь? Я в порядке. Все хорошо, — прошептал Тэхён и прильнул к нему снова.       Он продолжал сидеть на Чонгуке, ощущая, как по его спине медленно водят теплые, крепкие ладони. Их дыхание сливалось воедино в тишине гостиной.       Лучше бы ему вернуться домой как можно скорее, но он никак не мог отпустить его. Не мог заставить себя разжать пальцы, ослабить хватку, оторваться от его груди. Его голова покоилась на его плече, а сердце никак не могло замедлиться, гулким эхом отдаваясь в ушах. Чонгук тоже не отпускал его. Не торопился разрывать эту близость. Его пальцы медленно двигались по тэхёновой спине, иногда останавливаясь, словно запоминая, иногда сильнее сжимая ткань его рубашки, будто он боялся, что тот исчезнет. Тэхён и должен был исчезнуть. Как можно скорее, если не хотел нажить себе проблем. Себе и Чонгуку.       — Тэхён… — тихо произнес он. — Как ты вообще здесь оказался?       Он не хотел говорить. Не хотел рушить этот момент реальностью. Но ему все равно пришлось поднять голову. Он чуть подался назад, чтобы встретиться с ним взглядом.       — Я… сбежал, — признался он, не в силах удерживать это в себе. — Пока он в салуне. У меня не так много времени. Мне нужно обратно. И лучше бы прямо сейчас.       Чонгук под ним напрягся. Его руки на спине Тэхёна замерли.       — Ты правда сбежал? — переспросил он, пристально вглядываясь в него. — То есть ты… ты тайком выскользнул из дома, пока он этого не видел?       — Да, — коротко ответил Тэхён, сжимая губы.       Чонгук выглядел так, словно хотел что-то сказать, но сдержался. Он глубоко вдохнул, затем тяжело выдохнул, снова медленно проведя ладонью вверх по его спине.       — Черт… Тэхён… — Он покачал головой, запрокинул ее назад, уставившись в потолок.       — Я не мог иначе. Я… так соскучился.       Он не знал, что в этом было — оправдание или мольба о понимании. Но Чонгук не возразил. Не оттолкнул. Только снова опустил на него взгляд, а затем медленно убрал прядь волос с его щеки. Этот жест был слишком интимным, слишком мягким. Тэхён вздрогнул от этого касания, но не отвел лица.       Чонгук смотрел на него. Глаза его были наполнены чем-то, что Тэхён не сразу мог разобрать. Но в этом было так много эмоций, так много сдержанного напряжения, что у него сжалось горло. Он чувствовал, как Чонгук изучает его взглядом, задерживается на его губах, на глазах, на щеках. Будто запоминая. Будто Тэхён больше не придет.       И, прежде чем кто-либо из них осознал, что происходит, Чонгук подался вперед.       Едва слышное дыхание. Короткое расстояние. И вдруг — касание.       Чонгук целовал его.       Это было мгновение. Долгое, растянутое, но в то же время слишком короткое, чтобы его понять. Его губы были мягкими, теплыми. Чуть влажными. Дрожащими. Неумелыми.       Тэхён замер.       Чонгук тоже.       И никто из них не отстранился, дав поцелую углубиться.              Губы заскользили друг по другу. Медленно. Горячо. Тэхён приоткрыл рот, и его дыхание смешалось с дыханием Чонгука в тот же миг, как его язык проник внутрь. Это был не просто поцелуй — это было откровение. Он отдавался в него полностью, будто не мог иначе, будто впервые в жизни целовал кого-то, кого хотел всей душой. Чонгук прижимал его к себе, обхватив обеими руками, и колени Тэхёна уже упирались в спинку софы позади него. Они никогда прежде не были так близко друг другу, и Тэхён никогда бы не подумал, что вдруг окажется сидящим на его бедрах совсем недвусмысленно, принимая самый лучший в своей жизни поцелуй. Он тихо, едва уловимо стонал в губы Чонгука, а внутри все сжималось от удовольствия, смешивающегося с нарастающим страхом. Он совершал самую большую ошибку, которую только мог совершить, но почему она была такой сладкой, что он не способен был прекратить?       А в следующую секунду хлопнула входная дверь.       Поцелуй разорвался.       Чонгук широко распахнул глаза. Его губы все еще были приоткрыты, со смазанной каймой, а дыхание сбилось. Тэхён же отпрянул от него, как ошпаренный. Сердце стучало в ушах так громко, что он едва слышал шаги в прихожей.       Отец Чонгука вернулся домой.       Руки Тэхёна дрожали, а губы горели так, что хотелось стереть поцелуй, словно он был на нем высечен и виден всем, но в то же время он хотел никогда его не забывать.       Чонгук молча смотрел на него, все еще ошеломленный. Его грудная клетка часто вздымалась, будто он бежал. Эридан тихо заскулил, прижав лапой собственный нос.       Тэхён поднимал с пола макинтош, а шаги мистера Мина все приближались.              Отец Чонгука вошел в гостиную и нахмурил брови, увидев Тэхёна, щеки которого пылали, а взгляд метался от Чонгука к выходу. Он машинально быстро провел тыльной стороной ладони по все еще влажным губам, будто стирая нечто запретное, будто боясь, что кто-то поймет.       — Тэхён? — Мистер Мин звучал спокойно, но в нем было что-то, от чего внутри все невольно сжалось. Они были застуканы. Конечно, он все понял.       — Здравствуйте, мистер Мин. Я… мне уже нужно бежать. До свидания. — Тэхён судорожно натянул на себя макинтош, путаясь в рукавах. Он чувствовал, как его сердце стучит так громко, что, казалось, его могут услышать окружающие. Он даже не успел застегнуть пуговицы, а ноги уже несли его к двери.       Чонгук бросился следом:       — Подожди! Я провожу тебя.              — Нет! — Тэхён резко развернулся, останавливая его. — Не надо. Останься.       Чонгук нахмурился. Его кулаки сжались, челюсть напряглась.       — Тэхён…       — Не ходи. Пожалуйста. Я дойду сам. Все в порядке, — выдохнул он. — И будь осторожен, хорошо?       Он торопливо зашагал к двери, распахнул ее, и холодный воздух ударил в лицо. Он выскочил на улицу, спускаясь с крыльца, слыша, как за его спиной мистер Мин зовет сына:       — Чонгук.       Голос был строгим. Предупреждающим.       Тэхён не обернулся. Он бежал по ночным улицам, чувствуя, как в груди все трепещет. Губы горели. Глаза жгло. В висках стучало. Он знал, что совершил огромную ошибку. Он знал, что за это придется заплатить.