Ном

      Дверь за Тэхёном захлопнулась. Чонгук стоял посреди прихожей, не в силах пошевелиться, и прижимал к себе собственные руки. В голове был только гул – ни одной связной мысли, только отголоски недавнего поцелуя, все еще тлевшего теплом на его губах.       Тэхён ушел так стремительно, словно его здесь и не было. Будто он не держался за него несколькими минутами ранее, не дрожал в его руках, не смотрел снизу вверх с такой болью и отчаянием, от которых у Чонгука все внутренности выворачивало. Будто не шептал, как сильно скучал. Будто не целовал так, словно от этого зависела жизнь. Все растворилось, как сон, посреди которого он внезапно проснулся.       У них был поцелуй.       Он поцеловал Тэхёна. Взял и поцеловал. Господи…       — Чонгук, — вновь донесся до него голос отца.       Он прозвучал негромко, но в нем была требовательность, от которой Чонгуку хоть и с трудом, но пришлось вернуться в реальность.       Он обернулся.       Отец остановился в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрел на него безо всякого выражения. Без гнева, без упрека. Его лицо было неподвижным, а в глазах отражалось все, что не было сказано вслух: отец хотел объяснений. Чонгуку вдруг стало жарко: в доме стало тесно от воздуха, от воспоминаний, от собственного дыхания. Он хотел хоть что-нибудь сказать, объяснить, найти слова, которые могли бы разрядить это молчание, но во рту было сухо, а язык прилип к небу.       Он опустил глаза, но тишина продолжала давить, а отец продолжал выжидательно смотреть, пока не заговорил первым:       — И… часто Тэхён вот так приходит?       — Не надумывай лишнего, ладно? — выдохнул Чонгук.       Глупо. И совсем неубедительно. Чонгук знал, что разговора с отцом не избежать, и это раздражало больше всего. Он хотел бы уйти, проветриться, переварить произошедшее в своей голове, понять, что теперь с этим делать, но вместо этого стоял перед отцом, как подросток, от которого ждали оправданий за провинность.       Отец не ответил сразу. Он все так же стоял в дверях, пиля его взглядом. Он не был злым, не был обличающим – напротив, в нем сквозила тревога, родительское беспокойство, усталость и – самое страшное – понимание. Понимание, от которого хотелось сбежать. Оно заставляло испытывать стыд.       — Ты с ним спишь? — тихо спросил отец.       У Чонгука будто сорвало тормоза.       — Что? — голос дрогнул. — Нет! Конечно, нет! Что за… с чего ты вообще это взял?       Отец приподнял брови, будто не верил ни единому его слову. Чонгук понимал, как это выглядело для него: они подскочили с софы в тот же момент, когда он вошел в дом, перепуганные, заполошенные, с зацелованными губами. Только вот… перепугались они, скорее, самих себя и только что произошедшего, нежели внезапного возвращения отца. Чонгук провел рукой по затылку, чувствуя, как внутри все клокочет. Сердце билось быстро, гортань сдавило, дыхание сбилось.       — Мы даже… — он осекся. — Это был просто поцелуй. Я сам не знаю, как это вышло. Тэхён, он… он просто пришел. Просто появился на пороге, а потом… — Чонгук сжал пальцы в кулаки, выложив отцу все как есть. — Я не собирался. Честно. Я не собирался целовать его. Все просто… случилось.       Отец сделал несколько шагов в сторону Чонгука. Он выглядел так, как и всегда в трудные моменты – тем самым человеком, который понимает слишком многое.       — Чонгук. — Он положил руку ему на плечо и крепко сжал. — Я не осуждаю тебя. Дело молодое. Понимаю: сложно, наверное, не… — отец помолчал, подбирая слово, — не влюбиться. Я понимаю. Правда. Но меня это беспокоит.       Чонгук поднял на него глаза:       — Беспокоит, сплю ли я с ним? Я тебе сказал: у нас ничего и никогда не было. До… до сегодняшнего.       Отец вздохнул, стащил очки с переносицы и потер ее кончиками пальцев. Он выглядел так, будто ему на плечи уложили стофунтовые мешки, с которыми ему теперь приходится ходить. Как будто все это – его проблемы, а не проблемы Чонгука.       — Ты должен понимать, в какую игру ты играешь. И чем она может закончиться. Я не знаю, сколько еще раз мне повторить это, чтобы ты меня услышал. Не связывайся с Сынхо.       Чонгук отстранился. Не резко, не грубо – только сделал один шаг назад, будто ему стало тесно, и подвигал челюстью.       — Ты думаешь, я не понимаю? Думаешь, мне легко? Я… — Он замолчал на секунды, а затем заговорил чуть тише: — Он несчастлив с ним. Я это вижу. Я не хочу, чтобы он был с ним.       — И все же ты должен это закончить. Если ты утверждаешь, что между вами ничего не было до сегодняшнего дня, тогда оборви все это на корню прямо сейчас. Пока еще не поздно. — Голос отца стал жестче, но в нем все равно звучала та же отцовская тревога. — Если тебе плевать на себя и то, каких проблем ты себе можешь нажить, подумай о нем. Сынхо не тот человек, который это проглотит. Он не простит ему измен. — Он вздохнул. — Ты все еще не понимаешь, что Сынхо за человек, да? У нас в городе только два слепца: ты да Намджун.       Чонгук отвел взгляд.       — Что ты хочешь этим сказать? Что мне с ним не тягаться? Что он для Тэхёна лучший вариант, чем я?       — Ты для Тэхёна вообще не вариант, Чонгук. Он замужем. За другим. Когда ты это поймешь? Это не соревнования. Тебе не за что бороться и некому что-то доказывать. Все уже сложилось так, как сложилось. И, пытаясь в это влезть, ты можешь навлечь на себя беду.       Они замолкли.       Чонгук подошел к окну, отвернувшись от отца. Тот смотрел на него долго – он чувствовал это спиной. Как будто все никак не мог понять, что Чонгука больше не нужно оберегать от ошибок и нет смысла диктовать, как делать правильно. Теперь Чонгук взрослый и выбирает сам, даже если этот выбор способен сжечь его дотла.       — Пойду, подышу, — на грани слышимости сказал он и прошел мимо отца в прихожую, чтобы накинуть на себя стеганую куртку и выйти за порог. Юкио, поднявшись с пола в гостиной, засеменил за ним, а следом и Эридан, радостно прыгая вокруг старого вожака.       На крыльце было тихо. Чонгук вышел, чувствуя, как прохладный ночной воздух тут же забрался под полы незастегнутой куртки. Над домами расстилалось небо, глубокое, темно-синее, безлунное. В Номе давно стемнело.       Он все еще не мог успокоиться. Мысли хаотично путались в голове, а сердце билось все так же неспокойно. Он опустился на верхнюю ступеньку, ссутулившись и обхватив себя за плечи. Доски под ним были холодными, но он не обращал внимания. Юкио молча устроился рядом, на ступень ниже, и опустил морду ему на ногу. Его тяжелое дыхание и тепло тела немного помогали, хотя буря внутри Чонгука все равно не утихала. Он опустил ладонь на его голову и потрепал за ушами.       Эридан – все такой же глупый, восторженный и неугомонный – не мог понять, почему хозяин никак не реагирует на его попытки завлечь в игру. Он подошел, ткнулся носом в его колено, тявкнул, затем начал тянуть Чонгука за рукав, игриво подскакивая и переваливаясь с лапы на лапу. Но тот только вздохнул и погладил щенка по морде.       — Не сейчас, Эридан, — пробормотал он едва слышно.       Эридан снова потянул его, едва не свалившись со ступеньки, потом сел и завилял хвостом, не желая мириться с отказом. Но Чонгук больше не шевелился. Он смотрел перед собой, в темноту, не отрываясь.       Он коснулся губ пальцами. Казалось, что он все еще мог ощущать на них поцелуй. Будто тот впитался в кожу. Он не мог от него избавиться, не мог вытравить из памяти. Все произошло настолько спонтанно и неожиданно – и в то же время так… правильно? Как будто рано или поздно это должно было произойти. Даже отрицать было бессмысленно. Однажды этот поцелуй точно случился бы.       Он сам потянулся. Сам. Он поцеловал его. Это было не сгоряча, не по ошибке. Он знал, что делает, просто не успел подумать, какие за этим будут последствия. И все же… ему было хорошо. Ему было так хорошо, как, наверное, бывает только тогда, когда целуешь того, кого действительно хотел поцеловать. Хотя откуда ему знать? Это ведь был его первый поцелуй.       Он никогда раньше никого не целовал. Ни всерьез, ни понарошку. Ни в пылу страсти, ни ради интереса. Как-то не складывалось, не хотелось, да и никто по-настоящему не привлекал. Наверное, никто, кроме Тэхёна, но и в этом он себе до сегодняшнего дня не признавался.       А теперь… теперь он представлял поцелуи только с ним. Он уже знал, как тот дышит, когда между ними остаются считанные миллиметры. Знал, как его губы чуть дрожат, как осторожно они открываются навстречу, будто он боится не того, что его поцелуют, а того, насколько сильно ему не захочется останавливаться.       И что теперь? Что он натворил?       Чонгук был уверен, что теперь не скоро увидит Тэхёна. Он больше не придет. Больше не рискнет так сильно. Все опять будет как прежде: мертвое, душащее молчание, отстраненность, избегание взглядов. Или хуже. Гораздо хуже. Что, если Сынхо узнает о его побеге? Что, если кто-то видел? Что, если кто-то доложил? Насколько далеко способна зайти его ревность?       Чонгук сжал кулаки. От мысли, что Сынхо поднимет руку на Тэхёна, становилось дурно. Он не знал, каким может быть этот человек. Не знал, на что он был способен. Спокойный, уверенный, сдержанный – но в этой сдержанности таился холод, как у волка перед прыжком. Стоило ли вообще верить Тэхёну, когда он говорил, что все в порядке? Сначала он утверждал, что все хорошо, потом сказал, что они больше не должны видеться, а после возник на его пороге – запыхавшийся, растрепанный – и кинулся к нему на шею так, будто он – его последний шанс на спасение. И Чонгук готов выше головы прыгнуть, чтобы спасти. Знать бы только, как это сделать так, чтобы не навредить. Знать бы, что Тэхён действительно в этом спасении нуждается.       Нужно было пойти следом за Тэхёном. Почему он послушался и отпустил его одного? Почему, черт побери, он никогда не может ему перечить? Делает все, что бы Тэхён ни сказал. Скажет идти – он идет. Скажет стоять – он стоит. Скажет молчать – Чонгук молчит. И больше всего боится, что поступает неправильно, позволяя Тэхёну выбирать.       Чонгук поднялся.       Эридан подскочил тоже, подбежал, вильнул хвостом и снова ткнулся ему в ладонь. Чонгук позвал его с собой, и Эридан уже было с радостью побежал за ним, пока не понял, что хозяин ведет его к загону с другими собаками.       — Ты не пойдешь, — грозно сказал он Эридану и открыл калитку. — Давай, шуруй на место.       Эридан начал сопротивляться и лаять, и пришлось подхватить его, уже далеко не такого легкого, как прежде, под передние лапы и затащить в загон. Эридан жалобно заскулил, бросаясь на сетку и пытаясь пролезть обратно, но Чонгук только покачал головой.       — Нет, Эридан, только попробуй опять выбраться, — наказал он.       Тот недовольно пискнул, в последний раз ударив сильными лапами по сетке, после чего обиженно побрел вглубь загона.       Чонгук, проводив мелкого взглядом, обернулся на вожака и мотнул головой. Юкио, как и всегда, пошел за ним следом.       Чонгук не знал, зачем направляется туда. Просто шел. Шаг за шагом, по знакомой дороге, наизусть выученной за эти пару лет. Возможно, надеялся, что увидит свет в окне. Возможно, просто хотел убедиться, что в доме все спокойно. Что Тэхён в безопасности. Что ничего не случилось.       Чонгук шагал быстро, старался не думать. Останавливал мысли на корню, как только те принимались терзать его. Только вот они все равно находили щели, просачивались, разрастались внутри него, как плесень.       Он чувствовал себя мальчишкой. Растерянным, уязвимым, раздетым до оголенных нервов. Он думал о Тэхёне. Об этом побеге и что его на него толкнуло. Думал о дрожащих пальцах, сжимавших ткань его рубашки. О голосе, сорвавшемся в шепоте. «Мне нужно было увидеть тебя».       Он ведь пришел. Пришел сам. И Чонгук обнял его, так крепко, как только мог, всем телом, всеми силами, будто этого было достаточно, чтобы защитить. Очевидно, этого не могло быть достаточно.       Он знал, что идти сейчас к дому Тэхёна глупо. Бессмысленно. Это ведь ничего ему даст. И уж тем более он не сможет что-либо изменить. Тэхён неизбежно окажется в лапах своего мужа, неизбежно ляжет с ним в постель и неизбежно продолжит быть его омегой. Но не идти туда было невозможно. Оставаться дома – невыносимо. Ему нужно было увидеть хоть что-то для собственного успокоения. Хоть что-то понять.       Через пролесок он дошел до конца квартала, где стоял дом Сынхо. Близко подходить не стал. Отсюда дом виден был лишь со стороны заднего двора. Чонгук остановился в тени кустарников, сойдя с тропы. Это было самое близкое место, откуда он мог смотреть и оставаться незамеченным. Дом стоял тихий, сонный, с темными окнами. Только на втором этаже в одной из комнат тускло мерцал керосиновый свет.       Он уставился на это окно, не моргая. Был ли Тэхён там? Один? Или Сынхо уже вернулся? Почему свет до сих пор не потушен? Разговаривают ли они сейчас? Или... Чонгук стиснул зубы, сжал кулаки так, что хрустнули пальцы. Всего час назад Тэхён сидел у него на коленях, прятался в его шее, дрожал от эмоций, даря ему поцелуй. А теперь?.. Теперь он, возможно, лежит рядом с другим. В одной постели. Рядом с тем, кого… боится? Кто его держит, целует, касается. Рядом с тем, кого Чонгук ненавидит всей душой. А что, если Сынхо уже знает, что Тэхён не был дома в его отсутствие? Знает, что он был с Чонгуком?       От этой мысли скрутило живот. Он чуть не застонал вслух, еле сдержался. Это изводило. Неизвестность тяжелым свинцом сковывала его тело. Он ненавидел собственную беспомощность. Что он мог сделать? Ничего.       Он продолжал стоять, боясь пошевелиться, пока свет в окне вдруг не дрогнул, а затем не погас. Все погрузилось в темноту. Чонгук сглотнул. В груди было нехорошо. Юкио рядом переступал с лапы на лапу, ожидая, когда они пойдут дальше. Наверное, оставаться здесь и правда было бессмысленно. Потерев лицо прохладными ладонями, Чонгук развернулся и с невыносимой тяжестью на душе побрел обратно.

***

      Тэхён смотрел на Чимина, но совсем не слышал его. Его рассказ походил на фоновый шум, как треск печи или звуки дождя за окном. Чашка с остывающим чаем стояла перед ним на столе, а напротив сидел оживленный Чимин, который что-то говорил, жестикулируя ложечкой в руках. Голос его звучал мягко и привычно, чуть насмешливо, как всегда, когда он делился чем-то, что его забавляло. Но Тэхён едва улавливал смысл слов. Он потерял нить разговора несколько минут назад и теперь только делал вид, что слушает, неуклюже кивая в нужных, по его ощущениям, местах.       Мысли его были далеко отсюда. Они возвращали его туда, куда он боялся возвращаться. Прошло несколько дней, а он все еще чувствовал, как ходит по лезвию ножа. Каждый взгляд Сынхо, каждое его прикосновение – все прокатывало по его коже морозный страх, заставляло задумываться: а что, если он знает? Что, если он просто ждет подходящего момента, чтобы заставить Тэхёна признаться?       Тэхён не знал, видел ли кто-то, как он той ночью бежал по улицам. Он вернулся домой задолго до прихода Сынхо, успел снять обувь, вытереть ее от влаги и грязи, подальше затолкать одежду, лечь в постель и прикинуться спящим. Сердце тогда билось так сильно, что он боялся, что оно выдаст его. Но Сынхо, придя домой поздно, не обратил внимания, только стянул с него одеяло, обнажил плечо, поцеловав в него – будто оповестив о своем возвращении, – прежде чем откинуться на свою половину кровати.       Все было как всегда. Как будто ничего не случилось.       Но с тех пор Тэхён не находил себе места. Он не видел Чонгука. Даже случайно. Избегал его всеми силами, боялся даже посмотреть в ту сторону, где можно было бы его встретить. Каждый раз, торопясь на работу и бросая вороватый взгляд в сторону тропы, ведущей к его дому, он чувствовал панику в груди. Думал, что так будет правильно. Что так безопаснее.       Но даже это не помогало стереть из памяти тот поцелуй.       Губы Чонгука. Горячие, медленные, но требовательные и сладкие. Его дыхание, смешанное с его собственным. Чонгук, который наклонился ближе, который притянул его к себе и поцеловал так, будто ждал этого всю жизнь.       Тэхён закусил губу, чувствуя, как внутри разливается что-то нестерпимо щемящее. Сколь сильно это будоражило – столь сильно и страшило. Ему казалось, что этот поцелуй провел черту через всю его жизнь. Словно как прежде уже ничего не будет.       — Тэхён? — Голос Чимина прорвался сквозь его мысли.       Он моргнул, возвращаясь в гостиную их с Сынхо дома, и поймал на себе прищуренный взгляд друга. Чимин смотрел снисходительно, словно только что рассказывал что-то важное, а Тэхён его бесцеремонно проигнорировал.       — Ты меня вообще слушаешь? — Тот скрестил руки, вздернув брови.       — Эм… да, конечно, слушаю, — пробормотал Тэхён, поднимая чашку к губам и делая вид, что пьет.       — Ну да, я вижу. — Чимин закатил глаза, кладя ложечку на блюдце. — Я сижу у тебя уже час, и весь этот час ты где-то летаешь. Что с тобой?       Тэхён выдавил улыбку, надеясь, что она не выглядит так же натянуто, как ощущается.       — Просто задумался, — тихо ответил он, отводя взгляд.       Чимин не выглядел удовлетворенным его ответом. Он склонил голову и поджал губы, рассматривая его внимательнее.       — Точно все в порядке, Тэхён?       Внутри у Тэхёна все сжалось от его вопроса. Он даже дыхание на секунду задержал, словно боялся, что оно выдаст его больше, чем слова. Чимин смотрел на него испытующе. Выжидающе. Не так, как посторонние, не так, как соседи, с которыми Тэхён вынужден был ежедневно играть в благополучие. Нет, Чимин смотрел обеспокоенно. Как человек, который знал его слишком давно, чтобы верить пустым улыбкам.       Раньше Тэхёну удавалось провести его, не дать усомниться, что все хорошо. Сначала не хотел показаться трусом и дать Чимину понять, что на самом деле брак и все эти вещи – довольно пугающая штука. Храбрился, улыбался, показывая, что не жалеет о своем решении согласиться выйти за Сынхо. Потом и сам верил, что все хорошо, что он привыкает быть чьим-то мужем. Затем, когда иллюзия безоблачного супружества вдруг стала на глазах превращаться в тугие прутья с острыми шипами, ему было страшно вымолвить и слово, боясь тем самым навлечь беду на тех, кого он любит. А Чимином он очень дорожил. И зная, что тот не сможет молчать, если вдруг поймет, что что-то не так, Тэхён молчал сам. Но больше всего на свете ему хотелось обо всем ему рассказать. Выговориться, выплакаться, спросить совета. Хотелось быть честным.       Но вместо этого Тэхён заставил себя глубоко вдохнуть.       — Конечно, — сказал он настолько убедительно, насколько мог.       Чимин подпер голову кулаком, пройдясь по его лицу взглядом.       — Правда?       — Правда, — твердо повторил Тэхён, опуская взгляд в свой чай.       Чимин не выглядел убежденным, но давить не стал.       — О чем тогда задумался? — спросил он мягче. — Ты сегодня какой-то... странный.       Тэхён сжал пальцы вокруг фарфоровой чашки, чувствуя, как слабое тепло греет кожу. Странный. Да, он и сам это чувствовал. Он будто не принадлежал себе. Боялся смотреть по сторонам, боялся, что кто-то увидит его настоящего, увидит, что внутри него клубится тьма, из которой он не понимает, как ему выбраться. Он загнал себя в нее сам? Или однажды это случилось бы вне зависимости от того, какие решения он принимает?       — Ни о чем особенном, — глухо ответил он.       Чимин не поверил. Конечно, не поверил.       — Тэхён, — позвал он, подавшись вперед, и в голосе его было столько заботы, что у Тэхёна внутри все замерло.       Он не мог. Господи, он так хотел сказать, но не мог. Как объяснить то, что он сам до конца не мог осознать? Как сказать: «Я задыхаюсь»? Как сказать: «Я хочу вырваться, но не знаю, как»? Как сказать: «Я не понимаю, где заканчиваюсь я и где начинается его власть надо мной»?       Как сказать: «Я, замужний омега, целовался с Чонгуком, моим лучшим другом, сидя у него на коленях, и так сильно хотел бы это повторить еще сотню тысяч раз, что не знаю, как мне жить дальше»?       Он не мог. Даже думать об этом было страшно. Но, Боже, как сильно ему нужно было выговориться.       — Если тебя что-то тревожит, ты можешь мне сказать, — тепло произнес Чимин. — Я выслушаю.       Тэхён прикусил губу, продолжая пялиться в чашку, как будто мог найти там ответы.       — Это не то, о чем хочется говорить, — едва слышно выдавил он.       — Это связано с твоим мужем? — осторожно спросил Чимин.       Тэхён медленно покачал головой. Конечно, это было ложью. Это напрямую касалось Сынхо. Только было страшно даже намекать на это.       Чимин вздохнул, протянул руку и накрыл его ладонь своей.       — Хорошо. Я понял, что это что-то очень личное. Я не буду выпытывать, — пообещал он. — Но если тебе понадобится поговорить... если вдруг тебе станет слишком тяжело, ты знаешь, что всегда можешь ко мне прийти.       Тэхён кивнул, но не поднял глаза.       В этот момент он чувствовал себя самой жалкой пародией на друга. Чимин протягивал ему руку, хотел помочь, но Тэхён не мог принять эту помощь. Он не мог. Потому что если бы Чимин узнал, если бы он понял, что на самом деле творится в его жизни, он бы не смолчал. Он бы взорвался, как всегда, когда что-то казалось ему несправедливым. И тогда все стало бы только хуже. В какой-то степени Тэхён даже завидовал Чимину и его характеру. У него как будто всегда все было просто. Перед ним никогда не было преград. Он делал то, что хотел делать, и его было не заставить кому-либо подчиняться. Он был сильным. Тэхён восхищался. Но каким бы ни был Чимин, Тэхён не мог вывалить на него то, что могло бы ему навредить. Его тайны не должны уйти дальше него просто потому, что он не знал, на что был способен Сынхо. И не хотел когда-либо узнать.       — Спасибо, — прошептал Тэхён, слабо улыбнувшись и сжав ладонь Чимина в ответ.       Тихая благодарность, смешанная с горечью, застряла в горле комом, который он не мог ни проглотить, ни выдохнуть. Чимин смотрел на него внимательно, но, видимо, действительно решив не давить, просто взял свою чашку и сделал глоток. В гостиной повисла короткая, но удивительно ненапряженная тишина. На мгновение она даже показалась Тэхёну уютной – в ней не было ничего вынуждающего, лишь теплое молчание старого друга, который был рядом, даже если не мог понять, что происходит. От его присутствия становилось легче. И клетка не казалась такой тесной.       — Кстати, — вдруг произнес Чимин, со звоном опуская чашку на блюдце, — я давно не видел Чонгука.       Тэхён вздрогнул. Сердце глухо стукнулось о ребра.       — Ты давно виделся с ним?       — Да, достаточно давно, — просипел Тэхён.       — Странно. — Чимин, улыбаясь, сложил ногу на ногу, откидываясь на спинку кресла. — А раньше к Чонгуку вперед всех бежал. Семейная жизнь совсем тебя засосала? Чонгук, между прочим, на тебя жалуется.       Он хохотнул, но Тэхён не мог посмеяться вместе с ним. Он знал, что Чимин говорит в привычной ему манере – поддразнивая, но по-доброму. Только вот внутри у него все болезненно сжалось.       — Глупости. — Он выдавил слабую улыбку, чтобы как-то разрядить момент. — Просто дела. Работа. Да и у него забот хватает.       — Понятно. — Чимин слегка покачал головой.       Тэхён, желая как-то сменить тему, поставил чашку на стол и потянулся, делая вид, что просто разминает затекшие мышцы.       — Не хочешь прогуляться, а? — предложил Чимин, легко поднимаясь с кресла. — Ты выглядишь так, будто тебе это просто жизненно необходимо. Давай, идем.       Тэхён открыл рот, чтобы ответить, но тут хлопнула входная дверь, заставив его обернуться.       Сынхо.       Чимин любопытно вытянул шею, выглядывая из-за него. Сынхо вошел в гостиную, расстегивая верхние пуговицы плотного твидового пиджака, и на секунду остановился в дверях, оглядывая их.       — О, так у нас гости, — отметил он, чуть приподняв брови.       — Заскочил проведать Тэхёна, — бодро сообщил Чимин, с улыбкой, будто не заметил, как Тэхён напрягся. — А то его лишний раз из дома не вытянешь.       Сынхо перевел взгляд на Тэхёна и, прежде чем сказать хоть что-то, неспешно подошел к нему и наклонился, оставляя короткий, подчеркнуто демонстративный поцелуй на его губах. Как примерный любящий муж.       Тэхён внутренне сжался, но внешне остался неподвижен, не изменился в лице.       — Ты рано, — сказал он негромко.       — Закончил дела пораньше. — Сынхо выпрямился, глядя на него чуть пристальнее. — Чай пьете?       — Вообще-то мы как раз собирались выйти прогуляться, — беззаботно вмешался Чимин, по-прежнему улыбаясь.       Сынхо перевел на него взгляд. В воздухе повисла короткая пауза, во время которой Тэхён почувствовал, как его ладони чуть вспотели. Подумал ли Сынхо, что он собирался вновь уйти, не предупредив его?       — Что ж, это неплохая идея, — наконец произнес Сынхо, поддев подбородок Тэхёна пальцем. — Тебе полезно проветриться. Но не задерживайся и не уходи далеко.       Тэхён кивнул, стараясь скрыть охватившее его облегчение. Уйти из дома хоть ненадолго казалось спасением. Маленькой передышкой среди того напряжения, в котором он находился каждый день.       Они вышли на крыльцо, спустились по ступеням и зашагали вдоль улицы. Тэхён застегнул свой макинтош до самого верха, чувствуя, как прохладный сентябрьский ветер пробирается под ткань, неласково касаясь кожи ледяными щупальцами. Дни в Номе становились все более сырыми и пронизывающими, воздух пах влажной землей и прелыми листьями, а солнце, теперь показывающееся совсем ненадолго, оставило после себя густые оттенки пурпура, растекшиеся по небу. Оно всходило поздно, а пряталось совсем рано. Осень приближалась слишком стремительно.              Чимин шагал рядом, болтая ни о чем, не выпуская его руку из своей. Его ладонь была теплой, а шаги – легкими, пружинистыми, полными жизнерадостности, которую Тэхён не мог бы изобразить даже в самом искусном спектакле. Он только смотрел перед собой, пытаясь раствориться в звуках улицы, но Чимин, конечно же, не позволил бы ему долго молчать.       — Вот скажи мне, — заговорил он, с интересом покосившись на него, — жить с альфой, мужем – это… как?       Тэхён дернул головой, пожал плечами. Он знал, что для Чимина этот вопрос был больше из разряда любопытства, а не искреннего желания выведать подробности его супружеской жизни. Но даже так ему было тяжело на него отвечать.       — Не знаю… — пробормотал он после паузы. — Обычное дело.       — Обычное? — Чимин приподнял бровь. — Ты так говоришь, будто уже двадцать лет замужем.       Тэхён скептически фыркнул, но тут же снова замолчал, не зная, как объяснить, что вряд ли его брак похож на то, что когда-нибудь будет у самого Чимина, или то, что тот видит у своих родителей, в своей семье.       — Мне просто… нечего рассказать, — наконец выдохнул он.       — Да ладно? — Чимин окинул его оценивающим взглядом. — Ты ведь раньше говорил совсем по-другому.       — Что?       — Ну, ты же вроде… хотел этого брака. Говорил, что это верное решение. Что ты счастлив.       Он действительно это говорил. В самом начале. Говорил и себе, и всем окружающим. Пытался в это верить в те дни, когда Сынхо действительно хорошо отыгрывал роль мужа, а он изо всех сил пытался привыкнуть с кем-то засыпать и просыпаться, вести себя должным образом, не забывать о том, что он теперь супруг, теперь он взрослый. Сейчас же он не мог даже вспомнить, когда последний раз чувствовал что-то похожее на счастье. Разве что… разве что в объятьях Чонгука.       — Не так все просто, — сказал он как можно ровнее.       — В этом я не сомневаюсь. — Чимин покачал головой, а затем улыбнулся и вскинул голову, разглядывая небо. — Но… разве это не приятно? Когда тебя кто-то любит, целует, возвращаясь с работы? И заниматься любовью… тоже ведь, наверное, приятно?       Тэхён резко остановился и прищурился.       — Ты что, в кого-то влюбился? — внезапно спросил он, пристально глядя на Чимина.       Чимин остановился тоже, облизал губы и пожал плечами.       — Может быть, — протянул он лукаво и снова потянул Тэхёна за собой, размахивая их руками.       — И кто он? — Тэхён смотрел на него с любопытством.       Чимин, сияя, фыркнул, покосившись на него с хитрой усмешкой.       — А вот это секрет, — заявил он.       Тэхён закатил глаза.       — Ну конечно, — протянул он с легким сарказмом. — Ты вдруг решил стать таинственным? Раньше все как на духу выкладывал.       Чимин игриво дернул его за руку, все так же ведя по улице.       — Не вдруг, — ответил он. — Просто пока не время.       — Так, погоди, — продолжил он, чуть нахмурившись. — Ты в самом деле в кого-то влюбился или это просто развлечения?       — Ты за кого меня принимаешь? — Чимин округлил глаза, изображая возмущение. — Конечно, влюбился!       Тэхён сильнее сжал его ладонь.       — Тогда почему не расскажешь?       — Не хочу.       — А если я начну угадывать?       — Все равно не угадаешь.       — Ну-ну, посмотрим. — Тэхён задумался на пару секунд. — Может, это Хосок? Чимин резко остановился и взглянул на него так, словно он ляпнул величайшую глупость в мире.       — Упаси Господи!       Тэхён рассмеялся.       — Да ладно тебе, вы бы смотрелись мило.       — Ага, как брат с братом. Ты еще Чонгуку меня сосватай, — отмахнулся Чимин. — Нет уж, спасибо.       — Тогда, может, это кто-то, кто захаживает в больницу?       — Ты можешь даже не продолжать, это не имеет смысла.       — Ну Чимин!       — Позже. — Он лукаво улыбнулся. — Вот когда придет время, я сам тебе все расскажу. Но пока что давай оставим это в секрете, ладно?       Тэхён прищурился:       — Это вообще нечестно, — проворчал он, но Чимин только хохотнул.       — А я и не говорил, что играю честно, — подмигнул он и ущипнул его за бок. — Ты и сам, судя по всему, тоже не все мне рассказываешь.       Тэхён вздохнул, но ничего не сказал. Это было правдой. И это, на самом деле, было честно. Тем более он знал Чимина давно и отлично понимал: если он действительно не хочет что-то говорить – из него клещами не вытянешь.       Чимин продолжил болтать, быстро сменив тему. Но чем дольше они шли, тем сильнее Тэхён начинал замечать, куда именно они направляются. Сердце вдруг ускорилось. Шаги стали замедляться.       — Чимин. — Тэхён наконец остановился, и Чимину пришлось затормозить вместе с ним. — Мы что, идем к Чонгуку?       Чимин на секунду обернулся и сделал невинное лицо.       — Ну да. А что такое? Посмотрим, как там у него с тренировкой. Они наверняка еще не закончили.       Тэхён сжал пальцы в кулаки.       — Может, лучше дойдем до берега? Там сейчас должно быть красиво.       — Ты не хочешь идти к Чонгуку? Почему? — Чимин прищурился, явно начав что-то подозревать. — Вы что, поссорились?       — Нет. Разумеется, мы не ссорились.       Они просто не видели друг друга с того момента, как Тэхён разорвал их поцелуй и подскочил с его коленей, пулей выбегая из дома. Он просто не знает, как себя вести. Ему просто чертовски страшно.       — Ну, и что между вами двумя уже успело произойти? — Чимин сложил руки на груди и задрал подбородок.       Тэхён молчал. Он не мог сказать. Но Чимин не отставал, вцепившись в эту тему.       — Я жду ответа.       Тэхён отвел взгляд:       — Ничего не произошло. Идем. Идем к Чонгуку.

***

      Огонь в камине потрескивал неспешно, успокаивающе. В гостиной пахло теплым деревом, морской солью, уже давно впитавшейся в ворс ковра, и еле уловимым ароматом свежей бумаги – рядом, на столике, лежала раскрытая газета. Намджун сидел в кресле с чашкой кофе, который давно остыл, но он так и не заметил этого. Его взгляд был устремлен на Сокджина, стоявшего у буфета на кухне. Тот молча перекладывал чашки, что-то перебирал, сортировал, протирал. Был слишком занят, чтобы обратить на него внимание. Но Намджун был уверен: Джин просто не хотел садиться рядом, не хотел оставаться наедине. Проще было изображать какую-то деятельность, всячески избегая неловких пауз и молчаливых минут.       Последние несколько недель все в их доме казалось будто бы правильным. С виду. Но под этой видимостью пряталось беспокойство. В один день Джин был отстраненным и задумчивым. Казалось, на его плечах лежит вся тяжесть этого мира и он должен ее нести так, чтобы никто и не подумал, будто ему невыносимо сложно. В другой же день он отчаянно льнул к нему, сбивая с толку. Прижимался обнаженной кожей, целовал и засыпал, сжав его в объятьях так крепко, как никогда не сжимал за все годы их брака. Это было странным, порождало в Намджуне волны беспокойства и поедающих его мыслей. Он хотел бы верить, что все дело в усталости, в напряжении. В бесконечных хлопотах, в том, что Джин беспокоится о детях, о доме. В том, что он сам постоянно на работе, постоянно с людьми, в делах, в разговорах, в решениях. Он все еще хотел верить, что все, что между ними происходит – временно, и что он сможет вернуть то, что однажды стало для него самым важным: близость. Не телесная. Та, которая была в их браке слишком хрупкой, к которой они шли столько лет, но которая не задержалась с ними надолго. Мысли все чаще посещали варианты, что он мог бы сделать, чтобы наладить отношения между ними. Чтобы вернуть себе Джина.       Прямые вопросы не получали прямых ответов. Джин говорил, что все в порядке. Даже почти искренне удивлялся, когда Намджун спрашивал. Все чаще он начинал приходить к мысли, что все, что он может сейчас сделать – это оберегать Джина, чтобы тот чувствовал его поддержку, заботу, тепло. Его любовь. И очень надеялся, что этого будет достаточно, чтобы все стало как прежде. Надеялся, что это может все исправить. Чем бы оно ни было.       Он поставил кружку на подлокотник кресла и тихо выдохнул:       — Может, тебе чем-то помочь?       Сокджин не повернулся, продолжая расставлять протертые чашки:       — Нет, все в порядке. Просто давно не доставал этот сервиз. Скопилась пыль. Я уже почти закончил.       Он откинулся на спинку и шумно выпустил из легких воздух:       — Посиди со мной немного?       Сокджин обернулся и посмотрел на него. Лицо его было спокойным, как всегда, но в глазах… в глазах читалось что-то, чего Намджун никак не мог расшифровать вот уже сколько времени. Та странная тревожность, которая почти не покидала их изо дня в день. Та, которая заставляла внутренности Намджуна скручиваться от ожидания того, что их ждет дальше. Та, которая возвращала его в тот вечер, когда он узнал, что его муж тайно видится с его заместителем.       Сокджин задержался на месте еще на мгновение, но потом закрыл дверцу буфета и без лишних слов вытер руки о чистое полотенце, висевшее на спинке стула. Намджун вытянул к нему руки, когда Джин достаточно приблизился, обнял за талию и легко потянул его вниз, усадив себе на колени. Тот вздохнул, но не стал возражать – только поудобнее устроился, опершись на его грудь. Кончики его пальцев ласково прошлись по щеке Намджуна. Как же давно они так не сидели. И сколько раз еще посидят, прежде чем все окончательно развалится? Вот так, в тишине, слушая мерный треск камина и чувствуя его слабое тепло, наполняющее комнату, пока все проблемы хоть и временно, но отходят на второй план. Он прижал Джина к себе, зарывшись лицом в мягкие пряди за ухом, касаясь губами теплой кожи. Пальцы его ласково скользнули по спине мужа, будто хотели не только почувствовать его в своих руках, но и прогнать прочь все то беспокойство, которое никак не растворялось в тепле их дома. Оно продолжало пропитывать каждую комнату, каждый угол, нависая мрачной тенью над таким хрупким семейным счастьем.       — Ты так и не допил кофе, — сказал Джин, указывая на кружку.       — Он остыл, — ответил Намджун и прижался губами к его щеке. — Не люблю холодный.       — Хочешь, сварю тебе еще?       — Нет. Сейчас я хочу, чтобы ты просто побыл со мной, — тихо сказал он, прочертив маленькими поцелуями дорожку вниз, от подбородка к шее Сокджина.       Они сидели молча еще какое-то время. Намджун целовал его шею, ключицы, не заходя дальше, лишь даря тепло и любовь. Джин тихонько вздыхал, гладил его плечи и вплетал пальцы в его волосы на затылке. В комнате по-прежнему потрескивал огонь, за окнами давным-давно стемнело, а часы тикали над камином, словно отсчитывали последние относительно теплые вечера. Намджун положил ладонь Джину на бедро и медленно стал его гладить, пока тот сам не положил руку поверх, но не останавливая, а только слегка сжав.       — Я подумал… — заговорил Намджун. — В конце следующей недели ярмарка. Нужно будет выбраться всей семьей. Люди будут нас ждать. Они уже спрашивают, будем ли мы. Ты же знаешь, как это важно для них – видеть семью мэра. Тем более приближаются выборы. Нужно зарабатывать голоса горожан, — улыбнулся он.       — Конечно, — кивнул Джин. — Мы пойдем. Еджун обожает ярмарки и точно нас не простит, если мы хоть одну пропустим. Да и Чимину не мешает проветриться. А то что-то он у нас совсем заработался. Из больницы не вытащишь.       Намджун согласно закивал. Это было правдой. Впрочем, он никогда и не сомневался, что из старшего сына выйдет хороший работник. При всем его своенравии, он был трудолюбив и уперт во всем, за что бы ни брался.       — Посмотрим, как пройдет зима, и если все будет спокойно, то после переизбрания постараюсь выделить для него полноценную ставку. Может, если захочет, даже на учебу его отправим? Если, конечно, ему это интересно, и…       — Намджун, — перебил вдруг Джин. — Ты правда уверен, что хочешь переизбираться? Намджун чуть отстранился, удивленно на него смотря:       — Почему ты спрашиваешь?       Сокджин не сразу нашелся с ответом. Он отвел взгляд, поколебавшись, будто подбирал слова.       — Просто… — медленно произнес Джин, — я иногда думаю, может, ты заслужил передышку?       Намджун вскинул брови, все еще не понимая, куда клонит муж.       — Ты мэр уже пять лет, — продолжил он. — И не просто мэр, а тот, кто держит на себе весь Ном. Столько сложностей пришлось на город при тебе. И ты со всем этим справлялся практически в одиночку. Разве ты не устал?       — Но я не был один. Сынхо, городской совет, теперь еще и Хосок. Все они приложили усилия, чтобы Ном продолжал жить и развиваться.       — Я знаю, просто…       Намджун прикоснулся ко лбу Джина, убрав со лба прядь волос, и тихо проговорил:       — Ты хочешь, чтобы я отказался?       — Не знаю, — тихо сказал Джин. — Я просто подумал… подумал, что ты мог бы не переизбираться на второй срок. Чтобы больше был дома. С нами.       — Но если не я, то кто? Люди спрашивают, волнуются. Они хотят, чтобы я остался. Они не доверяют другим. Сынхо – единственный, кто выглядит хоть как-то убедительно. Но ты знаешь, что я о нем думаю. Он хороший бюрократ, но он достаточно молод и импульсивен. Я думаю, что ему следует поднабраться опыта. Хотя он, конечно, тоже будет выдвигаться. Но не думаю, что у него есть шанс одержать победу. Не в этот раз. Может, когда-нибудь, в будущем. Хотя, если быть честным, я бы больше ставил на Хосока. Не сейчас, и даже не в следующий срок, но однажды.       Сокджин едва заметно кивнул.       — Я понимаю. Просто хочу, чтобы ты подумал. Если вдруг ты решишь не выдвигаться, то, может… может быть, мы могли бы подумать о еще одном ребенке, — совсем тихо закончил Джин.       Намджун не сразу поверил, что услышал правильно. На мгновение ему показалось, что Джин оговорился. Что, может быть, хотел сказать что-то другое, но запутался в мыслях. Или, может, просто сказал не всерьез – таким тихим, почти неслышным голосом, словно сам не был в нем уверен.       Он отстранился, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы видеть его лицо.       — Но ты же не хотел, — осторожно напомнил он.       Сокджин отвел глаза и напряг плечи, как будто пожалел, что вообще начал этот разговор. В комнате вдруг стало особенно тихо – даже треск поленьев в камине будто стих, словно тоже ждал продолжения.       — Я знаю, — выдохнул он. — Тогда я так чувствовал. Сейчас… все немного по-другому.       — По-другому? — Намджун всматривался в его лицо, надеясь понять. — Что изменилось?       Джин не отвечал. Его взгляд метнулся в сторону, словно он старался собрать мысли в кучу, прежде чем что-либо сказать. Но чем дольше он молчал, тем больше росло в Намджуне странное ощущение: что-то здесь не так. Что-то не складывается.       Он не мог выразить это словами. Не мог точно сказать, что именно происходило в их семье. Но все, что творилось с Джином в последние месяцы: как отстраненно он себя вел, как ускользал от разговоров, как прятал в себе мысли и чувства, – это все не вязалось с его словами. Особенно если учесть тот факт, что Намджуну теперь известно о том, что его мужа что-то связывает с Сынхо. И теперь этот разговор казался более чем подозрительным. Он не знал, что ему думать.       Намджун смотрел на Джина слишком внимательно, а тот выглядел таким виноватым, будто и сам понимал, что он ему не верит.       — Я просто подумал, — продолжил Джин, теребя в пальцах пуговицу на его рубашке. — Мы многое прошли. Столько всего было за эти годы. Чимин уже совсем взрослый, да и Еджун уже самостоятельный. Скоро пойдет в школу. Может, малыш – это то, что даст нам обоим что-то новое. Новый смысл. Новый старт. Я не знаю.       Намджун кивнул. Отстраненно. Просто принял его оправдания к сведению. Он мягко сжал его бедро, провел пальцами по ткани и снова посмотрел Джину в лицо, не понимая, пытается ли он спрятаться за этим предложением или действительно что-то для себя решил.       — Если ты правда желаешь этого, — медленно сказал Намджун, — я подумаю. Только Джин… скажи мне честно: это действительно то, чего ты хочешь? Или ты просто хочешь, чтобы что-то изменилось?       Сокджин слегка дрогнул, как от сквозняка.       — Не знаю, Намджун, — прошептал он. — Наверное, и то, и другое.       Он снова обнял его за шею, прижимаясь ближе, как будто надеялся, что так можно будет не договаривать, не объяснять. Намджун провел рукой по его спине, медленно, почти машинально. А внутри оставалось все то же чувство: как будто он находится в темной комнате с приоткрытым окном, из которого тянет морозом, но он никак не может понять, откуда именно сквозит.       Он притянул Джина ближе и тихо проговорил:       — В любом случае… я был бы счастлив, если бы ты подарил мне еще одного ребенка.       И поцеловал его в висок, стараясь не думать о том, что слишком многое в этом разговоре осталось без ответов. И зародило в нем слишком много беспокойства.

***

      Тропа, по которой почти никто не ходил, была усыпана влажной листвой. Ветки кустарников еще хранили капли недавнего дождя, и воздух стоял свежий, прохладный, с отчетливым запахом сырой коры и далекой зимы. Земля под ногами была рыхлой. Сентябрь в Номе был не суровым, но все чаще напоминал, что приближаются холода.       На тренировочной площадке было тихо, если не считать разноголосого дыхания собак. Эридан, как всегда, резвился: он носился по всей поляне, будто хотел показать, что энергии в нем вдвое больше, чем положено для пса его возраста, и уж тем более, чем у взрослых псов. Он подскакивал на передние лапы, бегал вокруг упряжки, дергал зубами потяг, зля остальных псов, и тут же бросался навстречу Юкио, виляя хвостом и провоцируя вожака. Тот отвечал на его энтузиазм сдержанно, с достоинством, лишь изредка подыгрывая – коротким прыжком или рыком, чтобы дать понять, кто тут главный. Остальная упряжка отдыхала в полукруге, следя за двумя с явным безразличием и реагируя лишь тогда, когда волчонок – уже догоняющий их ростом, между прочим – нарушал личное пространство.       Они все наизусть знали этот распорядок. Сначала Чонгук прогонит их по кругу, потом даст пару команд, а затем начнет настоящую тренировку. Псы привыкли к ритму, к его голосу, к его шагам – для них тренировка проходила обычно.       А вот сам Чонгук никак не мог войти в привычный ритм.       Он стоял у сложенных друг на друга бревен, задумчиво крутя в пальцах алык. Он не спал полночи. Снова. Уже которую ночь подряд. А все потому, что стоило закрыть глаза, как он вспоминал – не просто вспоминал, а будто проживал заново – тот поцелуй.       Казалось бы, секунды. Всего несколько секунд, которые перевернули всё. Это не было ошибкой. Точно нет. Это было решением – пусть и спонтанным, пусть и не осознанным до конца. Но он знал, что делает. И с тех пор не мог дышать так же свободно, как прежде.       Чонгук резко вдохнул, и пальцы его невольно сжались вокруг алыка.       Он не видел Тэхёна с той самой ночи. Больше не приближался к его дому, не подходил к школе, хотя несколько раз почти решился – шел по улице и внезапно понимал, что ноги сами несут его в ту сторону. Один раз дошел до самого перекрестка, откуда уже виднелась школа, и застыл. Сердце колотилось, ладони стали влажными. И он повернул обратно, так и не дойдя.       Собаки вдруг залаяли, вырывая его из мыслей. Опять Эридан пытался навести смуту в упряжке – ухватился зубами за постромку Ригеля и тянул ее на себя, из-за чего Ригель разозлился.       — Эридан! Черт тебя дери!       Чонгук быстрым шагом направился к упряжке, чтобы разнять и успокоить псов. Он двигался привычно, уверенно: поправил постромки у Ригеля, проверил крепление к потягу, – но мысли не покидали его.       Тэхён. Его запыхавшееся дыхание. Его глаза – полные чего-то тревожного и до дрожи сладкого одновременно. Его губы, блестящие от слюны. Его пальцы, вцепившиеся в рубашку Чонгука так, будто он за нее держался, чтобы не упасть.       Чонгук выпрямился и провел рукой по лицу, задержав ладонь на шее. Не хватало воздуха. Он не знал, что делать с собой. Не знал, чего хотел. Вернее, знал. Хотел вновь прижать его к себе. Хотел поцеловать снова. Хотел забрать его оттуда. Но все это было невозможно. Он не мог найти в себе смелость даже просто снова его увидеть.       Что, если Тэхён и вовсе после этого поцелуя не хочет его видеть? Что, если он пожалел, счел все это ужасной глупостью, ошибкой? У Чонгука все тело пробирало холодом, когда он допускал такую мысль.       Он присел перед Юкио, стоящего в начале упряжки с отвязанной постромкой, закрыл глаза и на секунду уткнулся лбом в морду пса. Тот повел ушами, но остался стоять на месте.       — Прости, старина, — прошептал Чонгук. — Что-то я совсем слетел с катушек.       Юкио тихо фыркнул и ткнулся мокрым носом ему лоб, словно соглашаясь.       Чонгук потрепал его за ушами, закрепил его постромку на потяге, проверил все крепления и чуть повысил голос:       — Ну что, команда? Погнали?       Собаки тут же встрепенулись. Эридан скакнул на место впереди упряжки, рядом с Юкио, и обернулся, ожидая команды. Чонгук закатил глаза. Этот поганец так и норовил сорвать тренировку. Возомнил же себя частью упряжки, маленький негодник.       Он поднял руку.       — Вперед!       И упряжка, таща за собой утяжеленную тележку, рванула с места.       Он наблюдал, как псы берут круг за кругом, вбирая в себя ритм скорости, земли и топота лап. Колеса тележки глухо подпрыгивали на неровностях, собаки тянули слаженно, будто с каждым днем становились только выносливее. Чонгук шел, вычерчивая круг в центре поляны, не выпуская упряжку из вида, изредка подбадривая голосом, свистел или подавал команды: «право!», «лево!», «стой!» – и собаки отзывались, как отточенный механизм. Особенно радовал Юкио – уже старый по собачьим меркам, но все такой же сильный и выносливый. Его гордость. И даже Эридан, занявший место рядом с ним, не шалил, будто наконец понял: сейчас время быть серьезным. Он, хоть и не был в упряжке, несся вперед, чуть обгоняя Юкио, будто хотел всем показать, что он не так-то прост. Концентрации его, однако, надолго не хватило: как только упряжка выровнялась в повороте, он вдруг замер, навострив свои уши и уставившись за спину Чонгука.       Чонгук тут же обернулся. Прямо к поляне по единственной тропе шли двое. Узкие плечи, знакомая походка, застегнутый до подбородка макинтош и руки, обнявшие собственные плечи, будто спасаясь от прохлады. Рядом еще одна не менее знакомая макушка, легкая пружинящая поступь и рука, ухватившаяся за локоть Тэхёна. Чонгук почувствовал, как в груди на секунду запнулось дыхание. Чимин и Тэхён шли прямо к нему.       Он застыл на месте, точно его прибило к земле. Сердце тут же глухо застучало в висках.       Тэхён тоже чуть замедлил шаг, увидев его. В глазах у него было что-то тревожное, растерянное. Чонгук отвел смущенный взгляд первым. Боже, он и не думал, что увидеть Тэхёна первый раз после поцелуя будет настолько… страшно.       Чимин, напротив, сиял, продолжая тащить Тэхёна за руку прямо к поляне.       — Эй! — Он помахал рукой, весело и громко крикнув Чонгуку. — А мы боялись, вы уже закончили!       Чонгук кивнул, медленно подходя ближе, и выдавил натянутую улыбку. Он смотрел на Тэхёна, а тот прятал глаза. Щеки его были раскрасневшиеся, будто до поляны он бежал. Они остановились в нескольких метрах от тренирующейся упряжки, и Чонгук прервал тренировку, скомандовав псам ждать.       — Мы просто гуляли, — пояснил Чимин, — и я подумал: почему бы не заглянуть к тебе. Посмотреть, как там твоя упряжка поживает. Эридан, похоже, теперь в каждой тренировке участвует?       Он, усмехнувшись, указал на волчонка подбородком. Тот как будто понял, что речь о нем, и принялся носиться вокруг них, довольно лая.       — Нет, он просто… — Чонгук кашлянул, потупившись. — Он просто бегает рядом и мешается под ногами у псов.       — Ну какой негодник, — заулыбался Чимин, отцепляясь от локтя Тэхёна и присаживаясь, чтобы потрепать Эридана по холке. — А чего ты не поставишь его в упряжку? Он же рвется туда.       — Он не справится с этим, — спокойно ответил Чонгук, мотнув головой. — Во-первых, он непослушный. Вечно лезет куда не надо, ломает строй, отвлекает других. В упряжке важна синхронность, дисциплина, порядок. А во-вторых, ему нет года. В упряжку встают собаки старше двенадцати месяцев. Но и тогда для Эридана ничего не изменится. Он не будет ездовым псом.       — Но у него такой пыл! — настаивал Чимин, как будто что-то в этом смыслит. — Прям видно, что он хочет. Он ведь умный, правда? Может, ему просто нужно больше внимания? Или…       — Чимин, — перебил Чонгук, слабо улыбаясь. — Поверь, он не годится. Он неплохой пес. Или волк. Но он не будет работать в упряжке. Это не только про силу и скорость, понимаешь? Это про ответственность. Он хочет играть, а не работать.       — Ладно, ладно. — Чимин поднял руки. — Не буду спорить. Я же не специалист. Но все равно… — он оглянулся, — он будто прирожденный вожак.       — Не говори глупостей, — фыркнул Чонгук.       — Вдруг у меня глаз наметан!       — Твой глаз наметан только на свежие булки в кондитерской лавке.       Чимин, недовольно запыхтев, несильно толкнул Чонгука, заставив рассмеяться, но Эридан тут же воспринял все по-своему и схватил Чимина за штанину, зарычав и потянув на себя.       — Он тебя защищает! — выпалил вдруг Тэхён, до этого молчавший, и обескураженно указал на волчонка.       Чонгук вскинул взгляд и впервые за все время их молчаливой встречи встретился с ним глазами.       Они оба замерли. На мгновение весь мир, казалось, затаился. Ни возни Эридана, продолжающего тянуть Чимина за штаны, пока тот пытался поймать этого хулигана, ни ветра, треплющего листья – только этот взгляд.       Чонгук пытался понять, что именно он видит в распахнутых глазах Тэхёна. Там была настороженность? Тревога? Но было ли там что-то еще? Что-то, что говорило бы, что он тоже это почувствовал? Что-то, что дало бы Чонгуку понять, что для Тэхёна все тоже стало иначе?       Ему так хотелось увидеть в Тэхёне подтверждение всем своим мыслям, убедиться, что не только он думает о нем ночами напролет. Что-то, что подтвердило бы, что не один он в этом увяз. Но Тэхён быстро отвел глаза, оставив Чонгука гадать.       В этот момент Чимин с радостным писком опустился на колени, снова завлекая Эридана в игру, и волчонок тут же метнулся к нему, обнюхивая, лая и радостно подпрыгивая, уже позабыв, что только что пытался проучить его за посягательство на хозяина.       — Эй, ты что, всю одежду мне порвать хочешь? — Чимин рассмеялся, когда тот ухватил его за рукав, пытаясь утянуть за собой.       Чонгук краем глаза видел, как Эридан радостно вертел хвостом, а Чимин дразнил его и бегал с ним в сухой листве, но все внимание было приковано к Тэхёну, оставшемуся стоять напротив. Глупо было упускать момент, пока Чимин был слишком увлечен игрой с Эриданом. Чонгук должен был сделать хоть что-то, ведь он понятия не имел, когда увидит Тэхёна в следующий раз.       Он сделал шаг вперед. Нерешительный, почти незаметный. Приблизился лишь на несколько сантиметров, смотря прямо на Тэхёна. Невыносимо хотелось сказать, что он думает о нем. Постоянно. Хотелось прикоснуться к нему, чтобы хоть что-то прояснить. Но стоило ему податься чуть ближе, как Тэхён мгновенно отшатнулся – едва заметно, на полшага, но достаточно, чтобы все внутри у Чонгука сжалось. Глаза Тэхёна метнулись к Чимину, а затем опять встретились с Чонгуком. Он покачал головой. Осторожно. Медленно. Чонгук понял. Он не хочет, чтобы Чимин знал. Не хочет, чтобы кто-то понял. Он отступил обратно. Кивнул. Сделал вид, что просто хотел пройти мимо, к упряжке. Пальцы его дрожали.       Скальди тем временем нетерпеливо топтался на месте. Отойти от упряжки он не мог, да и команды «можно» Чонгук не давал. Пес заскулил, не сводя взгляда с Тэхёна. Тэхён, избегая Чонгука, откликнулся на этот звук и зашагал к своему любимцу. Скальди, поняв, что Тэхён идет прямо к нему, принялся радостно вилять хвостом и подвывать, пока тот не присел рядом, принимаясь гладить по мягкой шерсти. Скальди ткнулся мордой ему в колени с довольным фырком.       А Чонгук остался стоять там же, где был, наблюдая за Тэхёном с расстояния и думая о том, что им просто необходимо остаться наедине. Поговорить без лишних ушей. Но чувствовал, что с ума сойдет прежде, чем такая возможность предоставится.

***

      Пахло кипяченой водой, влажным полом и чем-то едва заметным, почти домашним – может, аптечными травами, которые Юнги подмешивал в настой беременному омеге. Больница с наступлением вечера погрузилась в редкое и драгоценное затишье. Только дощатые полы поскрипывали под легкими шагами, да на столе тихо трещала керосиновая лампа – основной свет на ночь был уже выключен. Свет от лампы мягкими пятнами ложился на стены, выхватывая из полумрака контуры: пустая софа, кресло, вешалка с халатами.       Чимин сидел на подоконнике в ординаторской, прижав колени к груди, и наблюдал, как за окном на их маленький городок медленно опускается ночь. Ему нравилось это ощущение – когда все вокруг замирает и только больница не спит. Юнги был где-то рядом, в одной из палат – наблюдал за омегой с тяжелой беременностью, которого сегодня решил оставить на ночь. Никакой опасности, кажется, не было, просто Юнги предпочел перестраховаться. А Чимин – остаться с ним. Впервые.       Он стал чем-то вроде тени, неустанно следующей за Юнги и готовой в любой момент оказаться рядом, если понадобится: приходил рано, уходил поздно, знал, где лежит каждая пипетка, когда и какой инструмент приготовить, знал, когда Юнги нужно немного тишины, а когда нужно быть на подхвате. Но чем ближе он подбирался, тем дальше казался сам Юнги. Чем ближе Чимин подходил, тем выше Юнги выстраивал между ними стены.       Он не жаловался. Ни разу. Просто учился ждать. Иногда Юнги называл его по имени, хвалил за аккуратность, кивал, когда тот приносил нужные лекарства или инструменты без лишних вопросов. И в эти мгновения Чимин чувствовал, как внутри расправляется нечто большое и невыносимо хрупкое. Его чувства к Юнги.       Но чаще Юнги просто молчал. Работал, будто рядом никого нет. И Чимин – этот никто – превращался в невидимку.       Он устал быть невидимкой. Он хочет, чтобы Юнги его видел. Чтобы он на него смотрел. Скоро Юнги вернется в ординаторскую, сядет за свой заваленный бумагами стол, и он скажет ему, что решил сегодня тоже остаться на ночь. Это должно казаться естественным и вполне логичным: пациент в палате, помощь может понадобиться в любой момент. Но Чимин знал, что Юнги, несомненно, начнет отправлять его домой. Только он не собирался сегодня сдаваться. Во что бы то ни стало он проведет эту ночь здесь, с ним. Чимин поднял голову, посмотрел в тусклое окно, где отражался он сам – бледноватый немного, уставший и какой-то… взрослый? Он провел пальцем по стеклу, очерчивая свой силуэт, и вздохнул. Как же доказать Юнги, что он и впрямь взрослый и желания у него соответствующие?       Он услышал шаги – знакомые, неторопливые – и приглушенный шорох ткани. Дверь приоткрылась, пропуская внутрь прохладный воздух из коридора, и Чимин сразу повернул голову. Юнги вошел в кабинет, на ходу расстегивая халат. На его лице читалась привычная усталость, но она выглядела глубже, чем обычно – когда в больницу обращались беременные омеги или родители с малышами, Юнги всегда становился слишком обеспокоенным.       — Как он? — спросил Чимин, продолжая сидеть на подоконнике, но развернувшись к нему.       Юнги посмотрел на него мельком, проходя к своему столу.       — Лучше. Болей больше нет. Думаю, все обошлось. Я бы отпустил его домой, но уже почти ночь. Пусть побудет до утра. Понаблюдать за ним не помешает.       Он уселся в кресло, придвинувшись к столу, приподнял очки с переносицы и потер глаза, наверняка уставшие за целый рабочий день.       — Он совсем молодой, да? — Чимин опустил ноги на пол, оперевшись руками о подоконник. — Младше меня?       Юнги задержался с ответом, но потом мотнул головой.       — Ему восемнадцать.       — Выглядит… очень юным. Страшно, наверное, вот так быть одному.       — У него есть брат, — сказал Юнги. — Но живут далеко. У них там ни врача, ни даже медбрата. Я подумал, будет лучше, если он до родов будет здесь. Надо поговорить с Намджуном, узнать, может ли Ном предоставить им какое-то временное жилье. Иначе он там просто не разродится.       Юнги, замолчав, уткнулся в свои записи. Наступила короткая тишина, после чего он метнул на него короткий взгляд:       — Уже поздно. Возвращайся домой, Чимин.       Чимин был готов к тому, что Юнги обязательно это скажет. Тот всегда начинал выпроваживать его, если он вдруг задерживался. А задерживался он почти всегда, ведь уходить от Юнги ему не хотелось.       — Я останусь, — произнес он спокойно.       Юнги вскинул голову. Посмотрел прямо. В глазах – удивление и что-то близкое к раздражению. Но и… настороженность. Он будто ждал подвоха.       — Я не просил. Отправляйся домой.       — Я и не жду, что ты попросишь. Просто хочу сегодня остаться. У нас в палате пациент. Вдруг тебе понадобится моя помощь.       — Я справлялся здесь до тебя в течение почти пятнадцати лет.       — То есть я здесь не нужен?       Юнги прикрыл глаза и нахмурил брови. Снял очки, положил на стол, провел ладонями по лицу – жест не раздражения, а усталости. Той, что скапливается неделями, просачивается в голос, во взгляд, в каждое движение. Он уже не исправлял Чимина, когда тот вдруг нарушал субординацию и переходил на «ты». Будто понял, что это попросту бессмысленно. Но в остальном продолжал держать оборону.       — Твоей помощи днем достаточно. И я тебе за нее признателен, — произнес он наконец, не поднимая глаз. — Но на ночь ты здесь не останешься. Я не думаю, что это правильно. Поэтому одевайся и иди домой. Родители потеряют.       Чимин медленно подошел ближе, остановился на расстоянии шага от стола. Его голос прозвучал тише:       — Почему ты прогоняешь меня? Потому что я чувствую к тебе не то, что должен?       Слова напряженно повисли в воздухе, как запоздалый раскат грома. Такой, после которого воздух становится натянутым и плотным.       Юнги смотрел на него в упор. На секунды между ними стало слишком тихо. Чимин затаил дыхание, будто ожидая вердикта, но грудь поднималась слишком часто, выдавая его волнение.       — Потому что это неуместно, — вынес Юнги. — Ты слишком юный. А я слишком хорошо знаю, чем это заканчивается.       — Но мы оба знаем, что это уже началось. Поэтому я не уйду, — сказал Чимин, почти шепотом. — Я хочу остаться.       — Чимин, послушай…       Но прежде, чем Юнги произнес что-то еще, Чимин в один шаг сократил расстояние, наклонился, обхватив его лицо ладонями, и прижался к его губам своими.       Юнги будто оцепенел. Целое мгновение он не двигался. Не отвечал, но и не отстранялся. Его руки остались на подлокотниках, но пальцы напряглись, вцепились в кресло. Чимин, нервно и коротко вздохнув, распахнул губы, обхватывая ими нижнюю губу Юнги. Целуя кого-то первый раз в своей жизни.       Но Юнги вдруг резко выдохнул. Схватил Чимина за плечи – не так, чтобы причинить ему боль, но достаточно, чтобы тот отпрянул. И оттолкнул. Не грубо, но жестко.       — Уходи, — сказал он низко, почти срываясь. — Немедленно.       Он встал рывком, с грохотом отодвигая кресло. Сделал пару шагов в сторону, будто желая отгородиться физически, образовать между ними хоть какое-то расстояние. Лицо у него было побледневшим, но взгляд – раскаленный, каким Чимин никогда прежде его не видел.       — Слышишь меня? Собрал вещи и пошел домой. Сейчас же.       Чимин отшатнулся. Губы дрожали, глаза остекленели, его всего трясло. Никаких слов не было – даже попытки что-то объяснить. Только быстрый, болезненный вдох. Грудь горела от боли. От обиды.       Он метнулся к вешалке, сдернул свой плащ и натянул на себя не глядя. Пальцы плохо слушались, пуговицы не попадали в петли. Он выдохнул резко, почти всхлипнул – и, не оглянувшись, бросился к двери.

***

      Дом был окутан тишиной. Было уже довольно поздно, но Джин все еще сидел на кухне с чашкой остывшего чая в руках, в старом домашнем свитере, надетом поверх рубашки. Лампа на столе светила ярко, заливая стол кругом теплого света и освещая раскрытую перед ним книгу. За окнами уже давно все стихло, а в доме – только редкие остаточные потрескивания дров в печи. Намджун не так давно отправился спать, забрав с собой Еджуна. У Джина выдалось немного времени наедине с самим собой.       Он поднял глаза и снова взглянул в окно. За ним было по-осеннему пусто. Безлунная ночь, серая от низких облаков, и ни единого огонька в темноте. Ни фонаря, ни звезды – ничего. Только темень, в которой растворялась улица.       Чимина все не было. Уже давно стемнело, и Джин сказал себе не волноваться, но тревога, похожая на старую, затянувшуюся боль, гнездилась внутри, не давая покоя. Он знал, где его старший сын. Знал, что работа в больнице – не та, с которой можно встать и уйти, как только часы пробили нужный час. Но даже понимание этого не спасало от чувства родительского беспокойства. Слишком мрачные тучи нависали последнее время над его семьей, чтобы сохранять хоть какую-то видимость спокойствия даже в обычных делах.       Он отвел взгляд от окна и посмотрел на чашку в своих руках. Чай остыл. Он даже не помнил, пил ли его. Ладони согревались от глиняной посуды, но это тепло было обманчивым. Оно не касалось того, что неприятно сжималось в груди. Там, глубже, было холодно, тревожно и муторно.       Последние дни Джин ловил себя на том, что все чаще смотрит в окно. Не чтобы увидеть кого-то – скорее, чтобы справиться с тревогой, убедиться, что там все как всегда. Потому что у самого Джина все переворачивалось вверх дном, сдвигалось, расползалось, как земля под ногами с началом оттепели. И он не знал, что с этим делать.       Сынхо.       Это имя теперь звучало у него в голове слишком часто. Наводило на него страх и панику. Не позволяло расслабиться ни на миг. Он позволил затянуть себя в ловушку. Согласился на правила, которые диктовал кто-то другой, только из страха, из желания защитить семью. Только был ли у него выбор? Мог ли он этому противостоять, когда прошлое, которое он хранил столько лет, вдруг начало раскачивать его жизнь с такой силой, что все существование Сокджина вмиг стало ощущаться слишком хрупким. Ему потребовалось немало времени, чтобы найти в себе силы на разговор с Намджуном. Тот, в котором он должен был зародить в муже сомнения о том, стоит ли избираться на второй срок. Говорил, наступая себе на горло. Ведь сам он больше всех убежден, что Намджун на своем месте. Он отличный мэр. Кто еще бы справлялся так, как он, в нынешней ситуации в Номе? Ном не был процветающим городком – это было известно всем. Он перестал быть таковым в тот же год, как прекратилась добыча золота в его окрестностях. Теперь Ном был в упадке. Но для Джина он был домом, любимым и родным. И только в руках Намджуна он мог им оставаться.       Он знал, что Намджуну этот разговор показался подозрительным. Джин, всегда поддерживающий его в делах политики и совсем недавно говоривший, что не хочет заводить еще детей, вдруг заговорил о том, чтобы Намджун оставил пост и они могли бы родить еще. Кому угодно это показалось бы странным. А его муж никогда не был дураком. И Джин, глядя на замешательство на его лице, хотел забрать все слова обратно. Сказать: «Нет, я совсем не это имел в виду». Но он не сказал. Потому что не мог. Потому что был связан. Потому что где-то внутри уже сдался. Готов был потакать Сынхо, только бы не трогал его семью.       Он провел пальцем по ободу чашки, как будто пытался стереть из памяти тот разговор. Или хотя бы заглушить собственную вину. Он знал, чего хочет Намджун. Всегда знал. И знал, что мог бы поддержать его, как всегда поддерживал. А теперь... теперь между ними появилась ложь. Вязкая, липкая. От которой не отмыться. Которая медленно проникает в дом, в отношения, в прикосновения. Заставляет чувствовать себя омерзительным.       Джин поднял взгляд. Тьма за окном была неподвижной. Он представил, как Чимин идет по этой улице, в промозглой ночи, в плаще, насквозь продуваемом ветром. И сердце у него сжалось. Не от страха – от бессилия. Потому что сын мог быть втянут в это в любой момент. Потому что все, чего он боялся, теперь разрушало не только его. А он не знал, как это остановить. Хотелось спрятать своего ребенка, уберечь, защитить. И даже идея Намджуна отправить Чимина учиться показалась вдруг шансом на спасение. Может, это действительно хорошая идея?       Половица за его спиной тихо скрипнула. Он обернулся. В дверях стоял Чимин. В плаще, не до конца застегнутом, с приподнятым воротом и растрепанными волосами. Лицо его было бледным, с проступающим алым румянцем на щеках – не то от холода, не то оттого, что быстро шел.       — А ты чего не спишь? — Он привалился плечом к косяку.       — Книгу читал. Хотел тебя дождаться. Чаю? — Джин мягко улыбнулся сыну.       — Чаю, — кивнул он и опустил печальные глаза.       — Все в порядке? — Джин вышел из-за стола, подошел к Чимину и погладил его по прохладной щеке.       — Да, просто устал.       — Тогда мой руки и садись.       Джин поставил чайник на печь и достал из буфета две фарфоровые чашки. Слышал, как сын, сняв плащ и оставив его на спинке стула, моет руки у умывальника. Вода лилась осторожно, будто Чимин не хотел шумом потревожить сон остальных. Он стоял возле умывальника долго, до тех пор, пока в нем не закончилась вода. Джин обернулся, посмотрев на сына. Тот медленно вытирал руки полотенцем. Пальцы его подрагивали.       — Милый, у тебя точно все хорошо? — осторожно спросил он.       Чимин, будто только опомнившись, повесил полотенце на крючок и повернулся к нему.       — Да. А что такое?       — Ты выглядишь странно.       — Просто день был долгим. Все в порядке, ничего не случилось. Правда.       Джин, задержав на старшем ребенке взгляд еще на несколько секунд, кивнул. Наверное, Чимин все же слишком много на себя взвалил.       Он налил кипятка в заварочный чайник, сел обратно за стол и подождал, пока Чимин устроится напротив. Он опустился тяжело, устало. Руки положил на стол, переплетая пальцы, и опустил взгляд.       — Как в больнице? — тихо спросил Джин, пододвинув к нему чашку.       — Нормально, — коротко отозвался Чимин и после паузы добавил: — Доктор Мин остался на ночь. У нас там беременный омега с болями в животе. Он решил подстраховаться.       — Ты поэтому так поздно?       Кивок. Почти незаметный.       — Тебе обязательно так задерживаться? Мне кажется, ты слишком устаешь. Почти без выходных туда ходишь.       — У доктора Мина тоже нет выходных.       — Тоже верно, — вздохнул Джин. Работать в больнице, где на весь город два сотрудника, и не могло быть легко.       — Я в порядке. Не волнуйся обо мне.       Джин грустно улыбнулся, рассматривая показавшегося вдруг таким взрослым сына. Казалось, еще недавно он был таким же, как Еджун, а теперь они сидят почти ночью в тихой кухне и говорят на равных, как взрослый со взрослым. Он сделал глоток чая, положил руки на край стола, пригляделся внимательнее. Чимин менялся, терял свои детские черты лица, приобретая заостренные, серьезные.       — Тебе правда нравится работать в больнице?       Чимин отхлебнул чай и закивал:       — Да, пап. Мне нравится. Я уже многое умею.       — Ты не думал о том, чтобы все-таки пойти учиться? Отец недавно снова об этом заговорил. Мне кажется, это хорошая идея. Но только если тебе действительно этого захочется. Думаю, ты и сам теперь понимаешь, насколько эта профессия сложная.       Чимин отвел взгляд в сторону, на занавеску, слегка шевелящуюся от сквозняка, и пожал плечами.       — Думал. Но теперь если только на будущий год. Сейчас уже поздно. Да и к такому хотелось бы подготовиться заранее. Не думаю, что я готов сейчас уехать из дома. Это… сложно.       — Да, следующий год. Следующий год звучит отлично. — Джин приподнял брови и с легкой улыбкой добавил: — Если только, конечно, замуж вдруг не выйдешь.       Чимин впервые за вечер посмотрел прямо на него. Взгляд у него был удивленный, а усталость испарилась.       — За кого это?       Джин чуть повел плечами.       — Ну, не просто же так Хосок вокруг тебя вьется.       Чимин сжал губы, опустил глаза, а потом откинулся на спинку стула и запрокинул голову к потолку, будто пытался сдержать эмоции.       — Что за бред? — Он сжал в пальцах чашку, чуть расплескав чай по поверхности стола.       — Почему бред? Это ведь видно. Хосок в тебя влюблен. Он заходил сегодня, кстати.       — И что, спрашивал моей руки? — раздраженно поинтересовался Чимин.       — Нет. — Джин чуть улыбнулся, стараясь не напрягать обстановку. — Просто я вижу, как он к тебе относится, и меня это радует. А нам с отцом, наверное, было бы спокойно, если бы рядом с тобой оказался кто-то вроде него.       — Кто-то «вроде»?       — Хосок хороший мальчик. Добрый, верный. Надежный. Мы знаем его семью. И отцу он очень нравится. Я уверен, что он был бы хорошим мужем для тебя. Вы так хорошо смотритесь вместе.       Чимин поставил кружку слишком резко.       — Я не вещь, чтобы пристраивать меня к «хорошим мальчикам»! Или это у отца развлечение такое – Тэхёна пристроил, теперь можно и меня?       У Джина от его голоса по рукам расползлись мурашки. Кажется, он никогда еще не видел сына таким разъяренным. У Чимина был легкий характер: в его привычке было сводить все к шуткам, не относиться к жизни серьезно. Он бы не удивился, если б тот отмахнулся и посмеялся над его словами, как и всякий раз, когда папа, по его мнению, говорил ерунду. Но сейчас он выглядел по-настоящему задетым.       — Чимин…       Чимин рвано выдохнул и пристыженно сглотнул.       — Прости. — Он сжал руки в кулаки и прикусил щеку изнутри. — Я не хотел тебя обидеть.       — Все в порядке. Просто скажи: что случилось? Ты сегодня сам на себя не похож.       — Ничего. Я… просто устал. Все как-то навалилось. Может, мне и правда надо отдохнуть.       Джин смотрел на него молча. Хотел дотянуться, взять за руку, прижать ладонь к его щеке, как делал, когда тот был совсем маленьким, но не стал. Он чувствовал, что Чимин и так на грани.       — Возьми выходной, — тихо сказал он. — Останься завтра дома.       Чимин слабо кивнул, но взгляд не поднял.       Джин всем своим нутром чувствовал, что его что-то тревожит. Но требовать ответов не мог. Теперь в его буднях стало на одну причину для волнения больше.

***

      Утро было медленным и пустым. Ночь прошла, а Юнги так и не сомкнул глаз.       Он сидел в кабинете, склонившись над журналом учета, но не вписывал ничего – просто водил пальцем по полям между строками. Перо так и не коснулось бумаги. Рядом остывал кофе, который он ни разу не пригубил с тех пор, как отпустил беременного омегу после утреннего осмотра и уселся, чтобы заняться делами. Стены, как всегда, молчали. Все было до боли привычным. Кроме одного. Того, к чему он успел так сильно привыкнуть за последние несколько месяцев.       Не было Чимина.       Шел десятый час утра, но в больнице он до сих пор не появился.       Юнги все утро ловил себя на том, что прислушивается. К шагам, к дверям, к голосам. Ждал, что он все-таки войдет – как всегда, чуть запыхавшись, с непослушной прядью, сползшей на лоб, с привычной довольной улыбкой на губах. Но Чимин не пришел. Ни к началу рабочего дня, ни позже. Юнги успел осмотреть двоих больных, успел написать рекомендации беременному, сварить себе этот кофе, а Чимина все не было. И он отлично знал, почему.       Юнги провел ладонью по лицу, с усилием отрываясь от мыслей, но они возвращались как наплыв волны, которую не остановить. И так было со вчерашнего вечера. Всю ночь он промучился, думая о том, о чем не должен был.       Поцелуй.       Губы Чимина. Его ладони – горячие, юные, дрожащие от храбрости или страха. Как он наклонился – неловко, но с такой решимостью, как будто делал это не впервые. Как пахла его кожа – больничным мылом и чем-то уже знакомым, привычным, сладковатым. Как дрогнули его губы, медленно, неумело и мягко. Трепетно. И как легко, как беззащитно он отдался этому поцелую. Просто взял и отдал его Юнги.       Он чувствовал, как все в нем сжималось и замирало, а потом с бешенной скоростью падало, когда он вспоминал ощущение нежных невинных губ на своих. Потому что в моменте он не думал. А когда секундная заминка испарилась, просто оттолкнул. Испугался. Юнги, которого, казалось, уже просто невозможно было чем-то напугать, испугался поцелуя мальчишки. Схватил за плечи и выставил его за дверь.       Он был груб. И сначала это казалось ему единственным верным решением. Он был уверен, что все сделал правильно. Зарубил все на корню, чтобы больше было неповадно.       А потом… потом наступила ночь. И началась пытка.       Юнги не мог лежать спокойно, даже несмотря на то, что ночь была тихой. Омега спал в палате, ему ничего не угрожало, и Юнги мог бы улечься на софу в ординаторской и тоже вздремнуть, но ничего не получалось. Мысли одолевали со страшной силой. Он казался себе узником своих же слабостей. Сначала ходил по кабинету, потом сидел на софе, сгорбившись, потирая лицо ладонями, потом возвращался к столу. Каждый раз, как только закрывал глаза, возвращался в то мгновение, когда губы Чимина коснулись его. Он прокручивал его в голове из раза в раз. Запрещал себе, но снова к нему возвращался. Это было наказанием. Юнги разрывало на части оттого, как неправильно, но как приятно это было.       Он пытался оправдать себя. Говорил себе, что поступил так, как должен был поступить. Что Чимин слишком юн, что все это ошибка, глупость, наваждение. Что он должен был остановить это.       Но с каждой минутой становилось ясно: тело не слушает слов. Потому что оно запомнило. Слишком ярко. Запомнило его дыхание. Мгновение близости. То, как все в груди будто щелкнуло.       Только сейчас, по прошествии часов, он начинал понимать, что разозлился вовсе не на Чимина. Он разозлился на себя. А Чимин лишь только всколыхнул в нем то, что он столько лет в себе закапывал – желание кого-то любить. Дарить кому-то поцелуи. Называть своим. Любоваться. Желать.       Юнги не был монахом. Конечно, нет. Но чувства, настоящие чувства, он давно спрятал. Это казалось ему правильным. Он был вдовцом. Он любил мужа. Он, в конце концов, страдал. Весь его мир сузился до сына и работы в тот день, когда Чонгук потерял папу. И первые годы, учась быть отцом-одиночкой, он и помыслить не мог, чтобы что-то изменить в своей личной жизни. А потом это начало казаться неуместным. Это ощущалось как упущенное время. Будто для него в этом мире больше ничего не уготовлено. У него был шанс – он им воспользовался. Он создал прекрасную семью. Но жизнь – это лотерея. И им с Чонгуком не повезло. В этом никто не был виноват, хотя сначала Юнги корил себя, что не уберег мужа. Но с годами пришло осознание, что он сделал все, что мог, и даже больше. И за прошедшие годы в нем слишком сильно укрепилась мысль, что это все. Его жизнь прожита. Дальше – только мирное существование, сосредоточенное вокруг работы и сына.       И вот – одна секунда. Один несносный мальчишка, не видящий границ. И то, от чего он так бежал, от чего ограждал себя, перевернуло в нем все.       Весь день прошел, как в бреду. Механически, по привычке. Он принимал больных, занимался бумажной работой, но мыслями был не здесь. Никто и не заметил – Юнги и раньше был немногословен.       А Чимин так и не пришел.       Он ловил себя на этом почти каждый час. Смотрел на часы, и сердце каждый раз подвисало. Одиннадцать. Полдень. Три. Пять.       Никого.       Он пытался не думать. Не ворошить. Сказать себе: так даже лучше. Это даст Чимину время все обдумать, остудит пыл, может, отвлечет. Может, даже напугает, и он больше не решится думать о таком. Но почему-то от этой мысли становилось только хуже. Тревога пожирала его с головой.       К вечеру он совсем уже не находил себе места. Он забинтовал последнему пациенту руку, записал в журнал, убрал лекарства по полкам и понял, что медлит. Что сидит в пустом, темнеющем кабинете просто потому, что не хочет выходить. Потому что, выйдя, он отправится домой. А там он должен будет показывать Чонгуку, будто все в порядке и ничего не случилось. И он не уверен, что справится с этим. Но нужно что-то делать.       Он вздохнул и поднялся. Натянул плащ, погасил в больнице свет и вышел на улицу. Вечер был серым, тусклым, с повисшей в воздухе моросью. Оглядевшись, он поправил на себе воротник и зашагал вдоль по улице. Чем раньше он с этим покончит, тем лучше. Иначе его ждет еще одна бессонная ночь, а работать в таком состоянии он просто не может себе позволить.       Юнги остановился у знакомого крыльца, постоял немного, глядя на двери, затем все же поднялся. Постучал.       Открыл Намджун. Только вернулся – пальто на плечах, тонкий шарф в руке. Он выглядел усталым, как и всегда после долгого дня в мэрии. Увидев Юнги, он удивился.       — О, Юнги. Привет.       — Привет. Извини, что так поздно. — Юнги чуть пригладил волосы, будто это могло как-то сгладить факт его внезапного появления. — Чимин дома? Хотел поговорить с ним. Ненадолго. По поводу больницы.       Ложь соскальзывала с губ легко, но живот начинало крутить. Он стоял перед своим лучшим другом и врал, смотря ему в глаза, пока тот даже не подозревал об истинной причине его внезапного визита.       — Да, конечно, — отозвался Намджун, пропуская его внутрь. — Он дома. Сейчас позову.       Юнги кивнул, остался стоять у входа, не проходя дальше. Он не был готов ни к разговору, ни к реакции Чимина, но теперь уже не мог отступить. Он должен был это сделать. Пусть даже не знал, с чего начнет.       Чимин спустился со второго этажа спустя минуту. Юнги услышал сначала шаги на лестнице, затем появился он сам. В кардигане нараспашку, с растрепанными волосами и поджатыми губами. Чимин посмотрел на него – коротко, без слов – и тут же отвел глаза.       — Пройдемся? — тихо предложил Юнги. — Я не отниму много времени.       Чимин ничего не сказал. Только кивнул и обернулся на отца, пробормотав, что скоро вернется.       Из кухни показался Сокджин.       — Не ругай его сильно, — улыбнулся он. — Это я попросил его остаться сегодня дома и передохнуть. А то он что-то совсем заработался.       Юнги выдавил улыбку ему в ответ и покачал головой:       — Все в порядке, я не об этом хотел поговорить.       Чимин натянул ботинки, накинул пальто, не потрудившись застегнуть, и вышел первым. Юнги видел, как переглянулись между собой Намджун и Джин, и поспешил выйти следом за ним. Чимин засунул руки в карманы и зашагал, глядя себе под ноги. На Юнги даже не обернулся. Шли молча. Юнги все никак не мог подобрать слов. Все казались неподходящими. Он не хотел быть грубым – вчера уже, очевидно, Чимина обидел, но и не мог дать слабины, ведь догадывался, что могло таиться в Чимине. Совсем не покорность. Он не будет послушным. Именно поэтому Юнги должен был быть мудрее. Должен разрешить эту ситуацию так, чтобы Чимин сам понял, какую глупость он сделал.       Прошли мимо нескольких домов, свернули с главной улицы – Юнги выбрал путь длиннее, чтобы избежать редких прохожих. Ветер тянул с берега. Тишина между ними казалась натянутой до предела.       Когда они почти дошли до конца улицы, Юнги сказал:       — Давай зайдем в больницу. Там поговорим.       Чимин кивнул вновь, без эмоций, будто ему было все равно.       Они вошли в здание, прикрыли за собой дверь. В коридоре было темно и свежо, пахло лекарствами и деревом. Юнги включил лампы, но не в коридоре, а в ближайшем кабинете, и мягкий свет пролился на пустую скамью у стены. Чимин сел на нее, не снимая пальто, ссутулившись, уставившись в пол и облизав губы. Ждал, что ему скажет Юнги.       Юнги же не мог сидеть. Он прошелся туда и обратно. Еще раз. Заметил, что у края скрипит половица. Потом замер, вздохнул и начал говорить.       — Ты не пришел сегодня на работу.       Чимин поднял голову и взглянул прямо ему в глаза.       — Ты меня прогнал.       Юнги качнул головой:       — Рабочий день закончился, и я сказал тебе идти домой. Это все, что я имел в виду.       — Нет. — Голос Чимина дрогнул. — Ты сказал «уходи». Ты смотрел так, будто я сделал что-то ужасное. А я просто поцеловал тебя.       Юнги подошел ближе, но не сел. Не хотел создавать иллюзию близости. Только тяжело вздохнул, вновь перебирая в мыслях подходящие слова.       — Ты не сделал ничего ужасного. Но ты очень юный. И ты не понимаешь, что творишь.       Чимин слабо усмехнулся:       — То есть ты думаешь, что я поцеловал тебя просто так? От скуки? Почему ты не допускаешь мысли, что я действительно в тебя… влюблен?       Юнги тяжело сглотнул, боясь посмотреть Чимину в глаза, в то время как сам он вперил в него свой острый взгляд.       — Я… думаю, что ты поддался эмоциям. Влечению. Не совладал с гормонами. Это нормально. Особенно в твоем возрасте. И тем более здесь, где много эмоционального напряжения, много работы, где мы все время рядом. Это создает ощущение близости. Иллюзию. Но…       Он осекся. В груди все ныло и клокотало. Он хотел сказать: «Но я не могу себе этого позволить». Но сказал другое:       — Я не тот, кто тебе нужен. Не ровесник. Не пара. Я взрослый мужчина, вдовец, я друг твоих родителей. Я отец твоего друга, в конце концов.       Чимин молчал, смотря прямо на него. Только губы у него сжались.       — У тебя есть друзья. Те, кто рядом с тобой. Кто тебя понимает. Кто может быть с тобой по-настоящему, — продолжал Юнги. — Присмотрись к ним. Там есть те, кто смотрит на тебя иначе, чем просто друг.       — Ты про Хосока? — выдохнул Чимин. — Почему все вдруг решили, что он лучший вариант?       Юнги подошел к скамье, опустился на нее, но не рядом – на край, оставив между ними расстояние.       — Я не про конкретного человека, Чимин. Я про выбор, который у тебя сейчас огромен. Ты еще в самом начале. А я в конце. Я давно уже прошел все это, понимаешь? А у тебя все только впереди. Готов поспорить, что у тебя это все сейчас впервые. Ты просто ребенок, который впервые почувствовал что-то похожее на… влюбленность.       Чимин сжал руки так, что костяшки побелели.       — Господи, да сколько тебе? Наверняка даже сорока еще нет. Это смешно – говорить, что твоя жизнь закончена. И я не ребенок, ясно? Я знаю, чего хочу. Не нужно додумывать за меня и считать, что ты лучше знаешь, что мне нужно. Это решать только мне. Ответственность за себя я несу сам. И если я говорю, что я хочу быть с тобой – значит, я хочу.       Юнги смотрел на него. Долго. И в этот момент понял, что больше всего хочет, чтобы это было правдой. Чтобы можно было взять и поверить. Чтобы все действительно было вот так просто. Но он не мог себе этого позволить. Из них двоих именно он должен был держать голову холодной и не поддаваться искушению. Даже если оно уже текло по венам.       — Я знаю. — Он встал, стараясь не смотреть на то, как подрагивают ладони у Чимина. — И именно поэтому я должен быть тем, кто скажет «нет».       Чимин вскинул голову. На мгновение взгляд его показался оскорбленным, задетым. Но следом пришло упрямство. То самое, которого Юнги боялся как огня. Которому было так сложно противостоять. Боже, Чимину бы с таким характером да в политику. Весь в отца.       — То есть… ты хочешь сказать, что, если бы ты был моим ровесником, ты бы не сказал «нет»?       Юнги чуть качнул головой, отводя взгляд к стене, но это выглядело как бегство. Его выдавало все: жестко сжатые пальцы, судорожный вдох, движение челюстью.       — Точно, — прошептал Чимин, поднимаясь с лавки. — Это не потому, что ты меня не хочешь. А потому, что тебе страшно. Ты боишься.       Юнги снова посмотрел на него. Взгляд был режущий – будто предупреждение. Но Чимин не отступал. Подошел ближе, на шаг, на два. Говорил мягко, почти шепотом, но в каждом слове было напряжение, как в струне перед разрывом:       — Ты боишься. Больше, чем я. Потому что я готов. А ты – нет.       — Чимин, хватит. — Он сделал шаг назад, но наткнулся на стену. — Ты не понимаешь, что…       — Понимаю. — Он был совсем близко. Его дыхание касалось щек Юнги, а голос стал едва слышным. — Но вчера ты не оттолкнул меня сразу. Не оттолкнул до того, как все произошло. Знаешь, почему?       Он поднял руку и осторожно коснулся пальцами руки Юнги.       — Потому что ты этого хотел. Ты хотел, чтобы я это сделал. Ты просто не разрешаешь себе чувствовать.       Юнги застыл. Смотрел на него, будто в бездну. Только губы сжались в тонкую линию. Плечи были напряжены. Воздух между ними был густой, невыносимый. Еще секунда – и что-то точно произойдет. Что-то, от чего Юнги уже не отмоется, из чего не выкарабкается.       Чимин сделал еще один шаг. Последний. Коснулся его груди ладонью. Голос дрогнул, стал едва слышен:       — Скажи, что не хочешь меня. Скажи это, и я больше сюда не приду.       Молчание.       Ни слов, ни жестов. Только близость. Только дыхание – сбивчивое, шумное, выдававшее все то, что Юнги пытался не показать. Он не отстранялся. Не двигался. Не говорил.       Вдруг щелкнула дверь.       В помещение ворвался прохладный воздух с улицы. Чимин дернулся. Резко отпрянул, будто обжегся. Юнги тоже отступил, словно током ударило. Оба обернулись.       На пороге стоял Сынхо.       Он осмотрел их быстро, цепко. Взгляд его скользнул от Юнги – тяжело дышащего, с наверняка раскрасневшимся лицом – к Чимину, стоящему к нему слишком близко.       На губах Сынхо появилась полуулыбка.       — О, — сказал он будто между делом. — Кажется, я не вовремя?       Голос его был мягким, вкрадчивым, но в нем ощущалась ядовитая насмешка. В коридоре, наполненном запахом антисептика и лампового света, было невыносимо тихо.       Юнги прочистил горло:       — Мы уже уходим. Рабочий день закончился.       — Не переживай, надолго не задержу, — спокойно отозвался Сынхо, подходя ближе. — Мне всего-то нужна одна бумажка. Доктор Мин, помнится, ты что-то говорил про настойку? Что-то для иммунитета, верно? Случайно не найдется рецептика? А то в аптеке без него нынче не отпускают даже заместителям мэра.       Юнги смотрел на него молча. В висках стучало. Чертов Сынхо.       — Настойка, — повторил он чуть глуше, чем собирался. — А что, контрабандный виски в Номе уже закончился?       Сынхо усмехнулся.       — Нет, еще остался, конечно. Но знаешь, в нашем климате для здоровья надо что-то посильнее. Тебе как никому другому должно быть это известно.       Юнги чувствовал, как напряглось все тело. Он понимал, что каждая реплика Сынхо – с двойным дном. Не говорил прямо, но всем своим видом показывал, что Юнги не в том положении, чтобы препираться. И единственное, что он мог сделать, чтобы избавиться от Сынхо как можно скорее – это дать ему этот чертов рецепт.       — Понятно, — коротко отозвался он, прошел мимо Чимина в кабинет, достал рецепты и быстро, почти зло вырвал лист, черкнув на нем название и свою подпись. Вернулся, протянул Сынхо. — Держи.       Пальцы Сынхо легко коснулись листа, но взгляд его все еще был прикован к лицу Юнги. И что бы он там ни искал – наверняка нашел.       — Спасибо. Выручил, как всегда. — Он бросил быстрый взгляд на Чимина. — Хорошего вечера.       — И тебе, — процедил Юнги.       Сынхо, кивнув, развернулся и неспешно вышел.       Дверь закрылась с глухим хлопком. Юнги задержал дыхание, на секунду прикрыл глаза, пытаясь справиться с эмоциями, затем повернулся к Чимину. Голос сорвался почти в шепот – от злости, от страха, от бессилия.       — Видишь, чем это может быть чревато? Видишь?       Чимин смотрел на него. Не испуганно. Не растерянно. А почти спокойно. В глазах не было паники. Только упрямство.       — Значит, нам стоит быть осторожнее, — ответил он. — Но это не значит, что я остановлюсь.       Юнги закрыл глаза, сведя брови. На секунду. Досчитав до трех. До десяти. Но все равно не смог прогнать то чувство, которое впилось в него, как заноза: он стоял у края пропасти, в которой не пусто, нет – в ней плескалась раскаленная лава, готовая накрыть его с головой.       Он медленно обернулся к окну. Серое стекло отражало только их мутные силуэты.       — Выходи. – Он указал на двери. – Отведу тебя домой.

***

      Ярмарка шумела, была пропитана весельем, запахами и музыкой, звучащей из граммофонов. Над площадью развевались разноцветные ленты, дети с визгом бегали между шатрами, торговцы зазывали прохожих, пар из жаровен с пирогами и котлов с горячим яблочным сидром клубился в воздухе, смешиваясь с ароматами кедра, копченого мяса и леденцов. Повсюду слышались смех и разговоры, и казалось, будто город на мгновение забыл, где он находится – на краю мира, среди холодного моря и безысходности, где слишком рано приходит зима.       Но Тэхён не чувствовал этой праздничной легкости.       Он шел рядом с Сынхо, позволив ему взять себя под руку, слушал, как тот шутит с прохожими, кивает знакомым, громко смеется, словно счастлив. И, возможно, он действительно был таковым. Он вел себя так, будто ничего плохого никогда не случалось, будто их брак не состоял из лжи, угроз, прикосновений, после которых хотелось отмыть кожу до крови. Они были потрясающе красивой парой, только Тэхён умирал изнутри, пока Сынхо вел его по площади, изображая любящего мужа. Тэхён был натянутой нитью. Ему было дурно.       Он не сразу понял, что ищет глазами в толпе. Спасательный круг, что угодно. Больше всего он хотел увидеть Чимина, который обязательно перехватил бы его руку в своей веселой и непринужденной манере и, может быть, даже забрал бы Тэхёна от Сынхо хоть ненадолго. Но сердце его неровно трепыхалось от нехорошего предчувствия. От ожидания. От страха, перемешанного с безумной надеждой.       Он увидел Чонгука почти случайно. На другом конце площади, за прилавками. Сначала надеялся, что ему показалось, но нет. Тот стоял, опершись спиной на высоко возведенную деревянную сцену. Не улыбался. Только смотрел. Прямо на него. Внимательно, безотрывно.       И все внутри Тэхёна перевернулось. Бросило в жар. Он поспешил отвернуться, лишь бы Сынхо не заметил, куда направлен его взгляд.       — Хочешь? — В свойственной ему снисходительной манере Сынхо указал на прилавок с дорогим фарфором.       Тэхён улыбнулся. Машинально. Даже не глядя, что именно ему показывают. Просто улыбнулся, чтобы не показать, как все внутри дрожит.       — Нет, не нужно.       Он чувствовал взгляд Чонгука на себе почти физически. Будто прикосновение скользило по шее, по затылку, по плечам.       Сынхо любил ярмарки. Любил внимание, взгляды, эти нескончаемые улыбки, рукопожатия, восхищенные комментарии. Это была прекрасная возможность потешить собственное эго и напомнить о себе будущим избирателям. Он шел, будто плыл по улице, расчищая себе путь самоуверенной грацией. Человек, которого все знают. Человек, которого боятся не меньше, чем уважают. И рядом с ним шел Тэхён – как украшение, как идеально подобранный аксессуар. Прекрасный платок из китайского шелка. Красивый, нежный, идеально подходящий.       Они остановились уже раз десять. Здесь – пожать руку рыбаку, чей сын недавно получил небольшую должность в мэрии. Там – обменяться парой слов с владельцем мясной лавки. Сынхо поддерживал беседы, смеялся громко и заразительно, будто все происходящее по-настоящему доставляло ему удовольствие. А Тэхён только кивал и улыбался, привычно изогнув губы. Щеки уже болели от фальшивой вежливости. Каждый раз, когда кто-то пожимал ему руку и говорил: «Какая вы красивая пара!», хотелось разжать пальцы и бежать. Кричать.       — Добрый день, мистер Сон! — Сынхо с энтузиазмом кивнул управляющему складами на востоке города. — Прекрасная погода, правда?       — Еще бы, — ухмыльнулся тот. — Видно, даже небеса решили отметить праздник.       — А разве у нас бывает иначе? — ухмыльнулся Сынхо и накрыл ладонью руку Тэхёна, лежащую на сгибе его локтя.       Тэхён улыбнулся почти не дыша. Все внутри него кричало от отвращения, но лицо оставалось безупречно вежливым. Он чувствовал, как его живот сжимается от страха, что кто-нибудь вглядится чуть внимательнее. Что кто-нибудь заметит, как все в нем отторгает эту роль.       Они прошли мимо лавки с тканями, украшенной бумажными фонариками – оттуда пахло лавандой и мылом. Торговцы шубами зазывали Тэхёна, разглагольствуя, как прекрасно на нем будут сидеть меха, а продавцы печенья с предсказаниями сулили счастья. Тэхён же мечтал, чтобы все это закончилось как можно скорее.       Сынхо остановился у лавки с охотничьими снаряжениями – старый знакомый Сынхо с сыновьями вернулся с севера, и тот переключил на них все свое внимание. Это был момент, когда он отпустил руку Тэхёна, шагнув ближе, обнявшись по-мужски с хозяином лавки и заговорив о снабжении мясом на зиму.       Взгляд Тэхёна снова воровато нашел Чонгука.       Он все еще стоял у сцены. В глаза бросалось, как спокойно он держится – спина прямая, руки в карманах, подбородок чуть приподнят. Но в его взгляде не было спокойствия. Только разъедающее напряжение. И когда их глаза встретились, Тэхёну стало плохо. Он не чувствовал ног. Мир вокруг будто начал раскачиваться. Снова, как в тот день, когда они поцеловались. Только теперь перед всей ярмаркой, под навязчивое тарахтение музыки, под радостные крики детей и звуки хлопушек.       Он поспешил отвернуться.       — Тэхён. — Голос Сынхо заставил вздрогнуть. — Посмотри, какой нож. Из качественной стали. Говорят, даже замерзшее мясо режет как масло.       — Здорово, — выдавил Тэхён. Он не видел ножа. Он видел только ту бурю, что неслась на него. И не со стороны Сынхо. А с другой. С той, которой он сам позволил ворваться в свою жизнь.       Сынхо мягко рассмеялся. Совершенно наигранно.       — Вижу, такое тебе не очень интересно, — пожурил он. — В конце того ряда продают жемчуг. Сходи, присмотри что-нибудь для себя, а то мы почти все обошли, а ты так ничего и не выбрал. Я догоню тебя через несколько минут.       В руках Тэхёна вдруг возникло несколько хрустящих купюр, а прохладная ладонь Сынхо коснулась щеки. И через мгновение он оказался один среди людей, лишь отголосками слыша где-то рядом голос и смех мужа. Он покрутил головой, не находя взглядом хоть кого-то, за кого можно было бы зацепиться. Вытянул шею, пытаясь рассмотреть сцену, от которой они ушли слишком далеко. Чонгука там больше не было.       Он зашагал сквозь толпу как в бреду. Воздух казался тяжелым – не от пара жаровен, не от сладкого аромата выпечки, а от жара под кожей. Он не чувствовал своего тела, но слышал, как глухо стучит в ушах кровь. Все вокруг – шум, крики, музыка – казалось размытым, неважным. Только бы добраться до конца ряда. И шел он вовсе не за жемчугом. Ему он был не нужен. Но нужна была передышка. Только бы перевести дыхание, вынырнув из этого безумного водоворота.       Он едва заметил, как шаги ускорились, стоило только на горизонте замаячить натянутому шатру, рядом с котором не было толп людей. Маленький пустой островок, выглядевший спасением. Тэхён поднажал, желая поскорее до него добраться и выдохнуть. Но кто-то вдруг коснулся его запястья холодной рукой.       Тэхён дернулся, но не успел даже вскрикнуть: тело уже увлекли в сторону, за полог шатра, в тень, где не было ни света, ни людей, ни воздуха. Чонгук прижал его к себе в полумраке плотных тканей, одной рукой удерживая за талию, второй – за щеку. До представления было еще далеко. Внутри не было никого кроме них двоих.       В глазах у Чонгука блестело безумие. И тоска. Та, которую носят в себе неделями. Та, что жжет грудную клетку изнутри. Он ничего не сказал. Только смотрел, глубоко дыша, как будто ждал его здесь всю свою жизнь. И губы его дрогнули. Тэхён не успел даже вдохнуть.       Чонгук притянул его ближе к себе и жадно накрыл его губы своими. Несдержанно. Не неловко. А так, словно больше не будет ни единого шанса.       Руки Тэхёна сами легли на грудь Чонгука – сначала чтобы оттолкнуть, но уже через мгновение пальцы сжали ткань куртки. Потому что это был его запах. Его тепло. Его поцелуй. Тот, от которого мир переставал существовать. Влажный, глубокий. Такой, каким нельзя целовать чужого мужа. Такой, каким не целуют случайно. Чонгук держал его крепко, целовал безумно, а Тэхён дрожал, вжимаясь в него.       Безумие не продлилось долго. Будто поняв, что Тэхён здесь и никуда из его рук не денется, Чонгук замедлился. Ладонь легла на его шею, а поцелуй стал нежнее. Трепетнее. Их тела прижимались друг к другу, касались снова и снова, позволяя языкам скользить друг по другу.       Тэхён оторвался первым. Губы были припухшими, дыхание сбивчивым. Он уперся в грудь Чонгука дрожащими пальцами. Глаза его были в слезах.       — Ты с ума сошел… — прошептал он. — Нас убьют. Нас…       Он задыхался. Он вырывался, но руки Чонгука не отпускали. Держали мягко, но крепко.       — Я мечтал об этом, — сказал он глухо. — Все эти дни. Только об этом.       Тэхён зажмурился. Ему было так страшно признаться, что он тоже мечтал. Он вдохнул резко, сорвано, и отступил на полшага, но руки Чонгука все так же держали его. Тепло, крепко.       — Чонгук, мне нужно идти, — выдохнул Тэхён. — Сынхо меня потеряет. Он убьет нас обоих, если что-то поймет.       В груди все еще горели эмоции от поцелуя. На губах оставался вкус Чонгука, вкус желания, от которого он хотел сбежать.       Чонгук не ответил. Только на секунду задержал взгляд, такой острый, такой говорящий, что Тэхёну стало страшно за то, что он в нем видит. Потому что все понимает. Потому что чувствует то же самое.       Чонгук шагнул вперед и, прежде чем Тэхён успел уйти, схватил его за лицо и поцеловал снова. Снова жадно. Глубоко. Целовал с такой яростью, будто все, что накопилось в нем за эти дни, вырвалось наружу. Губы слились, дыхание спуталось, и Тэхён не сопротивлялся. Он впивался в него с той же жаждой, с которой себя за это ненавидел. Мир вокруг померк. Остались только губы Чонгука, его руки, его вздымающаяся грудь.       Он снова отстранился первым. Прикрыл глаза, тяжело дыша, соприкасаясь с ним лбами.       — Чонгук… — прошептал. — Я… не могу…       Чонгук провел пальцем по его щеке.       — Я хочу видеть тебя, — выдохнул он. — Приходи на тренировки. Просто… приходи.       Тэхён покачал головой. Медленно.       — Это опасно. Я боюсь, Чонгук. — И замолчал. Но через секунду, все еще глядя на него снизу вверх, почти виновато добавил: — Я попробую придумать что-нибудь. Я постараюсь.       И, не давая себе времени на передумать, развернулся и выбежал из шатра, бросившись прочь.       Одежда еще хранила запах Чонгука. Губы горели. Мир кружился. А Сынхо уже искал его среди веселой толпы. Тэхён несся к нему со всех ног, протискиваясь через зевак, и, добежав, вжался в его грудь, чувствуя, как заходится от страха сердце. Спрятал в лацканах его пальто пылающие щеки и губы, зацелованные другим.       — Что это с тобой? — Сынхо сжал его талию, но от себя не отстранил.       — Потерялся среди людей, — на выдохе соврал Тэхён. — Прости.       Сынхо хмыкнул, будто услышав не извинение, а глупость. Он провел рукой по спине Тэхёна, потом чуть наклонился и прошептал ему на ухо, слишком близко, слишком интимно, но с той самой холодной насмешкой, от которой Тэхёну хотелось провалиться сквозь землю:       — Надеюсь, ты не пытался от меня сбежать? У меня на тебя сегодня еще большие планы.       И виска коснулись его губы. Тэхён сжал зубы, не ответил. Он боялся, что голос его подведет.       — Пойдем, — сказал Сынхо, отстраняясь и беря за руку. — Еще столько всего нужно посмотреть и со столькими людьми пообщаться.       Они снова пошли вдоль рядов. Шум, свет, смех, ароматы – все вокруг снова ворвалось в его сознание, но ощущалось далеким, ненастоящим. Будто он смотрел на ярмарку из-за толстого мутного стекла. Все было размыто, а внутри продолжал гореть пожар.       — О, а это случайно не твой старый знакомый? — вдруг сказал Сынхо, чуть сжав пальцы на его руке. — Какая встреча, надо же.       Тэхён поднял глаза.       Чонгук стоял у прилавка с инструментами – охотничьи ножи, пилы, точильные камни. Он держал в руках один из ножей, рассматривая его, но, услышав голос, обернулся. Лицо его не дрогнуло. Он спокойно посмотрел на них, будто ничего не произошло. Как будто они и впрямь были обычными знакомыми.       Сынхо кивнул, полуулыбка скользнула по его лицу:       — Кто это у нас? Лучший каюр Нома? Рад встрече, — елейно проговорил Сынхо.       — Многоуважаемый заместитель мэра, — в такт ему ответил Чонгук. — Тоже весьма рад.       — Закупаешься?       Чонгук кивнул:       — Вроде того. Пытаюсь найти нож. Скоро зима. Хороший инструмент никогда лишним не будет.       Сынхо слегка склонил голову:       — Это правда. Говорят, у тебя не только псы теперь. Волк, верно?       Тэхён чуть дернулся, но удержал себя. Сердце стучало где-то в горле.       Чонгук не отвел взгляда:       — Полуволк, если быть точнее.       — Хлопотная зверюга.       Чонгук пожал плечами.       — Люблю сложности.       Сынхо усмехнулся, прищурившись:       — Это я уже понял.       Молчание повисло между ними. Не неловкое – скорее, опасное. Как тишина перед тем, как лед пойдет трещиной. Тэхёну казалось, что его вот-вот затянет под этот самый лед и он больше не сможет выкарабкаться.       — Что ж. Приятно было повидаться. Удачи с волком. И ножом.       — Спасибо, — ответил Чонгук. — И вам хорошего дня.       Сынхо развернулся, увлекая Тэхёна за собой. Он попытался обернуться, хотя бы на секунду взглянуть на Чонгука, но у самого уха раздался голос:       — Что, дорогой, даже не поздоровался с другом? Забыл о манерах?

***

      Сокджин шел рядом с мужем, сдержанно улыбаясь горожанам, здоровающимся с их семьей. По другую сторону от Джина – Чимин, улыбающийся, отдохнувший, говорящий вполголоса. Рядом с ним шагал Хосок. Он был весь в Чимине: то трогал его за локоть, то показывал на какие-то безделушки, пытался ненавязчиво взять за руку. Мельком они успели заметить Чонгука. Тот стоял немного в отдалении, беседуя с каким-то знакомым, и помахал, тоже их увидев. У Намджуна на руках сидел Еджун: он уткнулся ему в плечо – уже начинал клевать носом, несмотря на всю яркость и шум. Ему уже наскучили сладости, лошадки, барабаны. Он просто хотел домой. И Джин вдруг понял, что тоже хотел бы оказаться в тишине. В доме, на кухне, где потрескивает печь. Подальше от всей этой фальшивой радости.       — Глянь, — тихо сказал Намджун, чуть кивнув в сторону.       Джин посмотрел: Чимин и Хосок остановились у прилавка с деревянными игрушками. Хосок, чуть возвышаясь, стоял слишком близко, так, что плечо Чимина касалось его груди, и смотрел влюбленно, неотрывно, пока тот перебирал все, что было на продаже.       — Угу, — отозвался Джин, выдавив короткую улыбку.       — Не сегодня завтра придет свататься.       Джин печально покачал головой. Жаль, что из этого ничего не выйдет. Останется Хосок ни с чем, если их сын не перестанет воротить носом.       Толпа тонула в приближающихся сумерках, наполняясь светом зажигающихся один за другим фонарей. Золотые гирлянды искрились над лавками, ветер носил в воздухе запах гвоздики и корицы. Кто-то продавал платки ручной работы, кто-то предлагал заговор от несчастной любви. Все сверкало, переливалось. А внутри Джина было тускло. Сердце стучало размеренно, но тревожно. Как перед казнью.       Он не мог расслабиться. Ни на секунду. Потому что Сынхо тоже был где-то здесь. Ему не нужно было его видеть – он и так это знал. Знал, что тот уже успел обойти пол-ярмарки, пожать нужные руки, сказать нужные фразы. Улыбнуться так, как улыбается человек, который уверен, что выиграет. Что весь мир у него в кармане.       Сегодня вечером Намджун должен был выйти на сцену. Официально. С речью, с обращением к народу. Он объявит, что идет на второй срок. Что он не отступает. Что у Нома есть будущее. Попросит поддержать его на предстоящих выборах.       И Джин знал, что в ту же секунду, когда муж выйдет на сцену, Сынхо окончательно сорвет с себя маску. Начнет действовать. Теперь уже не словами. Он угрожал. С их встречи прошли недели, а Джин ничего не сделал. Не выполнил свою часть соглашения.       Он сжал пальцы Намджуна так крепко, что тот тут же обратил на него внимание.       — Все хорошо?       — Да, — отозвался он, поднимая взгляд и снова улыбаясь. — Просто слишком людно. Я устал.              Намджун кивнул. Он верил. Всегда верил. И это было самым ужасным.       — Скоро выступление, и потом можем отправиться домой. — Он остановился и наклонился к нему, чтобы поцеловать. Еджун недовольно засопел, отворачиваясь.              Намджун окликнул Чимина:       — Возьмешь Еджуна, пока я выступаю? Папа устал.       — Конечно, без проблем, — согласился он. — Мы отойдем к той палатке.       Чимин перехватил Еджуна с рук Намджуна, проворчав, что тот мог бы и ногами ходить – тяжелый уже.       — Давай я, — предложил Хосок и легко подхватил мальчишку.       — Не уходите далеко, — попросил Джин.       — Не волнуйтесь, — бросил Хосок. — Мы на виду.       Чимин обернулся, улыбнулся им. Джин кивнул в ответ коротко, рассеянно.       Они с Намджуном медленно продвигались к сцене, где собирался народ. Горели фонари, кто-то расправлял тканевый баннер с эмблемой Аляски, около сцены раздавались последние указания: «Где микрофон?», «Пожалуйста, не заслоняйте проход», «Где мэр?». Вокруг суетились помощники: кто-то нес коробку с записками от горожан, кто-то устанавливал ящик для пожертвований.       — Волнуешься? — тихо спросил Джин, глядя, как Намджун выпрямляется, поправляет воротник.       — Нет, — ответил тот, не раздумывая. — Я делал это много раз. — Он улыбнулся с различимой грустью. — Вижу тебя в толпе и понимаю, ради кого я выхожу.       Джин накрыл его руку своей и тут же отнял. Потому что сзади вдруг раздался голос:       — Какая красивая пара. Добрый вечер.       Он узнал этот голос еще до того, как обернулся. Что-то ледяное прошлось по позвоночнику.       Сынхо стоял в паре шагов. В своем дорогом пальто, безукоризненно причесанный, с той самой хищной полуулыбкой, в которой сквозило что угодно, только не доброжелательность. Рядом с ним Тэхён казался хрупким и почти прозрачным. В тонких перчатках, с застегнутым на все пуговицы воротом и прячущий взгляд. Он не смотрел в лицо ни одному из них. Только чуть склонил голову в знак приветствия.       — Тэхён, — кивнул ему Джин и улыбнулся совершенно искренне. Ему всегда нравился этот мальчик. И ему всегда было бесконечно больно за его судьбу. — Рад тебя видеть. Ты прекрасно выглядишь.       Тэхён на мгновение поднял взгляд. В уголках губ дрогнула улыбка. Вежливая, благодарная. Но глаза... глаза были слишком печальными. И сердце Джина сжалось.       — Спасибо, мистер Ким, — отозвался он тихо, и Сынхо слегка подтолкнул его вперед, приобняв за плечи. Жест выглядел заботливо, но пальцы легли на тело чуть крепче, чем надо, и это не утаилось от взгляда Сокджина.       Намджун не заметил. Он сам в это время сжимал руку Джина так, что болели кости.       — Как вам праздник? Кажется, вышло неплохо. Людям весело.       — Превосходно, как и всегда, — отозвался тот с напускной учтивостью. — Полагаю, сегодня нас ждет речь мэра?       — Да. Я ведь обещал.       — Похвально, — хмыкнул Сынхо. — А где же ваши дети? Неужели пропускают все веселье?       Джина начало мелко потряхивать. Ведь Сынхо спрашивал не из беспокойства и даже не из любопытства. Он делал это, чтобы напомнить Джину о его положении.       — О, нет, они где-то здесь. Такое они бы точно не пропустили.       И каких же усилий стоило ему не повестись на его провокацию, на его попытку вывести Джина из равновесия. Вместо этого он смотрел на Тэхёна. Просто смотрел и не мог отвести взгляда. В том, как стоял этот мальчик – уже не мальчик даже, юноша, – было что-то невыносимо знакомое.       И в груди защемило.       — Все хорошо? — вдруг спросил он, не думая.       Тэхён моргнул. Губы его сначала лишь немо приоткрылись, но затем он ответил, так тихо, что было едва слышно:       — Конечно.       Издалека раздался чей-то голос, позвавший мэра на сцену. Намджун обернулся.       — Прошу меня извинить, — сказал он. — Пора начинать.       Он посмотрел на Джина так странно, что его накрыло очередной волной паники и тревоги. Затем, кивнув, направился к сцене. Джин остался позади. А рядом, в нескольких шагах от него, стоял Сынхо, приобняв Тэхёна за плечи.       Намджун поднялся на сцену и площадь мгновенно притихла. Ветер дрожал в подвешенных над толпой фонариках, из лавок продолжал тянуться аромат пирогов, но никто больше не отвлекался. Все смотрели только на него. Взрослые, дети, старики – все. Кто-то успел выкрикнуть его имя, кто-то захлопал, и вскоре хлопки, свист и восклицания слились в приветственный шум. Намджун стоял в центре сцены – высокий, собранный, как всегда спокойный и уверенный. Темное пальто, застегнутое до самого горла, подчеркивало строгость, а легкий прищур придавал лицу сосредоточенность. Джин отсчитывал последние секунды своего семейного счастья.       Намджун поднял ладонь, прося тишины, и она тут же воцарилась.       — Добрый вечер, Ном. Спасибо, что вы сегодня здесь. Что, несмотря на холод, на дела, на усталость, вы пришли. Сегодня не просто праздник. Это день, когда мы из года в год собираемся вместе, когда мы смотрим друг на друга и понимаем: мы не одни.       Он говорил просто, без заученных пафосных оборотов. Его голос, немного хриплый, был родным и настоящим. Таким привычным Джину. Только сегодня он не успокаивал. Он подводил его к истерике.       — Мы прожили еще один непростой год. Мы теряли и боролись. Мы спасали, мы строили, мы хоронили. Мы пытались жить. Не потому, что у нас было все для этого. А потому, что мы – город, который не сдается. Потому, что мы – люди, которые умеют стоять друг за друга. Не благодаря власти. Благодаря вам. Вашей вере. Вашей любви. Вашим трудолюбивым рукам.       Он сделал паузу. Люди слушали в полной тишине. Джин тоже слушал. Пальцы в карманах пальто сжались в кулаки.       — В прошлом году я пообещал вам, что, пока я стою во главе этого города, я сделаю все возможное, чтобы он продолжал стоять. И я сдержал обещание. Но одного года мало, чтобы залечить старые раны. Мало, чтобы построить будущее. Нам нужно время. Нужна опора. И потому я хочу сказать это вслух – ясно, открыто, при всех. — Он сделал шаг вперед и посмотрел прямо в толпу. — Я не ухожу. Я не сдаюсь. Официально заявляю: я выдвигаю свою кандидатуру на второй срок.       Гробовая тишина длилась одно-единственное мгновение. А потом толпа взорвалась. Начала хлопать, скандировать имя мэра. Люди поднимали руки, аплодировали, бросали в воздух шляпы и перчатки.       Джин же стоял, словно в вакууме. Вокруг все кричало, горело, сверкало, но он будто ничего не слышал. Потому что в груди его поднималась паника.       Он почувствовал. Повернул голову медленно, опасливо.       Сынхо смотрел на него.       Он не аплодировал. Не улыбался. Только смотрел. И с той самой медленной, ленивой небрежностью, которую Джин узнал бы даже с закрытыми глазами, приподнял одну бровь.       И в этом молчаливом движении было все. Обещание. Угроза.       Холод пробежал по позвоночнику. Джин стоял, не двигаясь. Его ладони вспотели. Грудь сдавило. И все, чего он сейчас хотел – это броситься к Намджуну, сделать хоть что-нибудь, чтобы все исправить. Но было поздно.