Ном

      Зима подступила к Ному, казалось, ожидаемо, но все равно внезапно. Октябрь лишь успел начаться. Еще несколько дней назад на улицах хлюпала под ногами мокрая грязь, пробивались последние потемневшие листья, а теперь все вдруг начало покрываться белым. Ночами били заморозки. Небо висело низко, как давящая плита, и солнце даже не пыталось пробиться сквозь мутную пелену облаков. День стал совсем коротким, почти как полярная ночь. Он начинался ближе к полудню, но уже после обеда сходил на нет. Постепенно Ном замирал. Погружался в спячку.       Джин стоял у окна, и пальцы его чуть заметно дрожали, когда он касался стекла. Оно было ледяным, запотевшим, и рисунок от подушечек на мгновение оставался на нем, прежде чем исчезнуть, смешавшись с конденсатом. За стеклом кружились крупные хлопья. Мягкие, пушистые, они сыпались беззвучно, но Джину казалось, что он слышит даже их. Они не успокаивали. Он не мог от этого избавиться. Не мог отогнать мысли. Они впитались в него: тяжелые, вязкие, такие, что от них болела голова и болезненно опускались веки. Он не мог выбросить образ Сынхо из своих мыслей. Никак не получалось стереть из памяти тот самый взгляд. Угрожающий. Испепеляющий.       Каждое утро после городской ярмарки Джин просыпался с ощущением, что земля под ним идет трещинами. Он бесцельно бродил по дому, пытаясь унять тревогу в груди, перебирал волосы младшего сына, улыбался Чимину, смотрел, как Намджун собирается на работу, и каждая вымученная улыбка казалась ему последней. Будто все вот-вот рухнет и смех больше никогда не прозвучит в их доме. Он слишком хорошо знал, на что способны такие, как Сынхо. Он знал, что есть люди, которые никогда не отступают. Это не в их правилах. Они играют грязно. Жестоко. Не гнушаются проходиться тяжелыми ботинками по чужим жизням. Джина судьба с подобными уже, к сожалению, сталкивала.       Он зажмурил глаза, отстранившись от окна. Тишина в доме резала слух. Только Еджун катал деревянный паровоз на полу в гостиной, болтая сам с собой.       Джин не знал, как долго он еще продержится. Сколько еще сможет притворяться, что все хорошо, что они в безопасности, что их дом – надежная крепость, а не хрупкий шалаш, готовый рассыпаться от дуновения ветра. Все внутри него было натянуто непрочной нитью. И с каждым новым днем эта нитка становилась все тоньше. Грозилась порваться. С каждым новым днем приближение беды ощущалось все явственнее.       Джин медленно вздохнул и положил ладонь на грудь, туда, где билось сердце. Оно не слушалось. Оно жило в страхе и тревоге, что его тихое семейное счастье вот-вот разрушится.       Бессмысленно стерев ладонью напряжение с лица, Джин отвернулся от окна и занялся делами. На кухне всегда было проще отвлечь себя чем-то, что можно делать монотонно, не боясь ошибиться: переставлять банки, протирать стол, наводить порядок в шкафчиках, собирать полотенца в стирку. Он взялся за посуду – теплая мыльная вода приятно грела пальцы, и это ощущение немного усмиряло мысли. В умывальнике журчала вода, за окном мягко шуршал снег, и на несколько минут Джин позволил себе раствориться в этих простых звуках.       Но стоило ему чуть-чуть расслабить плечи, как в кухню влетел Еджун. Он сиял, раскрасневшийся, шелестя по полу шерстяными носками.       — Пап! — позвал он, оббежав стол и забравшись на один из стульев напротив Джина. — Ты обещал погулять.       — Да, родной, помню, — мягко сказал он, вытирая руки о полотенце и тепло глядя на младшего сына. — Я только вот тут закончу, и сразу пойдем.       — Там снег. Я хочу первым оставить следы! Можно я пойду сейчас? Джин слабо улыбнулся. Он подался вперед и погладил Еджуна по голове.       — Ты можешь выйти на крыльцо и подождать меня там. Я быстро домою посуду и выйду к тебе.       — Ура! — взвизгнул Еджун, уже собираясь спрыгнуть со стула, как Джин поймал его за рукав кофты.       — Надень теплые штаны и свитер. Я помогу тебе потом застегнуть пихору.       — Ладно! — довольно кивнул Еджун, сползая со стула и выбегая в коридор. Джин слышал, как он шумно топает по деревянной лестнице, ведущей наверх.       Он прислушался к звукам со второго этажа. Еджун явно копошился у себя в комнате, что-то напевал себе под нос, открывал и закрывал шкафчики, с глухим хлопком опрокинул на пол корзину с игрушками. Джин улыбнулся, покачав головой, и продолжил мыть посуду. На кухне было тепло от печи, на которой грелась вода. В умывальнике она быстро остывала, но Джин не спешил, только подливал еще немного горячей. Он ловил каждую секунду этого еле уловимого спокойствия, стараясь сохранить его в себе как можно дольше. Быть в напряжении круглые сутки просто невыносимо.       Еджун спустился вниз. Он уже натянул на себя толстый свитер и теперь пытался вдеть ноги в теплые штаны, подпрыгивая на месте. Щеки его горели, глаза блестели от нетерпения. Джин насухо вытер руки, подошел, опустился на колено и помог ему справиться. Натянул штаны повыше, поправил кофту на груди, расправил ворот.       — Ну вот, теперь похож на нормального мальчишку, — пригладил он сыну волосы.       Еджун попытался увернуться:        — Я сам!       — Конечно, конечно, — с усмешкой сказал Джин, протянул ему теплую зимнюю парку с мехом внутри и терпеливо подождал, пока Еджун сунет руки в рукава. Сам застегнул ему пуговицы, надел на него вязаную шапку с помпоном и сверху натянул капюшон, чтобы снег не задувал в уши.       — Ну все! — Начал нетерпеливо пружинить Еджун. — Шарф! — сказал Джин строго. Еджун нахмурился, но подчинился. Джин намотал шарф вокруг его шеи, завязав его поплотнее, снова поправил капюшон и, наконец, вздохнул. — Вот теперь можешь идти. Я скоро выйду.       Джин открыл дверь, и поток холодного воздуха ворвался в дом, обдав лицо и голые щиколотки. Еджун, не теряя ни секунды, выскочил наружу, оставив на припорошенном крыльце маленькие свежие следы. Джин проводил его взглядом и улыбнулся. Он покачал головой, наблюдая, как сын наклоняется, чтобы слепить снежок из совсем не липкого, рыхлого снега, как поднимает голову и ловит ртом снежинки.       Прикрыв за собой дверь, Джин вернулся на кухню. На секунду подошел к окну и отодвинул занавеску. Еджун спустился с крыльца вниз, пробежался мимо дома, оставляя новые следы, и вновь вбежал на крыльцо.       Сокджин домыл посуду, слил воду, протер умывальник от пены и оглядел чистую кухню. Осталось только одеться потеплее. Он собирался выйти к Еджуну, взять его за руку, пройтись с ним немного, может быть, даже дойти до берега и посмотреть, как торопливо тонут в воде снежинки.       Запахнув на себе пальто и застегнув на все пуговицы, Джин надел шапку, натянул перчатки, чувствуя, как привычная рутина медленно отдаляет его от собственных тревожных мыслей. Он толкнул дверь и ступил на крыльцо. Холодный воздух коснулся лица, оседая снежинками на ресницах. Он подтянул ворот пальто повыше и оглянулся.       Еджуна ни на крыльце, ни во дворе не было.       Джин спустился с крыльца, обвел двор глазами. Посмотрел на землю. Следы маленьких ботинок разбегались в разные стороны, но нигде не было видно самого ребенка. Сокджин зашагал в сторону заднего двора, хмурясь и оглядываясь по сторонам.       — Еджун? — позвал он, думая, что сын, возможно, забежал за дом, прячется или играет. — Еджун, ты где?       Тишина. Только снег поскрипывал под ногами, да слышалось его собственное дыхание, клубами пара вырывавшееся из чуть приоткрытых губ.       Он обошел вокруг дома, но сына нигде не было.       — Еджун! — В груди начала подниматься паника. Голос задрожал. — Еджун, иди сюда немедленно!       Он выпрямился, чувствуя, как по телу пробегает первая волна страха. Куда он подевался? Только что ведь был здесь. Джин видел его через окно. Куда он мог исчезнуть за несколько минут?       Джин шагнул на заметенную снегом дорогу, посмотрел влево, вправо. В висках звенело. В какую сторону ему бежать? Перед глазами плыло. Все сливалось в одну белую массу.       Он бросился вдоль дома наугад – направо, пытаясь взглядом рассмотреть следы чужой обуви на снегу. Их было слишком много, они путались, расходились, сбивались. Он не мог разобрать, принадлежали ли какие-то из них его сыну.       — Еджун! — закричал он громче, чувствуя, как срывается голос и как сильно начинает колотить изнутри.       Вновь тишина. Снег продолжал падать с неба, поглощая звуки, делая мир глухим. Джин чувствовал, как дрожат пальцы в перчатках. В груди тяжело грохотало сердце, предательски сбивалось дыхание. К горлу подступила истерика.       Он обернулся назад – может, Еджун вернулся к дому? Нет. Крыльцо пустое. Он сжал кулаки, чтобы остановить в них дрожь, снова сделал шаг вперед, озираясь по сторонам.       Снова позвал, громко, отчаянно:       — Еджун! Еджун!!       Сын не отзывался. Еджуна нигде не было видно. Джин на секунду закрыл лицо руками, чувствуя, как грудь сжимается.       Что ему делать? Куда бежать? К Намджуну? Но если Еджун где-то здесь, вернется и не застанет его? Но если нет?..       Ознобом прошибла страшная мысль: что, если это месть? Неужели это Сынхо?.. А если не месть, то способ воздействия?       Джина парализовало страхом. Он застыл посреди улицы, боясь, что его колени вот-вот подкосятся. Он не мог представить себе подобного даже в своем худшем кошмаре. Глаза щипало от слез. Он судорожно думал, что ему делать, но от ужаса едва ли соображал.       — Господи, Еджун… где ты… — прошептал он, чувствуя, что ноги держат его с трудом. Позади послышался голос:       — Мистер Ким!       Джин дернулся и обернулся.       Выдохнул. Прикрыл на секунду веки, выравнивая дыхание.       С противоположной стороны улицы шел Хосок, держа за руку улыбающегося Еджуна. Тот подпрыгивал через каждый шаг и вовсе не думал о том, что только что сделал с сердцем Джина.       Он бросился прямиком к ним. В ушах стоял несмолкаемый гул. Он упал на колени в грязный снег, обхватил сына руками, вжимая его в грудь, так крепко, что тот скуксился и попытался выбраться из родительских объятий. Джин прижался щекой к его макушке, ощутил мягкий запах мыла и снега на шерсти шапки и только тогда понял, что дрожит всем телом.       — Пап, ну пусти! — запрокинув голову, ерзал в его руках Еджун.       — Он увидел горностая, — с улыбкой и легким укором сказал Хосок, подойдя ближе.       — Он был такой хорошенький! — оживился еще больше Еджун. — Белый-белый, с хвостиком! Такой маленький! Вот такой, пап!       Джин сглотнул ком в горле, выдохнул неровно, не в силах разомкнуть объятия и отпустить сына. В голове еще шумел страх. Он поднял глаза на Хосока и выдавил:       — Спасибо… Спасибо, что привел его.       — Все в порядке, мистер Ким. Я шел в мэрию и случайно его увидел. Он пытался достать горностая из-под веранды дома на соседней улице, — посмеялся Хосок и посмотрел на Еджуна. — А ты больше не убегай от папы. Ты напугал его.       — Я не пугал, — сморщился Еджун, и Джин, ослабив объятия, только тогда заметил, что вся одежда сына была влажной и грязной от снега. — Я был вот тут, рядом!       Еджун закрутился на месте, показывая, куда он убежал, но Джин едва ли слушал. Он тяжело поднялся с коленей и сжал ладошку сына. Сердце никак не приходило в себя, дыхание не успокаивалось. Он выдавил для Хосока натянутую улыбку, еле сдерживая дрожь:       — Спасибо тебе еще раз. Я… Мы пойдем домой. На сегодня прогулки для него закончились.       — Конечно, — понимающе кивнул Хосок. — Увидимся.       — Пока, Хосок, — пробормотал Еджун, глядя на того снизу вверх, и помахал ему рукой.       Джин, не отпуская руку сына, развернулся и быстрым шагом повел его домой, сжимая ладошку сильнее, чем требовалось. Практически тащил его за собой. На смену страху пришла злость. Хотелось выпороть Еджуна ремнем, чтобы больше и не помыслил сбегать, доводя его до нервного срыва.       Еджун сперва шагал молча, переходя на бег, чтобы за ним поспевать, но стоило только подойти к дому, начал канючить:       — Ну пап, пап, ну пожалуйста! Еще хоть чуть-чуть! Я больше не убегу! Обещаю! На крыльце давай поиграем. Давай?       — Еджун. — Голос Джина дрогнул, но он постарался, чтобы тот звучал твердо и безапелляционно. — Домой. Сейчас же. Еджун надулся, обиженно зашмыгал носом и, едва они переступили порог, сбросил с ног ботинки, небрежно кинул шапку на пол и с демонстративным видом пошлепал наверх. Джин медленно закрыл за ними дверь, привалился к ней спиной и сполз вниз. Его всего трясло. Горло все еще сдавливал ком, глаза горели от слез. Он сжал пальцы в кулаки, вдавливая их в виски, пытаясь унять подступающие рыдания. Из груди вырвался рваный, хриплый всхлип. Он бессильно осел на пол, чувствуя, как рассыпается словно треснувшая ваза. Он не мог больше держаться. Этот страх сжигал его изнутри. И не было никого, с кем он мог этим страхом поделиться.

***

      Дни тянулись вязко, и каждый из них для Чимина был как отдельная маленькая битва. После того вечера, когда они с Юнги впервые откровенно поговорили, когда Чимин во всем признался, он думал, что что-то изменится.       Но ничего не изменилось. Ничего не сдвинулось с мертвой точки. Почти.       Юнги стал держать дистанцию еще жестче. Он говорил с ним сухо, по делу, одергивал руку, когда Чимин задерживал пальцы на его запястье. Он больше не болтал с ним, не спрашивал, устал ли он, не смотрел лишний раз в глаза. И хотя голос его оставался ровным, а взгляд – отсутствующим, Чимин чувствовал: это только видимость. Это защита, слишком тонкая, чтобы быть надежной. Юнги создает иллюзию и думает, что Чимин на это поведется. Но только Чимин видел и другое. Его жадные взгляды, когда Юнги думал, что Чимин не замечает. Когда он записывал что-то в журнал, когда расставлял ампулы по местам, когда наводил порядок, мыча себе под нос незатейливую мелодию.       А Чимин, всякий раз проходя мимо, улыбался чуть шире, чем требовалось. Прикасался чуть дольше, чем нужно.       Он не отступал. Не собирался сдаваться.       С каждым днем ему казалось, что напряжение в воздухе становится плотнее. Больница была его маленькой сценой, его полем боя, где он, играя роль наивного помощника, отчаянно добивался главного – он жаждал увидеть, как дрогнет в глазах Юнги то самое чувство, которое тот изо всех сил старался задавить. Как треснет его броня и он сдастся. Как Юнги станет его. Он так сильно об этом мечтал.       Чимин видел, как тот напрягается, когда он смеется. Как замирает, когда он слишком близко наклоняется к нему через стол, чтобы взять бумаги. Как выдыхает медленнее, когда их руки случайно соприкасаются. Он все это замечал. И распалялся еще больше.       Эти дни тянулись один за другим. В больнице все шло своим чередом: пациенты, лекарства, бумаги, запах антисептика. Но внутри Чимина все гудело и трепетало, каждую ночь не давая уснуть. Он знал, чувствовал, что вот-вот. Юнги не выдержит. Сдастся. И тогда он уже не отпустит.       Очередной завершающийся рабочий вечер окутывал больницу сумраком, за прошедшие месяцы ставшим для Чимина уютным и привычным. В здании все стихло. Последние пациенты давно ушли, двери были заперты, свет потушен почти во всех помещениях. Чимин стоял у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу и оперевшись на подоконник локтями. Смотрел на тяжелое мрачно-серое небо, на одинокие только зажженные фонари, на пустую улицу, заметаемую вихрями снега.       Он чуть улыбнулся и сказал тихо:       — Снегопад усилился.       За спиной послышался глухой шелест бумаги.       — Тогда тебе лучше поспешить домой, — сухо отозвался Юнги.       Чимин обернулся через плечо, успев уловить, как стремительно Юнги отвел взгляд от его фигуры. Он сидел за столом, склонившись над бумагами, но пальцы его были нервно сжаты. Чимин оттолкнулся от подоконника и направился прямо к нему.       Чем больше проходило времени, тем Чимин становился нетерпеливее и решительнее. Он понимал, что провоцирует. Он делал это намеренно. Юнги не стал отрицать, что желает его, и от осознания этого факта Чимин больше совсем не ощущал тормозов. Провокации становились все откровеннее и очевиднее, хотя казалось бы, куда больше. Но Чимину все еще было мало. Юнги был нужен ему целиком. Его необъяснимо тянуло к нему, и он знал, что не успокоится, пока Юнги не ответит ему взаимностью. А он обязательно ответит, когда отпустит свои страхи и признается сам себе в том, что все уже случилось. Они оба уже погрязли друг в друге. Отпираться нет смысла. Лучше поддаться этому и просто наслаждаться.       Он сделал несколько шагов, подошел ближе, так, чтобы чувствовать исходящее от Юнги тепло. Обошел сзади, положил ладони на его плечи и мягко по ним провел, ощутив, как они напряглись под его касаниями.       — Юнги, — негромко заговорил он. — Ты правда хочешь, чтобы я ушел?       Юнги продолжал смотреть в бумаги. Словно ничего не происходит.       — Ты ведь собирался. Ступай, пока город совсем не замело.       — Пускай. Ты же знаешь, что я не против задержаться. — Чимин склонился вперед, почти коснувшись затылка Юнги грудью. — Особенно если рядом с тобой.       Юнги напрягся сильнее.       — Чимин… — начал он, поставив ручку в чернильницу, но договорить не успел.       Чимин наклонился еще и медленно стал опускать ладони ниже, проводя ими по грудной клетке вниз и снова вверх. Чувствовал, как высоко она вздымалась под его касаниями. Подавшись еще немного вперед, Чимин провел кончиком носа по горячей шее Юнги, а затем прижался к ней губами. Юнги вздрогнул.       — Ты весь горишь, знаешь? — шепнул он ему на ухо. — Стараешься быть равнодушным, а сердце бьется так, что я его слышу.       — Чимин, хватит. — Юнги дернулся под его напором, попытавшись увернуться от прикосновений. — Ты играешь с огнем. Прекращай это.       — Но ты сам дал мне спички. — Чимин улыбнулся, оставляя еще несколько влажных поцелуев на его шее. — Я всего лишь хочу, чтобы ты перестал себя сдерживать.       Юнги резко поднялся, скинув с плеч его руки и с грохотом отодвинув кресло. Развернулся, вперив взгляд прямо в Чимина. Лицо его было напряженным, губы плотно сжаты, глаза недобро блестели.       — Ты не знаешь, во что лезешь. Почему ты никак это не поймешь?       — Зато ты знаешь, — почти мурлыкнул Чимин, снова сделав к нему шаг, почти касаясь его грудью. — И знаешь, что я хочу. И знаешь, что хочешь тоже. Просто поцелуй меня, и ты поймешь, что Вселенная из-за этого не перестанет существовать. Море не выйдет из берегов. Небо не упадет на землю. Просто сделай это. Ты же видишь, что я и так уже твой. Мир на мгновение замер для Чимина. Он слышал лишь собственное сбивчивое дыхание и стук пульса в висках. Чувствовал страх. Боялся, что его снова отвергнут. Боялся, что его сердце разобьют, что он почувствует себя ненужным.       Но Юнги вдруг сорвался.       Его ладони легли на талию Чимина. Жестко, резко притянули к себе. Задыхаясь, он прижался к его губам, целуя со всей жадностью и страстью, о которой Чимин даже не подозревал. Юнги, напирая грубым поцелуем, вжал его в край стола, и тот скрипнул. Бумаги соскользнули на пол. Лампа, стоящая на столе, качнулась, бросив на стены колеблющиеся тени.       Секунда, и Чимин уже сидел на столе, а поцелуй все не прекращался. Губы Юнги неумолимо терзали его собственные, будто изголодавшись по чужому теплу, дорвавшись. И Чимин таял, плавился под этим напором, о котором так мечтал. Как сильно он желал, чтобы Юнги, наконец, перестал выстраивать между ними стену, перестал делать вид, будто он ему совершенно безразличен. Ведь это не так. И теперь Чимин мог чувствовать, что не ошибался. Не ошибался все это время.       Руки Чимина обвили Юнги за шею, прильнув еще сильнее. Крепкие ладони, сжимающие его талию, ощущались умопомрачительно. Целовать Юнги было восхитительно. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного, ничего даже отдаленно похожего. Он и не думал, что целовать кого-то может быть так прекрасно, что все эти поцелуи в романах вовсе не переоценены, как убеждал его иногда Тэхён. Казалось, что Чимин от счастья сходит с ума.       Юнги хотел разорвать поцелуй, будто одумавшись, но он вцепился в его рубашку пальцами:       — Еще, еще, пожалуйста, — как в бреду просил запыхавшийся Чимин.       Они встретились взглядами. Тяжелыми, темными, по которым и так все было понятно. Они оба обезумели.       Юнги толкнул Чимина на стол. Подтянул его бедра. Заставил упереться локтями. Пальцы потянулись к его ширинке, принимаясь ее расстегивать. Чимин не знал, куда смотреть: на пальцы, расправлявшиеся с его брюками, или на лицо, которое совсем не узнавал, но которое до безумия ему нравилось. Юнги был охвачен страстью. Так же, как и он.       Чимин невольно начал дрожать, когда брюки, в которых он работал и которые все еще не переодел, заскользили по бедрам вниз. Юнги на мгновение приподнял его, а уже в следующую секунду он почувствовал прохладную поверхность стола обнаженными ягодицами. Юнги, обхватив его ноги под коленями и разведя их, прижался губами ко внутренней стороне его бедра, оставляя на ней маленькие чувственные поцелуи. Сердце трепыхалось как ненормальное. Щеки пылали от стыда и желания. Рубашка задралась на животе. Чимин был практически полностью обнаженным перед Юнги, и от осознания этого его трясло.       Юнги продолжал целовать, продолжал держать его дрожащие от ощущений и эмоций ноги. Губы прихватывали нежную кожу, язык оставлял влажные дорожки, поднимаясь все выше, пока не коснулся прямо между его ягодиц. Чимин тихо застонал, почувствовав, как между ними стало влажно. Как приятно ощущался язык Юнги, ласкающий его так откровенно, так желанно. Влажные звуки, c которыми он вылизывал, сводили с ума, доводили до состояния беспамятства. Чимин извивался в его руках, но Юнги держал крепко, даря ему первую в жизни близость.       Чимин с громким вымученным стоном излился себе на живот, когда Юнги, последний раз лизнув по мокрому, заласканному отверстию, провел языком от промежности и до чувствительной головки его члена. У Чимина потемнело в глазах. В голове образовался туман. Он чувствовал себя опьяненным, пока тело содрогалось в волнах наслаждения. А затем руки и губы Юнги исчезли.       Он опустился в кресло, тяжело на него смотря. А Чимин так и лежал перед ним на столе, уперевшись в него пятками в шерстяных носках. Раскрытый, с влажными от смазки и слюны ягодицами и испачканным в собственной сперме животом. Смотрел на Юнги заволоченным взглядом, облизывал пересохшие губы и пытался отдышаться, унять в теле дрожь. Но ничего не выходило. Под пристальным вниманием Юнги его колотило лишь сильнее.       — Ступай домой, Чимин, — тихо проговорил Юнги, посмотрев на свои руки.       Чимин проследил за его взглядом. Ладони Юнги подрагивали.       Он опустил голые ноги вниз и присел. Под ягодицами было неприятно мокро. Он сполз со стола и встал на ноги, оказавшись прямо между коленей Юнги.       — Поцелуй меня еще раз, и я пойду, — прошептал Чимин.       Юнги сглотнул. Его губы поджались, и Чимин подумал, что сейчас он снова отстранится, снова станет холодным, но Юнги подался к нему. Ладони прошлись по голым бедрам вверх, собрали полы рубашки, подняв их и обнажив живот. Юнги прикрыл глаза и коснулся живота губами. Оставил несколько поцелуев, пачкая губы в его семени, а затем уперся лбом под его ребра.       — Что ты со мной творишь… — выдохнул он.       Из Чимина вырвалась счастливая улыбка:       — Мне кажется, я тебя люблю. — Он запустил ладонь в волосы Юнги, а потом поднял его лицо другой рукой, чтобы посмотреть в глаза.       Юнги же болезненно свел брови:       — Ты еще совсем ничего не знаешь о любви.       — Так расскажи мне.       Чимин наклонился и вовлек его в осторожный, неумелый поцелуй. Юнги почти не отвечал, лишь позволял целовать себя, но Чимину и этого было достаточно, ведь ладони Юнги все еще покоились на его обнаженном теле.       Возвращаясь домой этим вечером, Чимин совсем не чувствовал холода и снега. Его грели чувства.

***

      Школа опустела раньше, чем обычно. Снег сыпал без устали, закручиваясь в мелких вихрях, заволакивая дороги, засыпая ступени и дорожки. Остро повис вопрос о преждевременном начале каникул. Посовещавшись, приняли решение, что пора закрывать школу на зиму. Еще немного, и добираться до нее для учеников станет слишком сложно. Особенно для самых маленьких. Уроки в итоге отменили, и детей отпустили по домам.       Тэхён, стоя у школьного крыльца, натягивал меховые варежки, пряча от холода пальцы, и ощущал, как волнительно колотится сердце. Он чувствовал себя мальчишкой, который вырвался из клетки, пусть и ненадолго.       Не теряя времени, он пересек школьный двор, уже засыпанный снежными сугробами, и вышел на улицу, стараясь не слишком привлекать к себе внимание. Снег забивался под воротник, холодил щеки, но он шагал бодро, озираясь по сторонам и думая о том, что в это время дома его точно никто не ждет. У Сынхо разгар рабочего дня.       Последнее время муж был странным. Раздраженным. Отстраненным. Он почти не разговаривал с ним, хмуро расхаживал по кабинету, что-то писал, постоянно где-то задерживался. Даже вечерами, когда возвращался домой, не смотрел на Тэхёна с прежней внимательностью. Было в этом что-то тревожное, но в то же время Тэхёну дышалось чуть легче. Что бы ни происходило, Сынхо было не до него. Это ощущалось глотком свободы. Тэхён им пользовался.       Он мчал по улице, кутаясь в пальто, придерживая шапку на голове. Сердце билось все быстрее. Он предвкушал, как увидит Чонгука, как его встретят псы, как можно будет хоть ненадолго выдохнуть и забыть о том, что ждет его дома. Он шел туда, где его любили. Где его ждали.       Снег продолжал падать, ложась на плечи, на ресницы, оседая на варежках. Город замирал, и Тэхён чувствовал, как в груди все сжимается от нетерпения. И от страха. Потому что он не знал, сколько еще это продлится: когда он находит минуты, чтобы побыть с Чонгуком, а потом снова возвращается в клетку. Но сейчас, пока все вокруг скрыто снегом, а Сынхо занят и зол на кого-то другого, он может бежать туда, где ждет тепло. Он почти бежал через знакомые улицы, мимо лавок, мимо занесенных снегом домов, пока не увидел заветное место впереди. Тренировочная площадка, на которой по свежему снегу неслись собаки, тяня за собой нарту с Чонгуком.       Тэхён остановился на секунду, глотая морозный воздух, чувствуя, как дрожат пальцы в варежках. Чонгук поднял голову, увидел его, явно удивленный внезапным приходом. Тэхён, улыбаясь, шагнул вперед.       — Стоять! — скомандовал псам Чонгук, и упряжка замедлилась, пока не остановилась полностью.       Чонгук спрыгнул с нарт и его ноги мягко утонули в свежем снегу. Он снял перчатки и откинул капюшон, отчего темные волосы растрепались. Он быстро провел по ним ладонью и направился прямиком к Тэхёну.       Тэхён торопился к нему, чуть тяжело дыша от быстрого шага. Ладони спрятаны в варежках, плечи – ссутулившиеся от холода. Он ощущал, как горят щеки: не то от мороза, не то от того, что Чонгук смотрел на него так внимательно.       — Пришел, — выдохнул он, и голос его сорвался на короткий, неловкий смешок. Чонгук сделал шаг, потом еще один и оказался совсем близко. Поднял ладонь, теплую, обветренную, и прикоснулся к раскрасневшейся от мороза щеке Тэхёна. — Щеки горят.       Тэхён попытался улыбнуться, но губы дрогнули:       — Я спешил к тебе.       Чонгук, несдержанно заулыбавшись, притянул его к себе за ворот пальто. Он прижался лбом к его лбу, глубоко вздохнул и через секунду накрыл его губы своими.       Поцелуй вышел неловким, смущенным. В нем не было ни спешки, ни страсти – только лишь трепет, почти детский, неуверенный.       Тэхён опустил руки на грудь Чонгука, прижавшись сильнее. Поцелуй длился чуть дольше, чем нужно, и все равно показался слишком коротким. Чонгук отстранился первым, погладив его по холодной щеке.       — Ты дрожишь, — пробормотал он, улыбаясь уголками губ. — Долго шел по сугробам?       Тэхён кивнул, глядя на него снизу вверх, и шепотом ответил:       — Очень хотел тебя увидеть.       — Разве сейчас не должно быть занятий в школе?       — Всех детей распустили по домам из-за надвигающейся пурги. Решили в этом году начать каникулы раньше. Говорят, сегодня после обеда погода станет еще хуже и это затянется не меньше, чем на неделю.       Чонгук вздохнул и коснулся его губами снова. Коротко, несдержанно, так, что Тэхён почувствовал: скучал.       Собаки за их спинами нетерпеливо перебирали лапами, встряхивали головами. Послышался скулеж Скальди.       — Даже не надейся, я тебе его в ближайшее время не отдам. — Чонгук, обернувшись на упряжку, ухмыльнулся, продолжая сжимать Тэхёна в объятьях.       Тэхён только в этот момент заметил, что состав упряжки изменился. Вместо девяти псов их стало десять.       — Эридан! — выпалил Тэхён обескураженно. — Ты поставил Эридана в упряжку!       Чонгук кривовато улыбнулся:       — Уже неделю как. Этот паршивец срывал мне все тренировки.       Выпутавшись из чонгуковых объятий, Тэхён направился прямиком к его псам, принимаясь каждого по очереди трепать за ушами. Особое внимание уделив, конечно, Скальди и неугомонному волчонку, так органично вписавшемуся в упряжку.       — Не знаю, прозвучит ли это глупо, но он словно всегда был среди твоих псов, — сообщил Чонгуку Тэхён, вытерев с морды Эридана налипший снег.       — Мне так не кажется. — Чонгук пожал плечами.       — Ты все еще к нему несправедлив. Ну, он хоть справляется?       — Выносливости и скорости ему не занимать, — подумав, признал Чонгук.       Тэхён заулыбался. Чонгук никогда не любил признавать, что был неправ. Пусть Тэхён и не специалист, но он уверен, что малыш Эридан не просто так с самого начала тянулся к упряжке. У этого волчонка есть потенциал.       — Так ты пришел с псами поиграть? — Голос Чонгука прозвучал обиженно, и Тэхён поспешил выпрямиться и обернуться, чтобы на него посмотреть.       Они стояли друг напротив друга на расстоянии нескольких метров, и Тэхёна вдруг накрыло такой сильной волной нежности, что он, разбежавшись, бросился прямо на Чонгука, повалив того в снег.       Чонгук, не ожидавший такого выпада, оказался под ним, растрепанный, счастливый, задыхающийся от смеха. Его ладони тут же легли на спину Тэхёна, обхватили его и крепко сжали в объятиях.       — Тэ… — только и успел выдохнуть он, прежде чем Тэхён, смеясь, прижался носом к его щеке.       Чонгук провел пальцами по его выбившимся из-под шапки волосам, отряхивая с них снег. Тэхён ловил каждое его движение и, не удержавшись, вновь приник к губам Чонгука. Поцелуй получился несмелым. Тэхён все еще боялся, что не имеет на это права. Не должен давать никаких надежд, тогда как является узником своей же жизни. И Сынхо. Ведь даже в самых смелых мечтах не может себе представить свободы. Возможности принадлежать самому себе. Но он не отстранился. Прикрыл глаза, слабо сжал ладонями куртку Чонгука и поцеловал еще отчаяннее.       — Знаешь… — пробормотал Чонгук, когда их губы все же разомкнулись. — Я каждый раз думаю, что ты опять исчезнешь. Что это все закончится. Что ты больше не придешь.       — Я знаю, — тихо выдохнул Тэхён. — Если бы я мог, я бы не уходил.       Они замолчали. Вокруг шуршал снег; крупные хлопья падали на их волосы, на плечи, на ресницы. Собаки, устав ждать, расселись на снегу.       Чонгук погладил Тэхёна по щеке.       — Ты точно уверен… Точно уверен, что он не знает, где ты?       Тэхён прикусил щеку изнутри. Чонгук смотрел внимательно. Во взгляде плескалось беспокойное море. Он так хотел бы сказать ему правду, что тоже боится, что каждую ночь, засыпая, ждет, что все рухнет. Но он не мог. Приходилось быть осторожным, ведь каждый раз он боролся со страхом, что Чонгук плюнет на все и пойдет к Сынхо. От этой мысли у него скручивало желудок.       — Он… — голос Тэхёна дрогнул, и он на секунду закрыл глаза, прислушиваясь к собственному дыханию. — Слишком занят.       Чонгук нахмурился.       — Занят?       — Да. — Тэхён поднял взгляд. — Политикой. Гонкой за пост. Он злой, раздраженный. Мыслями весь в работе. Ему сейчас не до меня.       Он попытался улыбнуться, но вышло криво.       — Может, самое время что-то с этим сделать? Попросить развод? Уйти от него?       Тэхён тяжело вздохнул: Чонгук не понимает.       — Он не отпустит меня. Ни за что на свете. Я знаю, о чем говорю, Чонгук.       Тот приподнялся на локтях, пристально смотря на Тэхёна.       — Он же тебя не трогает?              — Нет. Конечно, нет.       Чонгук приоткрыл губы, скосив взгляд на его запястья, но промолчал, обняв крепче. Тэхён выдохнул, уткнувшись лицом ему в шею. Они лежали так еще какое-то время, позволив снегу медленно их заметать, но ни один из них не хотел вставать. Задерживаться надолго, даже несмотря на поглощенность мужа собственными делами, Тэхён опасался, и потому каждое мгновение наедине с Чонгуком пытался продлить как можно дольше. Расставаться не хотелось. Не хотелось возвращаться в холодный чуждый дом, где его не согревали изысканной резьбы камины, не согревали дорогие простыни. Грела его лишь только мысль о том, что нужно еще потерпеть и он сможет увидеть Чонгука вновь. То, как между ними все изменилось, и пугало, и вызывало неконтролируемый трепет в груди. Вдруг стали так понятны все те моменты, когда их тянуло друг к другу, а они и не осознавали, что это такое. Были такими глупыми. Юными.       Тэхён ночами размышлял о том, какой была бы его жизнь, если бы он понял это раньше? Изменило бы это хоть что-то? Ему хотелось бы верить, что да, но он сильно сомневался. Когда он остался один, практически на улице, Чонгуку было лишь семнадцать. Они оба были еще детьми. А Сынхо казался единственным правильным вариантом. Жалел ли Тэхён о браке? Еще как. Видел ли другой выход? Нет, у него его не было. Сынхо был его единственным шансом на хоть какое-то будущее. И тогда оно казалось ему неплохим. Только предсказывать будущее он, к сожалению, не умел. Не умеет и сейчас.       Домой Тэхён вернулся затемно, хотя на часах было еще совсем не поздно. Отголоски полярных ночей.       В окнах кабинета Сынхо горел свет.       Тэхён осторожно вошел в дом, тщательно стряхивая снег с плеч и с ботинок. В голове прикидывал оправдания, почему задержался – школа закрывается на зиму, дел невпроворот. Это действительно было так, пусть и немного преувеличенно.       Он скинул пальто, повесил варежки на крючок, тихо вздохнул. В коридоре было пусто. Тускло горела единственная лампа в гостиной. Он поднялся на второй этаж, стараясь ступать неслышно. Надеялся, что Сынхо все так же слишком занят, чтобы смотреть на часы или отвлекаться на вернувшегося Тэхёна.       Из-за приоткрытой двери кабинета доносился приглушенный разговор. Тэхён замер и прислушался. Сынхо был в кабинете не один.       Он не любил подслушивать, но Сынхо обычно не решал дела дома, что уже выглядело странно. Чаще он делал это на рабочем месте или за встречами в подпольных салунах. Слышать рабочие разговоры в доме было непривычно, и что-то в тоне их голосов заставляло напрячься. Тэхён подошел чуть ближе, прижался к стене, стараясь, чтобы половицы не скрипнули под его ногами.       Говорили двое. Один голос он знал: низкий, чуть раздраженный, принадлежавший Сынхо. Второй – незнакомый, хрипловатый.       — ...я же тебе говорил, — расслышал Тэхён голос мужа, — эти выборы не будут чистыми. Намджун слишком уверен в себе. Думает, что весь город у него в кармане. Что люди будут его слушать только потому, что он гладит их по головам.       — Так если ты все это знаешь, чего тянешь? — усмехнулся второй голос. — Ты или играешь, или нет.       — Думаешь, я этого не понимаю? — Сынхо раздраженно поставил что-то на стол, раздался характерный звук сдвигаемой пепельницы. — Но отодвигать таких, как он, сложно. Его любят. Он сильный, он влиятельный. У меня есть, конечно, рычаги давления, и я уже ими пользуюсь, но боюсь, что в конечном счете этого может оказаться недостаточно.       — Не проще ли просто убрать его с дороги? — спокойно сказал второй. — Без лишней возни.       У Тэхёна перехватило дыхание.       Он попятился назад, отпрянув от двери. По позвоночнику пробежал холод. Что значит «убрать с дороги»? Политически? Вынудить покинуть пост? Или… он имел в виду нечто совсем иное?       Тэхён тихо отступал к спальне, стараясь не дышать слишком шумно. Голоса в кабинете продолжали звучать, но Тэхён уже не мог сосредоточиться на словах. В голове стучали мысли – одна страшнее другой. Они спутывались друг с другом, поднимали волну тревоги в груди. Что он должен теперь с этим делать?

***

      Кабинет совещаний в мэрии был теплый, но от атмосферы Хосоку все равно было не по себе. От напряжения холодило кожу. Рабочий день был в своем разгаре.       Он сидел за столом, медленно перебирая бумаги и то и дело косился на мэра. Намджун выглядел мрачно. Пальцы на стопке документов сжаты слишком сильно, плечи напряжены, голос звучал резко, а нижняя челюсть двигалась от гнева. Он явно был на пределе.       — Я хочу услышать четкий ответ, — проговорил он, обведя взглядом собравшихся. — Почему в городе ходят слухи, что мы не готовы к зиме? Почему в лавках панические закупки? Почему в аптеке жалуются на полупустые полки, хотя у нас есть отчеты, что все завезено в срок?       На другом конце стола Сынхо слегка склонил голову, перекатывая в пальцах серебряное перо. Его лицо было спокойным. Почти лениво спокойным. Может, ждал, когда буря стихнет. Наверное, тоже не желал попасть под горячую руку мэра       — Мэр Ким, — осторожно начал Хосок, — я проверял отчеты по складам. Там действительно есть пробелы. Не по продовольствию, а по медикаментам. У нас не доехала часть антисептиков, и неясно, что с противодифтерийной сывороткой. Она вообще доставлена? Ни в одном отчете по поставкам я не нашел информации о ней. Думаю, это стоит перепроверить.       Намджун, резко подняв взгляд, нахмурился:       — Почему я узнаю об этом только сейчас? Почему это всплывает, когда слухи уже расползаются по городу, а не до того, как люди начали паниковать?       В кабинете повисла тишина. Хосок чувствовал, как подрагивают его пальцы. Он уперся взглядом в бумаги, хотя знал, что оправдания тут не помогут. Он просто не перепроверил вовремя, полагаясь на отчеты тех, кто был обязан этим заниматься.       Он мельком глянул на Сынхо. Тот продолжал спокойно сидеть, чуть улыбаясь уголками губ, будто был совершенно непричастен. Хотя финальные списки по закупкам утверждал именно он. Как и всегда.       — Я поеду на склады, — шумно поднялся Намджун. — Проверю, что там и как. Разобраться нужно в ближайшее время. — Он перевел взгляд на Хосока. — Пройдись еще раз по документам.       — Хорошо, — кивнул он в ответ и осторожно уточнил: — Мэрия будет как-то комментировать ситуацию?       — Нет никакой ситуации, — обрубил Намджун. — У нас пока еще все под контролем. Совещание окончено.       Кресло скрипнуло, когда мэр вышел из-за стола и широким шагом направился к двери. Хосок сидел, прокручивая в голове все, что было озвучено на совещании. Сынхо не торопясь собирал свои бумаги.       Хосок, уже собираясь тоже встать и покинуть кабинет, последний раз обвел взглядом стопку отчетов у себя в руках и поднял его на Сынхо:       — Мы же заказали все, что было в требовании доктора Мина? Он знает, что лекарства приехали не все?       Вскинув голову, Сынхо негромко хмыкнул, одарив Хосока снисходительным взглядом:       — Докторишке некогда заниматься больницей, пока он трахает мэрского сына.       Ухмыльнувшись чуть шире, он похлопал его по плечу и направился к выходу.       — Увидимся, — бросил Сынхо напоследок, исчезая за дверью.       В ушах Хосока звенело.

***

      Утро было колючим, морозным, с серебристой изморозью на стеклах и хрустящим снегом под ногами, но Чимин, выбежавший из дома налегке, почти не чувствовал холода. Он мчался по улице, перешагивал через сугробы, не замечая ничего вокруг. Улыбался, предвкушая, как скоро окажется в больнице, снова увидит Юнги, снова почувствует ту непередаваемую дрожь в теле, которая накрывала его каждый раз, когда они оставались вдвоем. После того, что между ними случилось, после того, что Юнги себе позволил с ним сделать, мир будто изменился: взорвался яркими красками и расцвел. Чимин ловил себя на том, что улыбался без причины и даже не пытался скрывать этого.       Толкнув дверь больницы, он влетел внутрь, чуть поскальзываясь на пороге. Тепло ударило в лицо, обдало щеки, но вместе с этим его накрыло странное ощущение: что-то не так. Странно пахло, и не слышно ни звука.       Он замедлился, снял рукавицы, спрятал их в карман пальто и осторожно шагнул вперед. Вокруг стояла тишина. Здесь обычно было не шумно, но слышались хотя бы шаги, шелест бумаги, стук кофейной чашки в ординаторской. Сейчас же – ничего.       Чимин нахмурился. По полу тянулись едва заметные следы – темные, неровные, будто оставленные чем-то мокрым. Чимин замер, чувствуя, как ладони становятся холодными и влажными, несмотря на тепло в помещении. Он сделал еще шаг, внимательно глядя под ноги.       Кровь.       Старые, уже частично подсохшие отпечатки окровавленной подошвы обуви Юнги. Они тянулись от одной из палат к процедурной, затем к ординаторской.       Чимин сглотнул. Он медленно, почти неслышно подошел к двери ординаторской, протянул пальцы к ручке. Вдохнул. Толкнул дверь.       Юнги сидел в своем кресле за письменным столом. Лицо его было мертвенно-бледным, губы – плотно сжаты, глаза – опущены. В его руках покоился младенец, закутанный в одеяльце. Ребенок, совсем крошечный, спал, и Юнги осторожно его покачивал.       Чимин застыл на пороге, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть.       — Юнги… — сорвался с губ Чимина шепот.       Юнги поднял взгляд. Медленно, с заметным усилием, словно только сейчас заметил, что в кабинете кроме него кто-то есть.       Чимин впервые видел Юнги таким: обессиленным, серым, неживым. Его плечи были опущены, а под глазами залегли темные круги. На сброшенном на софу белом халате пятнами темнела засохшая кровь.       — Что?.. Что произошло?       Юнги тихо вздохнул, снова посмотрел на новорожденного в своих руках.       — Омега тот. Умер ночью в родах. Кровотечение открылось.       Охнув, Чимин прижал кончики пальцев к губам.       За несколько месяцев, что он помогал Юнги, еще ни разу при нем никто здесь не умирал. И не рожал. Обычно Юнги ходил к роженикам домой, там же и навещал новорожденных. Чимин не был готов к тому, что все окажется вдруг так близко и так реально.       Он шагнул назад, выходя из ординаторской.       Следом донесся приглушенный голос Юнги:       — Не ходи туда, Чимин.       Но ноги сами вели.       Он прошел по коридору, следуя за цепочкой засохших пятен, которые вели к одной из палат. Пальцы дрогнули, когда он коснулся двери и толкнул ее.       Запах крови ударил в нос сразу. Металлический, тяжелый, застывший в воздухе. На больничной койке под простыней угадывались очертания тела. На полу кровь застыла неровными сгустками. В углу стояло окровавленное ведро.       Чимин стоял, вцепившись пальцами в дверную ручку, и чувствовал, как подкатывает тошнота. Он закрыл глаза. Его зазнобило. Он отступил, осторожно притворив за собой дверь, и вернулся в ординаторскую.       Юнги поднял голову, встретившись с ним взглядом. Осунувшийся, изможденный.       — Не надо было туда ходить, — тихо сказал он.       Чимин подошел ближе, глядя на ребенка. Тот безмятежно спал, еще ни о чем не подозревая. Вздохнув, сдержав эмоции, Чимин отошел. Нужно было держать себя в руках. Юнги нужна была его помощь.       — Надо там все убрать. — Он уже потянулся расстегивать пальто, но Юнги покачал головой.       — Нет. Оставь пока. Нужно принести молоко.       — Молоко? — растерянно переспросил Чимин.       — Он голодный, — кивнул Юнги на младенца. — Я напишу тебе адреса. Сходишь к омегам, что недавно родили. Попросишь сцедить молока. Подержи.       Юнги осторожно протянул ему ребенка. Чимин взял сверток на руки, чувствуя, как сжимается горло. Младенец казался чем-то почти нереальным. Удивительным. Чимин прижал его к себе крепче. На душе стало тошно.       — Хорошо, я схожу, — тихо выдохнул он.       Юнги, найдя нужные адреса в журнале, переписал их на листок, затем пододвинул лист к нему.       — Иди.       Чимин передал ему малыша обратно, не в силах оторвать взгляда от его крошечного личика, выглядывающего из одеялка.       — Что с ним теперь будет? — кивнул он на младенца. — У него ведь, кажется, нет отца.       Юнги, подумав, ответил:       — Надеюсь, дядя заберет его и воспитает хорошим человеком.       Чимин еще на мгновение задержал взгляд на детском личике, прежде чем засобираться. Он поспешно застегнул пальто, натянул варежки и выбежал из больницы. Холод теперь был ощутимым. Он жег щеки и заставлял слезиться глаза. В холщовой сумке на плече Чимина звенели стеклянные бутылочки.       Он шел от дома к дому из списка Юнги, стучал в двери, сбивчиво объяснялся. Торопился скорее вернуться обратно. Омеги, еще совсем недавно родившие, отдавали ему наполненные молоком бутылки, заботливо перевязанные тканью, чтобы не замерзло, пока он добежит до больницы. Греть молоко, конечно, все равно придется, прежде чем дать ребенку, но оно хотя бы не превратится в лед.       Воротник расстегнулся, шапка сползла на бок, но Чимин едва все это замечал. Мысли все время возвращались к больнице, к Юнги, к младенцу. К умершему омеге.       Смерть еще никогда не была к Чимину так близко. Он никогда прежде ее не видел. И сейчас, столкнувшись с ней лицом к лицу, он был напуган. Омега, что родил сегодня в ночи младенца, а после покинул этот мир, был Чимину ровесником. От осознания этого его бросало то в жар, то в холод. К горлу подступал комок из слез, который он отчаянно в себе давил. Не время раскисать. Он сегодня нужен Юнги.       Когда уже показалось здание госпиталя, серое, полузанесенное снегом, и когда Чимин почти подбежал к дверям, он заметил знакомую фигуру. Хосок шел ему навстречу быстрым шагом.       — Чимин! — позвал он, почти нагнав его. — Подожди, я хотел…       — Не сейчас! — торопливо отмахнулся Чимин. Он даже не сбавил шага, лишь сильнее прижал сумку с бутылочками к груди, чтобы ненароком не уронить и не разбить. Слишком уж ценными они сейчас были. — У нас там катастрофа. Я тороплюсь. Увидимся в другой раз, ладно?       Он, не дождавшись ответа, юркнул мимо Хосока, скользнув боком к дверям больницы. Все потом.       А в больничных стенах стояла все такая же тишина. Лишь только вдалеке, если прислушаться, можно было услышать тихий детский плач за закрытой дверью ординаторской.       Чимин поспешил к Юнги.       А дальше день потянулся невыносимо долго. Невыносимо тяжело.       Чимин, вернувшись с молоком для малыша, принялся переодеваться. На вопрос Юнги о том, что он собрался делать, Чимин коротко и понуро ответил: убираться. Запах крови, казалось, въедался в кожу. Он хотел покончить с этим как можно скорее.       Юнги был все так же бледен, взгляд рассеянный, движения медленные. Чимин чувствовал, что тот держится из последних сил, а потому наотрез отказался меняться местами и сидеть с младенцем. Надеялся, что, может, Юнги сможет хотя бы подремать после того, как накормит ребенка.       Пока Юнги возился с младенцем – кормил его, менял промокшие пеленки, – Чимин мыл пол в палате, изо всех сил стараясь не поднимать взгляда на укрытое простыней тело. В воздухе стоял запах мыла, антисептика, перемешанный с тяжелым металлическим привкусом крови. Чимин ощущал его у себя на языке. Он боролся с тошнотой. Глаза щипало. Он скреб пол, втирая тряпку в древесину с такой яростью, будто хотел стереть сам факт смерти из этих стен. Губы дрожали. Пальцы сводило, спина ныла, но он не останавливался и только слышал, как Юнги иногда позвякивает бутылочками или тихо что-то говорит, пытаясь успокоить младенца. А может, просто сам с собой.       Вскоре в больницу пришли.       Чужие шаги эхом разнеслись по коридору, а после палата, в которой умер омега, опустела. Тело забрали, чтобы захоронить. Вот так быстро. Вот так просто. Чимин стоял в тени дверного проема, глядя, как оно исчезает в коридоре, и сжимал зубы, чтобы не расклеиться совсем. Следом дядя младенца пришел и за малышом. Он был с омегой – супругом, как понял Чимин. На них обоих от горя не было лиц. У него, глядя на них, разрывалось сердце. Юнги долго беседовал с ними и все время поглядывал на Чимина, который сжал пальцы в кулаки, вжимаясь спиной в стену.       А потом наступил покой. Юнги, вымотанный последними сутками, прилег на софу, попросив Чимина разбудить его, если вдруг кто-то придет в больницу за помощью. Чимин остался в тишине, снова вернувшись к уборке. Дел было еще много: закончить отмывать по третьему кругу кровь, обработать инструменты, выбросить окровавленные простыни и ветоши, выстирать и просушить пеленки.       Часы тянулись. За день ни один пациент в больницу не заглянул – будто весь Ном знал, что сегодня здесь не до них.       Закончив с уборкой и делами, Чимин стоял у окна процедурного кабинета, дрожа от усталости, от переживаний, от чувства тяжести, которое тянуло грудь.       Он видел, что Юнги уже проснулся. Молча сделал себе чашку кофе, вернулся в ординаторскую, на этот раз не закрыв за собой двери. Поставил чашку на стол, тяжело опустился в кресло, уронил голову на подголовник. Чимин видел, как он несколько раз провел ладонями по лицу, будто пытаясь смыть не только сонливость и усталость, но и воспоминания о сегодняшнем дне.       Чимин шагнул из кабинета, пересек коридор и вошел в ординаторскую, едва слышно притворив за собой дверь. Остановился, глядя на Юнги. Тот поднял на него глаза, и его взгляд тут же смягчился.       — Ты как? — тихо спросил он.       Ответить не было никаких сил, и Чимин только покачал головой. Он готов был расплакаться.       — Иди сюда.       Он думал, что ему послышалось, и неуверенно посмотрел на Юнги.       — Давай, иди, — повторил он тише, протягивая руку.       Чимин ступил к нему, чувствуя, как дрожат от напряжения и усталости ноги. Он подошел совсем близко, и Юнги взял его за ладонь, потянув к себе. И Чимин забрался к нему на колени, задушенно выдохнув куда-то в шею. Руки Юнги обняли его и прижали к себе.       Секунду-две он пытался удержаться, но в груди предательски сдавило и горло сжало так сильно, что вырвался первый всхлип.       — Прости… — выдохнул он, чувствуя, как ладонь Юнги легла ему на затылок, осторожно, успокаивающе. Меньше всего ему хотелось, чтобы Юнги пришлось успокаивать еще и его. Он так хотел выглядеть сильным. Хотел показать, что ему по плечу эта работа. И не смог. — Я… я просто…       — Тише, — прошептал Юнги, проведя пальцами по его волосам. — Все хорошо. Ты имеешь право плакать. Ты потрясен.       — Я никогда… я раньше никогда…       — Я знаю. Первый раз всегда тяжело.       Чимин всхлипнул:       — Потом станет легче?       — Самую малость.       И тогда Чимин сдался. Шмыгнул носом еще раз, прижался крепче, уткнувшись лицом в его шею, почувствовав, как по щекам катятся слезы. Он старался дышать ровнее, но все больше захлебывался плачем.       Юнги больше ничего не говорил. Он просто гладил его по волосам, по спине, чуть склоняя голову, прижимаясь губами к макушке. Его рука крепко обнимала Чимина, как будто защищала от всего. В его объятьях было легче.       Он плакал тихо, судорожно вздрагивая, чувствуя, как Юнги продолжает молчаливо его утешать.       — Юнги, — прошептал он чуть позже, выпрямившись и посмотрев ему в глаза. — Пожалуйста, не отпускай меня.       И Юнги молча провел ладонью по мокрой от слез щеке, опустив взгляд на его губы.

***

      Мед глушил горечь во рту, но не тихий монотонный страх в груди Тэхёна. Он тек по ложке лениво, не торопился и растворялся в горячей воде, над которой поднимался легкий пар. Чонгук открывал двери, чтобы впустить в дом Юкио, и прохлада, залетевшая с улицы вместе с вожаком, еще не успела осесть.       Тэхён смотрел, как золотистые струйки исчезают в чае, и не мог отогнать мысли, от которых болела грудь. Он не знал, зачем пришел к Чонгуку этим утром. Не знал, что искал. Может, убежище. Может, возможность хоть ненадолго сделать вид, что ничего не происходит. Что он – не жертва. Не омега, который живет в страхе. Не мальчик, которого заперли в клетке под видом брака. А может, просто быть в разлуке с Чонгуком с каждым новым днем становилось все более невыносимо. Из мыслей не уходили их поцелуи: то робкие, то отчаянные и тягучие. Касания, желанные и такие необходимые. Тэхён теперь не мог представить своей жизни без этого. Впервые ему казалось, что он начинает понимать, что такое счастье. Счастье – это быть любимым Чонгуком.       Сынхо ушел в мэрию рано, как обычно. Не поцеловал на прощание, как делал зачастую, только бросил на него, сонного и растрепанного, полный холодного безразличия взгляд и хлопнул дверью. Тэхён стоял в кухне, держась за край стола, и смотрел ему вслед. А потом просто надел пальто, шапку, варежки и вышел, не собираясь терять драгоценные минуты. Шел прямиком туда, где ему точно будет хорошо. Туда, где ему всегда хорошо. Где Чонгук.       Теперь он сидел в его кухне за старым деревянным столом, обхватив ладонями кружку, и слушал тишину, разбавленную позвякиванями посуды. Чонгук был где-то за спиной: шумел тарелками, подогревал на печи лепешки, наливал еще воды в чайник. За окнами было слышно, как бегает Эридан, играя со снегом и раздражая других псов. Дом пах медом, тестом и холодной снежной шерстью Юкио. Уютом. Таким, какого в жизни Тэхёна не было уже давно. Он находил его только в этом доме. Здесь никто не повышал на него голос, никто не хватал за руки. Никто не решал, когда ему спать, куда ему ходить, как ему дышать. Никто не считал его симпатичной вещью, обязанной вести себя как велено. Но даже здесь он теперь не чувствовал себя спокойно. Теперь, когда у него не было никаких оправданий о дружбе. Когда он изменял мужу.       Он поймал себя на том, что постоянно вздрагивал от резких звуков: от звона фарфоровой чашки, едва не уроненной Чонгуком, от грохота кастрюли на печке. Его плечи были напряжены, будто ждали очередного удара. И даже чай он пил медленно, опасаясь обжечь язык. Чонгук посматривал на него. Тэхён чувствовал это.       Конечно, он не имел никакого права быть здесь. Это было опасно. Для Чонгука прежде всего. На самого себя было уже почти плевать. Если Сынхо узнает, если заподозрит... У Тэхёна не было слов, чтобы описать, что тогда может случиться. Он не желал представлять. И все равно он приходил, рискуя всем. Приходил за поцелуями, касаниями, тихим теплым голосом и уютным молчанием.       Он осторожно сделал глоток. Горячий чай обжег губы, приводя в чувства, и Тэхён шумно втянул воздух.       — Слишком горячий? — спросил Чонгук, поставив на стол тарелку с лепешками.       — Нет, — покачал головой Тэхён. — Хороший.       Он поднял на Чонгука взгляд и на мгновение столкнулся с его глазами. В груди засвербило.       Чонгук тоже налил себе чай, но пить не спешил. Он облокотился о стол, скользнул взглядом по тарелке, потом – по Тэхёну и снова опустил глаза. Неловкость от перемены отношений все еще сквозила между ними, заставляя их чувствовать себя детьми.       — Я рад, что ты пришел, — сказал Чонгук робко. — Не думал, что увижу тебя сегодня.       В груди ощутимо потянуло от нежности. И от вины.       — Я не знал, что приду. Но было глупо упускать возможность. А ты собирался идти тренироваться с собаками?       Чонгук кивнул.       — Мы можем пойти вместе, хочешь?       — Они подождут. — Он улыбнулся. — Я тоже не хочу упускать возможность. После обеда все равно придется выйти с ними в город. Есть работа.       Тэхён, не сдержав улыбки, протянул руку и переплел их пальцы. Удивительные ощущения от одних только касаний рук.       — Когда ты не приходишь, — заговорил снова Чонгук, но осекся, отвел взгляд и только спустя несколько секунд продолжил: — я думаю, что что-то случилось. Начинаю гонять эти мысли в голове. Это так выматывает.       Тэхён сжал его пальцы крепче:       — Иногда я думаю о том, чтобы больше не приходить. Что так будет лучше. Но потом… — Он запнулся. — Я просто… Я хочу побыть с тобой. Хоть немного. Даже если потом мне больно. Из-за того, что я к тебе несправедлив. Ты же знаешь, что я не должен все это продолжать. Мне нужно остановиться, а я не могу. У меня не получается.       Чонгук шумно выдохнул и вдруг усмехнулся, но совсем не весело.       — Это глупо, да?       Тэхён приподнял брови:       — Что?       — То, что это все закручивается как снежный ком, — произнес Чонгук тихо. — Мне кажется, все слишком быстро, и я не успеваю соображать, но я ничего не могу с собой поделать. Я с ума сойду, если в какой-то день все и правда прекратится. Я не могу думать ни о чем другом. Только о тебе. Как так вышло? Может, так было всегда, просто я не замечал?       Сердце Тэхёна споткнулось в груди. Слова застряли поперек глотки, и он смотрел на Чонгука, такого теплого, родного, смущенного всем сказанным, и чувствовал, как в нем разрастается нежность, распускаясь самыми прекрасными цветами.       — Это не глупо, — прошептал он. — Мне страшно, но… это не глупо. Возможно, очень безрассудно. Но не глупо.       Они оба замолчали. В кружках остывал чай. Пальцы продолжали согревать друг друга, не отпуская. Тэхён тихо выдохнул и отодвинул кружку.       — Мне тоже кажется, что все это слишком быстро, — сказал он, не поднимая глаз, и прикусил изнутри щеку. — Быстро и неправильно. Все вдруг перевернулось с ног на голову, как по щелчку пальцев, и это… пугает.       Чонгук подался вперед. Перехватив его ладонь второй рукой, он подтянул ее к себе, поцеловал кончики его пальцев, а затем прижал к своей щеке. Тэхёну хотелось пошутить о том, как сильно он сейчас похож на маленького Эридана, но было не до шуток.       — Я все время боюсь, — продолжал он совсем уже тихо. — С утра до вечера. Все думаю, не прокололся ли я где. Это было бы концом всему. Но когда я с тобой, мне хотя бы ненадолго становится легче.       Он замолчал, заметив, какими печальными становились у Чонгука глаза. Тэхён делал ему больно каждым своим словом.       — Я раньше не знал, что здесь может так болеть. — Чонгук потер ладонью в области грудины. Его голос был хриплым, чуть надрывным. Ресницы дрожали. Меж бровей залегла складка. — Ты не представляешь, как сильно я хочу, чтобы все было иначе. Чтобы ты никуда не уходил. Отпускать тебя каждый раз, не зная, придешь ли ты еще – выше моих сил. А думать, что ты не просто уходишь, а уходишь к нему…       Тэхён, не выдержав, поднялся и обогнул стол. Оказавшись рядом, он сел Чонгуку на бедра и обвил руками его шею, прикрыв глаза. От Чонгука веяло теплом, домом, его любимым чаем с медом.       — Обними меня крепче, — выдохнул он.       Ладони Чонгука поднялись от поясницы до его талии и осторожно прижали к себе. С нежностью, от которой у Тэхёна защипало в глазах. Щека Чонгука коснулась его виска.       — Не отпускай, — прошептал Тэхён.       Чонгук чуть отстранился, чтобы посмотреть на него.       Ладонь Тэхёна легла на его лицо. Он осторожно провел подушечкой большого пальца по скуле Чонгука, по родинке под нижней губой. И все в нем трепетало о том, как сильно он хочет его поцеловать.              Он сделал это.       Медленно. Сначала нерешительно. Затем чуть смелее. Губы Чонгука были горячими. Мягкими. И весь дом будто затих, чтобы не мешать им. Не слышно было ни метели за окном, ни дыхания Юкио, лежащего у ног Чонгука. Ничего.       Они целовались, увлеченные друг другом. Без спешки. Со вздохами, в которых таилась вся тоска, которой сопровождалась их запретная, но такая жизненно необходимая связь. Прерывались, чтобы посмотреть друг другу в глаза, а после снова вернуться к поцелуям. Когда они отстранились, Тэхён чуть улыбнулся сквозь румянец и, не выпуская Чонгука из своих объятий, прошептал:       — Ты – самое лучшее, что у меня есть.       Во взгляде Чонгука что-то дрогнуло. Совсем неуловимо, но что-то словно изменилось. Чонгук прижал его к себе крепче и снова приник к его губам. Поцелуи стали глубже. Сдержанность и робость отступали с каждой секундой. Тэхён почувствовал, как пальцы Чонгука, сжав его талию сильнее, чуть задрали рубашку, касаясь голой кожи. Он дрожал от желания, от собственной решимости не отступать. Близость Чонгука кружила голову. Он прильнул к нему теснее и прошептал в уголок губ, сам не веря в то, что делает:       — Я хочу быть твоим. Сейчас.       Глаза Чонгука расширились. Дыхание сбилось. Тэхёну на секунду показалось, что он его не понял, но Чонгук подхватил его под колени и, придерживая, поднялся со стула. Ничего не говоря, он понес Тэхёна прочь из кухни.       Оказавшись в комнате, не меняющейся столько, сколько Тэхён ее помнил, Чонгук отпустил его. Они стояли друг напротив друга друга, смущенные, сбитые с толку, и оба не решались начать.       Тэхён, нервно проведя языком по губам, оглянулся. Все та же тесная спальня, в углу – небольшая кровать с теплым покрывалом и грубыми простынями, пахнущими мылом и морозом. Старый комод, письменный стол у окна.       Он начал первым. Принялся медленно расстегивать рубашку, не отводя глаз от Чонгука. Чонгук в ответ смотрел с придыханием. Метал взволнованный взгляд от лица Тэхёна к пальцам, продевавшим пуговицы через петли. Тэхён, оставшись без рубашки, приподнял брови. Будто опомнившись, Чонгук потянул свой свитер, снимая его через голову.       Они раздевались молча. Неловко. Может, даже смешно и нелепо. Хотелось смущенно отвести глаза, когда Чонгук оголил торс, и Тэхён с трудом себя пересилил, продолжив смотреть. Ему нужно было запомнить все в мельчайших деталях, чтобы позже возвращаться в этот момент мыслями и чувствовать любовь. Ведь то, что он испытывает, видя заалевшие от его обнаженного тела щеки Чонгука, называется именно так.       Чонгук был растерян. Он чуть дрожал, и Тэхён чувствовал это кожей, когда тот приблизился и их перестали разделять лишние сантиметры. Чонгук не осмелился раздеться до конца, и Тэхён занялся этим сам: помог ему избавиться от брюк, смущая еще больше. В тихом шуршании их одежды, падающей на пол, растворились звуки возобновившихся поцелуев. Тэхён направлял Чонгука: уместил его ладони на своей талии, показал, что можно трогать везде. Откликался вздохами и тихими стонами, рассказывая телом, что ему нравится все, что так смущенно, неуверенно и неумело делает Чонгук. Таял от его неторопливости и нежности. Впервые ощущал столько волнительного трепета. Впервые собирался заняться ничем иным, как любовью.       Для Чонгука все было ново. Он изучал с любопытством, гладил руками, пробовал губами, языком. Искал во взгляде Тэхёна подтверждения, что ему хорошо, что он все делает верно.       Тэхёна вело от каждого прикосновения, от тяжелого дыхания Чонгука. От того, как он сдерживает себя, пытается не торопиться, находясь уже на грани. Тэхён все это видел. Он потянул его на себя, укладываясь поверх одеяла, разводя колени. Позволил устроиться между, не давая и сантиметру возникнуть между их телами. Прижал Чонгука к себе, обхватив бедрами. Чонгук продолжал подрагивать, не то от возбуждения, не то от волнения. А может, от того и другого вместе. Он шумно выдыхал ртом, воруя с губ Тэхёна короткие, но глубокие поцелуи, и Тэхён тоже начинал задыхаться от нетерпения. Никогда прежде он не хотел так сильно с кем-то слиться. Никогда еще не хотел отдать всего себя. А теперь желает этого больше всего на свете.       Он направлял и подсказывал, вызывая у Чонгука еще больше смущения, но целовал его лицо, заверяя, что он прекрасен, что все, что он делает с ним – идеально. И, когда Чонгук был готов толкнуться внутрь, замер, не веря, что это и впрямь происходит. Что они здесь, вдвоем, после стольких лет дружбы занимаются любовью, осознав, что никакие они не друзья. Они друг без друга не умеют дышать. Друг без друга не хотят.       Чонгук тихо и хрипло спросил: «Все хорошо?», – и у Тэхена к виску скатилась слезинка. Он кивнул. Сжал его пальцы в своих, переплетая над своей головой, и прижался губами к подбородку.       — Лучше, чем хорошо. Двигайся. Пожалуйста, двигайся.       И Чонгук начал плавно входить, выходя так же осторожно, чтобы толкнуться вновь. Тэхён не ожидал, что будет плакать. Но когда Чонгук был так близко, когда был в нем, когда все это стало реальностью, слезы нахлынули сами. От того, как запретно, неправильно, но прекрасно это было.       Чонгук бережно вытер их губами с его щек. Он двигался в нем, не переставая бесконечно целовать, смотреть на него, любоваться. И Тэхён делал то же самое. Дарил ему нежность, свое тело, сердце, душу и мечтал, чтобы этот момент никогда не прекращался.       Немногим позже, когда Чонгук, вспотевший, все еще дрожащий, лежал на нем, едва только покинув его тело, Тэхён перебирал его влажные пряди. Щекой Чонгук прижимался к его груди, такой же влажной от пота, и слушал, как загнанно бьется его сердце. Тэхён не мог его успокоить. Все произошедшее казалось сном. Чем-то невозможным. Он отгонял от себя мысли о том, что совершил ошибку, что сотворил нечто ужасное, за что обязательно настанет час расплаты. Он подумает обо всем этом позже. Обязательно подумает, ведь не умеет по-другому. А сейчас он сосредотачивается только на Чонгуке. Целует его во влажную макушку, проводит ладонью по спине, опускаясь до его ягодиц и поглаживая их. Его клонит в сон, но Чонгук сонным не выглядит, и потому он тоже борется. Да и прежде им не мешало бы вытереться и одеться. Не дай бог отец Чонгука вдруг вернется домой.       — Я не смогу тебя больше отпустить, — проговорил негромко Чонгук, не поднимая головы. — Не смогу, Тэхён.              Тэхён напрягся. Ладонь, оглаживающая ягодицу Чонгука, замерла.       — Чонгук… — тихо выдохнул он.       Тот не шевельнулся. Только сильнее прижался, а потом коснулся груди Тэхёна губами.       — Как я должен это сделать? Я не смогу, — повторил он почти шепотом, но в этих словах слышалась вовсе не нежность, а отчаяние. — Я заберу тебя. Пойду к нему и заберу.       Сердце пропустило удар. Казалось, только что воздух был полон тихого спокойствия, полон любви, полон чего-то невозможного и красивого, а теперь был готов треснуть от напряжения, поднимая новую волну страха. Все, что произошло между ними за последние минуты, вдруг повисло на ниточке.       — Пожалуйста, не говори так. Ты не можешь к нему пойти.       Чонгук вскинул брови и приподнялся, смотря прямо на него. Тэхён видел, как сжимается его челюсть. Он хотел спорить.       — Если ты и дальше будешь говорить об этом… — голос его дрогнул. Он сглотнул и заговорил ровнее, стараясь держаться. — Я просто больше не приду, понимаешь?       — Тэхён…       — Не смотри так. Я серьезно, Чонгук. Если ты станешь пытаться меня спасать, это все закончится. Я не позволю тебе в это вмешиваться. Он не спустит тебе это с рук, ты понимаешь? Ты не знаешь, на что он способен. А я знаю. Поэтому не вздумай к нему идти. Иначе ты больше меня не увидишь.       — Ты связываешь мне руки! — вспылил Чонгук. — Ты приходишь, целуешь, обнимаешь, занимаешься… занимаешься со мной любовью! А потом говоришь, что останешься с мужем? Как я должен это воспринимать, Тэхён?!       Он резко сел, отбросив одеяло, рвано выдохнул и провел рукой по волосам. Его глаза были полны того самого чувства, которого Тэхён боялся больше всего: бессилия. Столкновения с реальностью, в которой он ничего не может изменить. Совсем ничего. У Тэхёна пересохло в горле. Он сел, нагой, подтянув к себе колени, и почувствовал себя таким виноватым, таким отвратительным. Но другого выхода у него не было. Он не мог рисковать Чонгуком.       — Я не прошу тебя с этим мириться, — прошептал он, подняв глаза. — Я сам не знаю, как со всем этим жить. Но если ты полезешь в это, я потеряю тебя. Навсегда. А я... не выдержу, если это произойдет.       Он дрожал изнутри. Готов был вот-вот разрыдаться. Тело еще хранило тепло Чонгука, а внутри уже расползалась леденящая паника.       — Пока я прихожу – мы друг у друга есть. Но только пока ты молчишь об этом. Пока он о нас не узнал. А он может узнать в любой момент, Чонгук. Он уже давно убежден, что мы не просто друзья. И выходит, он был прав.       Чонгук опустил голову, уперевшись лбом в плечо Тэхёна и зажмурив глаза.       — Ты же понимаешь, что мы все равно будем вместе? — упрямо спросил он.       Тэхён проглотил ком из соленых слез и покачал головой:       — Не будем, Чонгук. Мы не будем.

***

      Вечер медленно опускался на Ном, ложась на плечи Сокджина неконтролируемой тревогой. Таким был для него каждый день. Чем ближе ночь, тем больше страхов вскрывалось в его мыслях.       Снежные хлопья больше не кружились в воздухе, как это было днем. Теперь снег падал вниз плотным, тяжелым полотном, покрывая сугробы еще одним слоем, скрывая под собой тропинки и лестницы, которые к этому часу уже успели обледенеть. Воздух был неподвижен, холод проникал в легкие с каждым вдохом, но Сокджин этого почти не чувствовал. Он кутался в меховое пальто, запахнутое наспех, не надев шапки, словно думал, что мороз способен остудить его мысли. Ноги проваливались в снег, узкие дорожки давно уже никто не расчищал, но он продолжал идти к уже знакомому адресу.       Он решил, что больше так не может. Этот страх грыз его изнутри. Он не ел нормально, не спал, вздрагивал от любого стука в дверь с того дня, как Намджун официально объявил перед всем городом, что собирается баллотироваться на пост мэра снова. Каждый день Джин просыпался с ощущением, что все рухнет сегодня, именно сегодня, что Сынхо больше не станет играть в молчанку. Иногда он думал, что было бы даже легче, если бы все уже произошло. Чтобы не ждать больше. Не оборачиваться в собственной же кухне. Не бояться оставить ребенка на минуту одного на крыльце. Не слышать в каждом разговоре с Намджуном налет недосказанности.       Потому что он чувствовал: с Намджуном тоже что-то происходило. Он становился другим. Молчаливым, слишком серьезным, даже когда сидел рядом с детьми. Он все чаще забывался в мыслях, начинал фразу и не договаривал. Джин слышал, как по ночам он до позднего часа шуршит бумагами, а под утро выглядит так, будто и не ложился вовсе. Вечерами, когда они оказывались вдвоем, в его взгляде мелькало напряжение, которое он пытался скрыть. Но Джин знал его слишком хорошо. Знал, что что-то изменилось. Видел, как Намджун на него смотрит. Странно, пытливо. И Джин не мог уже выдерживать эту неопределенность. Не мог больше сидеть и ждать. Хотел хотя бы попытаться понять, насколько далеко собирался зайти Сынхо. Может, у него еще была возможность предотвратить свой собственный крах.       Он дошел до нужной улицы, потом свернул в неприметный переулок неподалеку от складов, где снег скапливался особенно быстро – фонарей здесь не было, и ветра с океана легко надували сугробы вдоль стен.       Подпольный салун, в который он направлялся, выглядел все так же непримечательно. Он бы и не знал, что скрывается за дверью, если бы не та встреча.       Подойдя к уже знакомой двери, он замер. Отсюда не доносилось ни звука. Снег продолжал сыпаться, ложась ему на волосы, на ресницы, делая их мокрыми. Джин поднял руку, провел по лицу, стряхивая ледяные хлопья, и выдохнул. Пытался собраться с мыслями, придать себе хоть какую-то видимость смелости и непоколебимости. Но это было бессмысленно. Его потряхивало от беспомощности и страха перед будущим, и Сынхо об этом знал.       Дверь салуна поддалась с легким скрипом, впуская Сокджина внутрь и сразу захлопнувшись за его спиной, отрезая пути к отступлению. Здесь было душно, пахло табаком, старым деревом и резким одеколоном. Свет был тусклым, коптящим. Керосиновые лампы обволакивали желтоватыми, неровными тенями, отчего лица теряли четкость, а углы зала тонули в полумраке.       Несколько человек сидели за столами: кто-то играл в карты – явно на деньги, кто-то молча пил, ссутулившись над стаканом. Разговоры гасли и вспыхивали вновь. Стоял гул. Сокджин сделал шаг, другой, скользнул взглядом по помещению. И почти сразу увидел его.       Сынхо сидел за тем же самым столом, что и в прошлый раз. Он почти не удивился. Знал, что обязательно его здесь найдет. Где еще ему строить свои мерзкие планы, как не здесь? Только в этот раз Сынхо сидел не один: с ним было двое мужчин. Они что-то обсуждали, перегибаясь через стол. Перед ними лежала стопка бумаг, портсигары, пепельницы.       Однако стоило Сынхо заметить Джина, как он едва заметно улыбнулся. Сначала глазами – в уголках появилась та самая ядовитая усмешка, прищур, знакомый Джину слишком хорошо. Потом чуть кивнул своим собеседникам, и они, не проронив ни слова, поспешно встали и покинули стол, прихватив бумаги. Один из них, проходя мимо Джина, на секунду задержал на нем взгляд. Сокджин стушевался, отвернулся. Не хватало, чтобы кто-то здесь его узнал.       Он остался стоять в стороне, чувствуя, как с каждой секундой напряжения в его теле становится все больше. Он не мог заставить себя подойти. Он просто смотрел, как Сынхо потянулся к низкому широкому стакану, сделал глоток и, откинувшись в кресле, лениво повернулся к нему.       — Гляньте-ка, кто пришел. — Голос его был негромким, но Джина будто кинуло в самое пекло. — Поздновато, как по мне, но видеть тебя приятно, не скрою.       Сокджин молчал. Подошел ближе, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.       — Садись, — кивнул Сынхо на стул напротив.       Джин опустился на край стула, не раздеваясь. Ладони на коленях сжал в кулаки. Сынхо смотрел на него. Выглядел расслабленным. Будто все происходящее не более чем очередная скучная сцена в спектакле, где он давно знает и реплики, и развязку. Было ли это бравадой или у него по-прежнему все было под контролем, Джин не знал.       — Значит, все-таки решился ко мне заглянуть, — усмехнулся Сынхо. — Что ж, не ожидал. Думал, продолжишь прятать глаза и делать вид, что все хорошо. Что ты меня не подвел. Хотя… это еще как посмотреть. Ведь больше, чем меня, ты подвел свою драгоценную семью. Как там, кстати, мой братишка?       Джин сжал ладони еще сильнее, изо всех сил пытаясь проигнорировать вопрос. Не вестись на провокацию. Сохранить самообладание.       — Я хочу знать, — сказал он тихо, но твердо, — что ты собираешься делать.       Сынхо выпрямился и чуть склонил голову набок, рассматривая его сальным взглядом. В его глазах мелькнул интерес.       — Я думал, мы с тобой это уже обсудили. Или ты из тех, кто предпочитает надеяться до последнего?       — Если ты хочешь чего-то, скажи прямо.       — Я уже все сказал в нашу прошлую встречу. Помнишь? Я предложил тебе сделку. Удивительно щедрую, если честно. Я думал, ты достаточно умен, чтобы ей воспользоваться. Выходит, я немного просчитался, да?       — Ты угрожал.       — Я дал тебе шанс, — перебил тот, голос стал чуть тверже. — Но ты его не использовал. Теперь поздно. От тебя здесь уже ничего не зависит. У тебя есть семья, Джин. Муж. Дети. Ты должен был подумать о них раньше.       Джину хотелось кричать. Хотелось вцепиться Сынхо в глотку и приказать даже не сметь смотреть в сторону его детей. Но он чувствовал себя парализованным страхом. Его счастливая жизнь казалась хрупкой и уязвимой. Сынхо достаточно было коснуться ее пальцем, чтобы разрушить все, что Джин строил долгие восемнадцать лет.       — Что ты собираешься делать? — сипло повторил он вопрос.       Сынхо сделал еще один глоток из стакана, а потом, облизав губы, криво усмехнулся:       — Просто напомню тебе, как дорого стоят ошибки. Ты живешь в доме, построенном на лжи. Жаль, что ты не понял, как легко такие дома сгорают дотла. А теперь иди отсюда прочь, ведь будет очень нехорошо, если порядочного супруга нашего прекрасного мэра заприметят в такой неоднозначной ситуации, в таком неподобающем месте. Это ведь последнее, что тебе сейчас нужно, верно? Хотя, возможно, это уже не так уж важно. Джин молчал. Он поднялся, не глядя на Сынхо. Медленно, чтобы не показывать, как сильно трясутся его колени. Чувствовал, как тот продолжает смотреть на него – с удовольствием, как охотник, выпустивший подстреленную дичь обратно в лес: пусть побегает немного, прежде чем упадет замертво.       Шаг за шагом Джин вышел из зала, снова оказавшись на морозе. Дверь за его спиной скрипнула и захлопнулась. Он не обернулся. Просто зашагал прочь, чтобы как можно скорее оказаться вдали от этого места.       Он почти ничего не чувствовал. Только оглушающую пустоту внутри, как будто все в нем выжгли. Он дошел до перекрестка и остановился, не зная, куда идти. Его дом через две улицы. Наверняка Намджун уже вернулся. Он сегодня снова задержался в мэрии, но час был уже поздний. Наверное, все уже ждали его дома.       Он выдохнул, закрыв глаза.       Может, сказать все самому? Признаться? Пока еще не поздно. Пока еще можно… контролировать ущерб. Но кому он собирался рассказать? Намджуну? А что потом? Намджун посмотрит на него с отвращением?       А дальше? Дальше обо всем узнает Чимин. Джин потеряет все, что ему так дорого. Все, что вообще имеет для него значение.       Он смотрел, как мир, построенный годами усилий и любви, рушился прямо у него на глазах, и не знал, как это остановить. И неважно, кто нажмет на курок – он сам или Сынхо. Результат будет один.       Опомнившись, он оглянулся. Понял, что стоит в снегу уже несколько минут. Нужно было идти. Хоть куда-нибудь. Сделать хоть что-то.       Он свернул в сторону главной улицы. Туда, где еще были открыты торговые лавки. Шел быстро. Думал, пахнет ли от него табаком, которым был пропитан салун. Который Намджун без труда почувствует. Он всегда чувствует все, что касается Джина.       Наверное, ему стоило купить что-то домой, оправдать свое отсутствие. Отвести от себя подозрения. На глаза попалась вывеска кондитерской с шапкой снега сверху. Он свернул прямо к ней. За стеклом – цветные ленточки, булки, пироги, карамель. Надпись, выведенная на доске мелом: «Свежая выпечка каждое утро».       Он толкнул дверь и вошел. Пахло корицей, сахаром и сдобой. Люди в очереди оживленно переговаривались. Прилавки были почти опустевшими – до закрытия оставалось совсем немного. Все спешили забрать оставшуюся выпечку за полцены. Джин встал в конец очереди и стянул с ладоней варежки. Пальцы все так же тряслись. Пытаясь взять себя в руки, он сунул варежки в карман и сосредоточил взгляд на витрине: остались две пшеничные лепешки, немного сахарных булочек, пирожные с кремом и два последних пирога – кажется, с рыбой. Он мысленно прикинул, что мог бы взять для Еджуна — тот обожал пирожные. Наверное, стоит купить что-то сладкое. И что-то для Намджуна. Может, ему придется по вкусу рыбный пирог на ужин?       Мысли прервали доносящиеся неподалеку голоса. Джин вскинул голову. Впереди, ближе к прилавку, разговаривали несколько омег.       — …да говорю же тебе, все только это и обсуждают. Мэр Ким в последнее время совсем не справляется. Зима в этом году будет самой тяжелой, вот увидишь.       — Об этом каждый год все говорят. И ничего, каждый раз Ном держится.       — Говорят, в этом году еще больше сэкономили на лекарствах и обеспечении больницы. А ты знаешь сам: без лекарств смерть становится обычным делом. Слышал, недавно умер омега в родах? Не удивлюсь, если причина была в недостатке медикаментов.       — А склады, говорят, и вовсе все еще полупустые. Чего они ждут? На что надеются? Еще несколько дней таких снегопадов, и Ном окажется отрезанным от всего мира. И тогда пиши пропало.       — Да что вы от него хотите? Он, по-моему, сам не свой в последнее время. Может, дома проблемы? Про семью мэра много разных слухов ходит. Я даже тут краем уха услышал, что его старший сын…       Джина замутило. В висках пульсировало огнем. Ему казалось, что все в лавке смотрели на него, хотя в действительности никто и не повернулся. Никто не знал, что он здесь. Он сжал варежки в карманах, чувствуя, как в носу покалывает от подступающих слез. Он развернулся и бросился к выходу. Захлопнувшаяся за ним дверь звякнула колокольчиком.       Джин почти бежал домой, опустив голову, не разбирая дороги. Только бы скорее оказаться вдали от всего. Не слышать всей этой грязи. Он торопился, спешил скрыться от чужих голосов, от взглядов, от того, как давало трещину изнутри все, что еще недавно казалось незыблемым.       Он смог выдохнуть лишь оказавшись в прихожей своего дома. Тут же послышались звуки голых пяток Еджуна.       — Папа! — бросился тот навстречу так, будто Джина не было по меньшей мере целый день, хотя на самом деле лишь чуть дольше часа. Самое большое – двух.       Джин только и успел наклониться, чтобы подхватить сына. Горячие ручки обвились вокруг его шеи, и Джин едва сдержал слезы. Он прижал сына к груди и вдохнул его теплый детский запах.       Из гостиной показался Намджун. Он был без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, волосы чуть растрепаны. Он выглядел усталым.       — Ты где был? — спросил он негромко.       Джин поставил сына на пол, стряхнул влагу с пальто и принялся расстегивать пуговицы. Только потом, не поднимая взгляда, произнес:       — Прогулялся до кондитерской.       Намджун молчал. Он смотрел на него пристально. Долго. Джин чувствовал это кожей.       — Ничего не купил? — спросил тот наконец.       Джин медленно покачал головой и посмотрел на мужа. Сглотнул.       — Все раскупили.       Он снова опустил взгляд, не выдержав. Сердце стучало так, что, казалось, его можно услышать. Намджун ничего не сказал. Просто отошел в сторону, давая ему пройти.       Джин понял по взгляду: не поверил.