Ном

      Ванна понемногу остывала. Мыльная вода покрылась тонкой пленкой. Пахло лавандой и растопленным воском свечей. Пар поднимался неторопливо, размывая отражение в запотевшем зеркале. За окном густо валил снег, и свет от керосиновых фонарей, пробивавшийся сквозь узкое оконце, падал на стену.       Тэхён сидел в наполненной ванне, опустив подбородок на колени, обняв себя за голени. Вода ласкала кожу, но не успокаивала трепетную дрожь в его теле. Он только что вернулся от Чонгука.       Последние несколько недель он почти каждый день делал это – сбегал к нему. Чаще всего по утрам, иногда днем, когда Сынхо был в мэрии. Один раз даже вечером, на свой страх и риск, но все обошлось. Сынхо все еще был погружен в собственные проблемы. Ему все еще было не до Тэхёна. Он не знал, сколько еще это продлится, а потому хватался за каждую возможность побыть с Чонгуком.       Они занимались любовью. Так часто, так жадно, что Тэхён не понимал, как умудряется все равно по нему скучать.       С Чонгуком было хорошо. Тэхён и не знал, что близость с кем-то может быть настолько волшебной, настолько невероятной. А теперь знает, что это не про силу, не про власть и не про грубость. С Чонгуком было иначе. Нежно, трепетно, волнительно. Все в его движениях, взглядах, касаниях было не таким, как у Сынхо. Не было грубых толчков, после которых болело тело. Не было едких слов, от которых хотелось сжаться и спрятаться. С Чонгуком он ощущал, насколько любим. Насколько желанен. И чувствовал все это в ответ. И потому теперь каждая встреча неминуемо приводила их в постель, где под грубоватыми крахмалистыми простынями они дарили друг другу себя, забывая о том, что мир вокруг них все еще существует.       Он был счастлив. Страшно счастлив. И в то же время до безумия напуган. Каждый раз, стоило лишь расстаться с Чонгуком и оказаться в своей клетке, именуемой семейным гнездом, он начинал себя грызть, винить в беспечности и в том, что подвергает Чонгука опасности. Но снова и снова в воспоминаниях возвращался к его поцелуям, к прикосновениям, и не знал, как может теперь от них отказаться, как может их на что-то променять.       Он провел ладонью по воде. Тепло уже не обволакивало, а едва осязалось. Надо бы выходить, но так не хотелось. Здесь, в ванной, было ощущение временного перемирия с самим собой. Минуты честности. Но невозможно было оставаться здесь вечно.       Тэхён потянулся к мочалке, чтобы намылить ее заново, и, слегка наклонившись, мельком взглянул на свое тело. Свет от свечей был рассеянным, но все же его взгляд зацепился за потемнение под грудью.       Он замер. Нахмурился, натянул кожу, всматриваясь.       Засос.       Глубокий, с лиловой окантовкой. Не спутать ни с чем. Не списать на случайный ушиб. Сердце от страха провалилось в желудок.       Он выпрямился, сжал мочалку в руке, опуская ее в воду и доставая наружу. Губка пропиталась мыльной водой.       Тэхён начал тереть кожу под грудью. Сначала осторожно. Потом яростнее. Все сильнее. До покраснения, до боли, до жжения, как будто пытался стереть следы измены. Да только это было невозможно.       Бледная кожа в области ребер покрылась красными пятнами. Тэхён все тер и тер. Причинял себе боль, стискивал зубы. На глаза наворачивались слезы, а он продолжал. Спустя минуты засос больше походил на гематому, размером с несколько монет.       Он выдохнул, опустил голову и зажмурился.       В доме послышались шаги. Глухие, далекие. Кто-то стряхивал снег в прихожей. Он прислушался.       Сынхо вернулся.       Тэхён уже собирался потянулся за полотенцем, когда в ванной скрипнула дверь. Он вздрогнул и поднял взгляд.       В проеме стоял Сынхо. Его двубортный пиджак был расстегнут, а волосы были немного влажные от растаявшего снега. От мужа тянуло холодом. Он молча прислонился к дверному косяку и сложил на груди руки, рассматривая Тэхёна.       Тэхён остался сидеть в воде, притаившись, стараясь не дышать слишком шумно, не показывать волнения. Полотенце так и не взял. Горячая волна стыда прокатилась по телу, когда он понял, что сидит перед мужем обнаженный, с красным, раздраженным от трения пятном под грудью.       Сынхо провел по нему взглядом сверху вниз. Остановился на ребрах, чуть ниже левого соска.       — Это что? — спросил он, почти не меняясь в лице.       Тэхён сглотнул. Слишком быстро отвел взгляд. Не надо было, но он не справился.       — Поскользнулся, — сказал он тихо. — Не заметил, что на пол воды натекло. Ушибся. О край ванны.       Несколько долгих секунд Сынхо просто смотрел. Смотрел взглядом, не выражающим ничего, но заставляющим поджилки Тэхёна трястись.       — Аккуратнее надо быть, — наконец сказал он, подходя к умывальнику и немного задирая рукава. — Весь как хрустальный. Все время с синяками.       Сынхо сполоснул руки, затем ослабил узел галстука, смотря на Тэхёна через отражение в зеркале.       — Иди в постель, — сказал он через плечо все тем же ровным тоном. — Я сейчас приду. И вышел. Так же спокойно, как вошел.       Тэхён, дрожа от напряжения, остался сидеть в остывшей ванне. Не чувствовал ни ног, ни рук. Только колотящийся в висках пульс да пересохшее горло.       Этой ночью Сынхо был особенно груб. Брал его жестко, властно. Он прикасался к нему так, будто наказывал. Так, как делают с теми, кто принадлежит. Оставлял на нем отметины и тут же их зализывал, зацеловывал. Только на коже останутся совсем не поцелуи. На ней утром будут лишь следы боли.

***

      Зимнее солнце только начинало светить в полную силу. Как и всегда в это время года, оно поднялось над Номом лишь ближе к полудню, чтобы вскоре вновь пойти к горизонту. Свет пробивался сквозь тонкую занавеску, ложился на простыни, на темные локоны Тэхёна, рассыпанные по подушке. Комната была тихой, теплой. Скрытой от всех. Ни один звук не нарушал умиротворение затянувшегося утра.       Чонгук лежал на боку, облокотившись на согнутую руку, и смотрел на Тэхёна. Тот пришел к нему ранним утром, еще в сумраке, когда рабочий день в мэрии только успел начаться. Чонгук, наплевав на все дела, запланированные сегодня в городе, утащил его в свою еще не заправленную после пробуждения постель. Подождет почта, которая ожидает его сегодня с упряжкой для перевозки корреспонденции. Подождут торговцы, для которых он должен привезти со складов товар. Все успеется. Чуть позже.       Тэхён, разнеженный после долгих занятий любовью, перевернулся на живот, прикрыл глаза и начал дремать. Перед этим попросил его разбудить через полчасика. Ему тоже сегодня еще нужно было заглянуть в школу.       Чонгук провел ладонью по его обнаженной спине, по лопаткам, ягодицам, и остался лежать, не отрывая взгляда.       Он не заметил, как все это стало их реальностью. Не знал, в какой момент все переросло из украденных поцелуев в утренние занятия любовью в его постели, в сонные тихие разговоры обо всем, в шепот на ухо: «Я тебя…», прерванный поцелуями. Казалось, еще совсем недавно они были друзьями, прошедшими вместе столько всего. А теперь… теперь Чонгук не мог больше и дня жить без его поцелуев, улыбок, нежных взглядов и отзывчивого тела. Чонгук в нем погряз. Он без него больше быть не хотел. Ни за что на свете.       Он любил его. Осознание этого факта было таким естественным, но таким жестоким. Он любил Тэхёна так, как никто не должен любить того, кто не свободен. С каждым днем Чонгуку становилось все труднее притворяться, что он справляется. Труднее отпускать. Труднее смотреть, как Тэхён после утреннего чая с медом натягивает рубашку, свитер, потом пальто и, целуя его в висок, уходит туда, в чужие руки. Руки того, кто считает, что может тронуть его. Унижать. Сжимать запястья так, что на нежной коже остаются следы. Того, кому закон дал власть называть себя его мужем. Кому невдомек, как с Тэхёном нужно обращаться. Как его нужно любить.       Это выводило из равновесия. Чонгук целовал Тэхёна, дарил нежность, а внутри все полыхало от несправедливости. От ярости. И с каждым прошедшим днем, с каждой новой отметиной на теле Тэхёна контролировать себя становилось все более невыносимым испытанием.       Чонгук сжал челюсть. Опустил веки, болезненно нахмурившись. Под кожей разливалась пульсирующая злость.       Он не был слепым. Не был наивным как Чимин. Он все видел. Покраснения и гематомы появлялись на Тэхёне в разных местах. На запястьях, плечах, даже на бедрах – там, где Тэхён пытался спрятать, прикрыв одеялом.       И все это время он молчал. Терпел, потому что что Тэхён просил не вмешиваться. Ставил ему ультиматумы, выводящие из себя и заставляющие руки безвольно опуститься. А Чонгук боялся. Нет, не Сынхо. Он боялся потерять Тэхёна. Сделать все еще хуже.       Но сегодня… сегодня что-то в нем лопнуло. Дошло до критической точки. Чонгук смотрел на бедра Тэхёна с отметинами от чужих пальцев, и все в нем клокотало.       Он не мог больше выносить это. Не мог лежать рядом, зная, что сегодня ночью этот подонок опять ляжет рядом с Тэхёном. Может, не тронет. А может, тронет. Как повезет. Не мог думать, где случайно обнаружит новые гематомы, когда в следующий раз будет любовно снимать с Тэхёна одежду. В нем все крошилось каждый раз, когда поверх отметин Сынхо он оставлял свои поцелуи, будто пытаясь залечить нанесенные другим раны. А как залечить то, что у Тэхёна в душе? Как избавить его от этой боли, затаившейся во взгляде? Наверное, Чонгуку придется делать выбор. Выбирать между тайной их связи и безопасностью Тэхёна. Он размышлял, что ему с этим делать, и никак не мог найти правильного решения. Такого, при котором вскрывшаяся правда нанесла бы наименьший урон. Не обернулась катастрофой.       Посоветоваться с отцом? Он наперед мог предугадать его реакцию. Он попытается его усмирить и будет убеждать не связываться с Сынхо.       Поискать помощи у Намджуна? Да кто ж будет вмешиваться в чужую семейную жизнь. Не принято это. К тому же, репутация у семьи заместителя мэра идеальная. Какова вероятность, что ему, Чонгуку, кто-то поверит, если сам Тэхён выбрал молчание? Какова вероятность, что он не сделает Тэхёну лишь хуже, когда до Сынхо дойдет информация о том, что Чонгук решил идти против него с помощью мэра?       Все эти мысли доводили до отчаяния. Помощи просить было не у кого. Чонгуку оставалось только думать, как разобраться с этим самому, не навредив Тэхёну.       Он наклонился и поцеловал его в плечо. Невесомо, осторожно. Потерся о теплую кожу кончиком носа. Тэхён пошевелился и тихонько вздохнул, не просыпаясь. Чонгук провел пальцами по его волосам. В груди невозможно щемило от тоски и любви.       Позже, проснувшись, Тэхён засобирался, чтобы успеть по сугробам зайти в школу по делам, а после вернуться к себе домой. Прощались как всегда долго, бесконечным поцелуями и ласками, крепкими объятиями и вздохами.       Чонгуку было тошно. Отпускать Тэхёна от себя было страшно. Еще страшнее было от мысли, что сегодня он дойдет до Сынхо. Не за себя. За Тэхёна. Он не мог больше молча мириться.       День тянулся невыносимо. После ухода Тэхёна в доме осталась тишина, от которой звенело в ушах, и Чонгук поспешил уйти тоже. Собрал упряжку и отправился выполнять скопившиеся в городе дела. Однако все валилось из его рук. Он с трудом сохранял спокойствие и включался в работу, пока помогал с почтой, пока гнал собак от одного склада к другому, затем – к торговым лавкам.       Он не мог думать ни о чем, кроме как о предстоящем вечере и о Тэхёне. Сумерки давно легли на город, в окнах загорались огни от ламп, когда Чонгук закончил работу. Где-то вдали выли собаки, гремели нарты, хрустел под чьими-то ногами снег, а в самом сердце Нома просыпались подпольные салуны.       Чонгук загнал своих псов и отправился пешком по заваленным снегом улицам. Он знал несколько адресов. По которому из них захаживал Сынхо – предстояло выяснить. Он шел быстро, насколько позволяла высота сугробов. В груди полыхала решимость, подогреваемая злостью, но в мыслях все еще был бардак. Он то и дело воспроизводил в них варианты событий этого вечера, моделировал ситуации и диалоги, но не был уверен до конца, что собирается сказать Сынхо. Каждый возникающий в голове план был недостаточно хорош. Недостаточно надежен. Потребовать от Сынхо разорвать брак с Тэхёном? Пригрозить, что о том, как он с ним обращается, узнает весь город и его политическая гонка вмиг провалится?       Чонгук чувствовал себя жалким. У него не было никаких преимуществ перед Сынхо. Может, проще было бы просто его убить? Только Чонгук не был убийцей. Он был мальчишкой, влюбленным впервые в этой жизни.       Первый салун встретил его низкими хриплыми голосами, запахом перегара, табачного дыма и отталкивающей духотой. Казалось, тепло здесь держалось будто само по себе, без всякого обогрева. Некоторые обернулись, когда он вошел, но быстро вернулись к своим разговорам. Он спросил о Сынхо у пары мужчин, выглядевших как люди, которые могли быть с ним знакомы, но те в ответ лишь покачали головами. Бармен тоже ничем ему не помог.       Во втором салуне было пустыннее. Меньше людей, больше воздуха, хотя атмосфера тоже была не сказать что приятная. Бармен протирал тряпкой разлитое на стойке пойло и не поднимал глаз.       Чонгук подошел ближе. Садиться не стал. Откашлялся, постаравшись придать голосу как можно более непринужденный тон:       — Заместитель мэра, часом, не здесь? — приподнял он бровь.       Бармен вскинул голову и оглядел его. Пожевал щеку изнутри и повел плечом.       — Нет, — бросил он и, будто желая закончить разговор, добавил: — Поищи во «Рве». Он там чаще всего крутится.       — Рве?       Тот снисходительно хмыкнул, одарив его насмешливым взглядом, и повторил:       — Да. «Ров». Через две улицы. — Он махнул тряпкой в сторону и переключился на подошедшего клиента, тем самым закончив разговор.       Чонгук пробормотал в ответ «спасибо» и поспешил на выход, надеясь найти Сынхо в указанном месте.       Во «Рве», находящемся практически в подвальном помещении, людей было больше, а атмосфера – такая же тошнотворная, липкая от контрабандного алкоголя и горького дыма. Отборная брань, позвякивание стаканов, стук игральных костей по деревянным столам. Чонгук, остановившись рядом с барной стойкой, огляделся.       Место было не похожим на те, где могли бы собираться чиновники и прочая знать, но тем это и было примечательно: именно в подобных заведениях легче всего было представить Сынхо. Он им полностью соответствовал, если не внешне, то внутренне точно. Ведь того же Намджуна или даже Хосока он представить здесь не мог. Это было им не по статусу. Не по принципам. Сынхо же не гнушался ничего. Злачные заведения были ему по нраву.       — Потерял кого-то, парень? — окликнули со спины. Наверное, он слишком долго стоял неподвижно, глазами ища того, за кем пришел.       Чонгук повернулся.       — Заместитель мэра здесь? — перешел он сразу к делу.       Перед ним стоял коренастый крепкий альфа. Он, переглянувшись с барменом, усмехнулся, так, будто Сынхо здесь спрашивают трижды за вечер.       — Был, — ответил вместо него бармен. — Но уже ушел.       Плечи Чонгука разочарованно опустились.       — Налить чего? — Бармен приподнял брови.       — Нет, не нужно, — покачал головой Чонгук. — Я уже ухожу.       Двое вновь переглянулись и занялись своими делами, потеряв к нему интерес. Обведя напоследок задымленный зал взглядом еще раз, Чонгук побрел на улицу.       Отправился ли Сынхо домой или же куда-то еще – Чонгук размышлял об этом, пока поднимался по ступеням наверх, покидая «Ров», пока брел по пустынным проулкам. Не спеша, погрузившись в свои мысли. Думая о том, что он может предпринять теперь. Попробовать выловить его снова завтра? Не идти же Чонгуку к нему домой. Этого он не мог сделать по двум причинам: не желал, чтобы о разговоре знал Тэхён, и надеялся, что разговор в общественном месте, при свидетелях, обеспечит хоть какую-то безопасность. Чонгук свернул к узкому переулку, в котором не горел ни один фонарь – короткий путь до дома. Пахло стухшей рыбой – где-то рядом стояли бочки с отходами.       — Эй, это ты Сынхо потерял? — послышалось вдруг позади.       Чонгук успел только обернуться.       Удар в живот был таким точным и сильным, что вышибло воздух из груди. Он согнулся, пытаясь вдохнуть, но не смог. Перед глазами зарябило. Ребра сжались, причиняя боль. Почва ушла из-под ног. Он готов был упасть.       В следующую секунду его рывком дернули назад. Повалили на землю. Лопатки и затылок ударились о слой льда. Он пытался вырваться, пытался защититься, ударить в ответ, но не получалось даже понять, сколько нападавших. В полумраке он их толком и не видел.       Сбоку тут же прилетел кулак – по лицу, в скулу, с такой силой, что глаза затуманились. Потом еще и еще. Челюсть разрывало болью, вкус крови наполнил рот. Он попытался вывернуться, но удары сыпались слаженно, не давая и секундной передышки. Это не была драка. Его били. Спланировано, методично, как по указке.       Кто-то ударил ниже, под ребра. Чья-то нога с силой врезалась в бедро. Он попытался прикрыться рукой, но это не помогло. Еще один удар – снова в живот. Его тело уже не слушалось, только рефлекторно сгибалось и дергалось от ударов.       Кровь капала на снег. Кто-то врезал в висок, и голова дернулась вбок. Все вокруг Чонгука качнулось. Казалось, он захлебывается собственной кровью. Сплюнуть не получалось. А размытые фигуры все двигались вокруг. Сколько же их было? Трое? Четверо?.. Чонгук переставал соображать. Превратился в комок разрывающей боли.       Все прекратилось в момент, когда сил не осталось даже группироваться. Он просто лежал и хрипел, ожидая, когда все это закончится.       Последнее, что он увидел перед тем, как отключиться – это серое небо над головой. И чьи-то тяжелые ботинки, пнув еще раз в бок, растворились в темноте.

***

      В госпитале наступил долгожданный покой. За окнами давно было темно. Часы приема закончились, никаких сложных больных или нуждающихся в наблюдении сегодня не было. В коридоре едва теплела лампа – тусклый свет касался паркета, падал на чисто вымытые Чимином скамьи и иногда подрагивал от слабости напряжения.       Юнги делал последние записи в журнал, планируя поскорее закончить на сегодня. На душе было странное спокойствие. Его любимый момент, когда больница наконец пустеет и заботы можно отложить на завтра. А пока что – хоть ненадолго выдохнуть. В последнее время к этим мгновениям добавилась новая привычка – ждать, пока сзади приблизятся мягкие, легкие шаги. Почти неслышно. Волнительно.       Вот и сейчас слух уловил их, и по телу вдруг разлилось тепло.       — Ты еще не закончил? — прозвучал голос Чимина.       Юнги поднял голову, закрывая журнал.       — Почти. Осталось выключить свет и отправить тебя домой.       — Отправить меня? — Чимин прищурился и подошел ближе. От него все еще пахло антисептиками. — Но я еще не хочу домой.       Он смеялся глазами. Знал, что у Юнги против него ничего нет. С каждым днем он все больше сдавался. Казалось, Чимин приручал его, и эта мысль была такой абсурдной, что Юнги казался жалким сам себе. Он, взрослый мужчина, видевший жизнь, не смог противостоять мальчишке. Или не хотел, а останавливала только совесть и мораль.       С ним ведь все вдруг окрасилось в яркие цвета. И работа стала в удовольствие, и в груди что-то ожило, напомнив, что он вовсе не мертв. Только назойливое чувство неправильности и стыда не давало расслабиться и пустить все на самотек. С того дня, как он по-настоящему сорвался, больше он себе такого не позволял, хоть и бесконечно прокручивал воспоминания о том вечере в голове. К его неудаче, Чимин стал лишь более охочим до его прикосновений и не упускал момента, чтобы его поцеловать. И теперь каждый день в госпитале заканчивался именно так. Поцелуями.       Юнги ничего не ответил. Лишь позволил себе развернуться и усадить Чимина к себе на колени.       Поцелуй вышел тихим, слишком интимным и чувственным. Чимин касался его губ своими, а потом заглядывал в глаза. Сердце Юнги всякий раз проваливалось от мысли, что они и правда это делали.       Чимин задерживался каждый вечер – под предлогом помочь, под предлогом проверить, аккуратно ли разложены бинты, под предлогом, что кто-то же должен держать кабинеты в идеальной чистоте и готовыми для приема больных. Но после, когда не оставалось ни бинтов, ни дел, оставались только они. В маленьком пустом госпитале, в своей хрупкой реальности.       Поцелуй стал глубже. Юнги не заметил, в какой момент их тела приблизились друг к другу так тесно, что не осталось и сантиметра пространства. Ладони Чимина гладили его шею, зарывались в волосы на затылке. Он тихо нетерпеливо вздыхал ему в губы. Юнги чувствовал, как дрожат его собственные пальцы, сжимающие бедра Чимина.       Он жадно втянул воздух, оторвавшись лишь на секунду, чтобы взглянуть в его глаза. Как будто и без этого не было понятно, что Чимин с ним готов идти до конца. В дверь госпиталя вдруг громко застучали.       Чимин вздрогнул. Юнги замер.       Стук повторился с еще большей силой, заставив стены больницы содрогнуться.       Юнги выпрямился, уже понимая, что ничего хорошего за этим не последует.       — Давай я посмо... — начал Чимин, поднимаясь с его коленей.       — Я открою сам, — перебил Юнги.       Под непрекращающиеся удары Юнги поспешил выйти из ординаторской, пересечь коридор и отворить дверь. Ледяной воздух с вихрем снежинок ворвался в госпиталь. На крыльце стояли двое мужчин, держа под руки тело, вся верхняя одежда на котором была покрыта кровью. Голова безвольно опущена. Юнги моментально узнал макушку.       — Господи, — выдохнул Юнги, на мгновение замешкав, чего никогда себе не позволял. Но сейчас тело как свинцом налилось.       Он узнал окровавленное тело сразу. Даже в полумраке, даже сквозь багровые разводы, распухшие губы и залитое кровью лицо.       — Чонгук, — прошептал он.       — Мы нашли его в переулке за «Рвом». Лежал в снегу, — проговорил один из мужчин, рыбак, которого Юнги видел раньше – тот приходил с порезом руки. — Весь в крови, живого места нет. Мы сначала подумали, он уже все, того…       — Заносите, быстро, давайте. — Голос Юнги дрогнул. Дослушивать не было никаких сил. — Давайте сразу в палату.       Он отступил в сторону, освобождая проход. Мужчины осторожно занесли Чонгука и уложили на больничную койку. Юнги склонился над ним, уже оглядывая травмы, нащупывая пульс, проверяя зрачки. Лицо Чонгука было разбито до неузнаваемости, один глаз заплыл, губы рассечены, из носа сочилась кровь.       — Чимин! — резко окликнул он. — Ножницы, вода, бинты, антисептики.       Чимин уже был рядом. Он его и не заметил. Руки у него дрожали, глаза были распахнуты от страха, но он не задал ни одного вопроса. Бледный как полотно, он бросился выполнять поручения. Принес все необходимое, поставил лампу так, чтобы свет падал прямо на тело Чонгука.       — Пульс слабый, но есть, — пробормотал Юнги себе под нос, стараясь не показать дрожи в голосе. Он обмакнул салфетку и осторожно начал вытирать кровь с лица сына. Аккуратно, будто боялся причинить еще больше боли, хотя вряд ли Чонгук сейчас что-то чувствовал. — Кто это сделал? — глухо спросил он, не отрываясь от изучения его травм.       — Не видели, — качнул головой мужчина. — Мы шли из порта, услышали, как кто-то застонал. Подошли – а он лежит. Узнали его. Если бы не услышали, замерз бы насмерть. Сын мой побежал к вам домой, на помощь звать. А там кроме псов никого. Понесли его сюда. Хорошо хоть, что не разминулись.       Юнги рассеянно кивнул.       — Чимин, помоги мне разрезать одежду, — выдохнул он. — Нужно осмотреть его полностью. Боюсь, что пострадало не только лицо.       Чимин побледнел еще больше, но сосредоточенно кивнул. Он был напуган, но держался. Когда все необходимое было под рукой и Юнги убедился, что больше не нуждается в помощи посторонних, он обернулся к мужчинам, до сих пор стоявшим у выхода из палаты.       — Спасибо вам. Спасибо, что не оставили его там. Если бы не вы...       Он не договорил.       Старший из мужчин кивнул:       — Меньшее, что мы могли сделать, док, — заверил он.       Второй сочувственно поджал губы, теребя шапку в пальцах, и они оба поспешили уйти. Хлопнула дверь, и в госпитале снова стало тихо. Тишина эта была тяжелой, напряженной. Юнги ощущал себя так, будто вся тяжесть мира легла ему на плечи. Смотреть на Чонгука было физически больно. Всю грудную клетку разрывало. Попытавшись отключить чувства, он вернулся к работе.       Делал все почти механически, но ни одна его рука не дрогнула. Сначала осторожно, с помощью Чимина, вытащил из‑под Чонгука остатки пропитанных кровью куртки и рубахи, тщательно осмотрел грудную клетку, живот, руки и ноги. Благо, одежда была в несколько слоев и защитила не только от замерзания, но и от особенно сильно ударов. Ни трещин, ни явных переломов. Только гематомы: несколько начинали цвести под ребрами, пару более обширных он обнаружил на бедрах – наверняка следы чужих ботинок. Но это все было терпимо.       Гораздо хуже было с головой.       Юнги аккуратно перебрал густые темные волосы сына, слипшиеся от сгустков крови, и обнаружил глубокую рану с неровными краями. Придется шить. На виске и щеках запекшаяся кровь – видимо, стекала сверху. Гематома под глазом и в области нижней челюсти. Ее Юнги аккуратно пропальпировал – вроде цела. Еще одну рану нашел на затылке, когда они с Чимином чуть приподняли Чонгука. Оттуда медленно сочилась кровь, пачкая кушетку. Он промыл все водой, убрал грязь, продезинфицировал и наложил повязку. И только потом позволил себе взглянуть на Чонгука не как на пациента, а как на сына. Грудная клетка слабо вздымалась, веки были сомкнуты, лицо распухло. В себя он не приходил. На смоченный в аммиаке ватный тампон никак не реагировал.       В последний раз убедившись, что сделал все, что мог на этом этапе, Юнги встал и опустился на ближайший табурет, не в силах больше стоять. Он на мгновение закрыл лицо руками, потер его, потом запустил пальцы в волосы и остался сидеть с опущенной головой. Молчание нарушил Чимин. Он стоял в паре шагов, сжав в пальцах окровавленную марлевую салфетку. Голос его был совсем тихим.       — Кто мог такое сделать? Чонгук же никогда никому…       Юнги поднял голову, снова посмотрев на сына, и ответил негромко:       — Думаю, я знаю, кто.

***

      Первое, что почувствовал Чонгук, когда попытался приоткрыть глаза – боль. Тупая, навязчивая, разлитая по всему телу. Особенно сильно стучало в висках и давило в затылке. Казалось, череп сдавлен железными тисками и кто-то закручивает их больше и больше. Грудь тоже словно придавило.       Пахло вокруг узнаваемо. Хлорка, бинты, слабый привкус лекарств в воздухе. Больница. Чонгук попытался пошевелиться, но мышцы отозвались тяжестью. Тело гудело, будто его били чем-то тяжелым, и явно не один раз. Он задержал дыхание, перебирая в памяти последние события. Узкий темный проулок, окликнувший его голос. Удар в живот – один, второй… потом темнота.       Он снова попытался открыть глаза, но веко на правом глазу почти не поддавалось. Все лицо пульсировало. Палата плыла перед ним. Чонгук сглотнул. В горле было сухо. Из-за закрытой двери слышались голоса. Один из них он узнал мгновенно – низкий, чуть хрипловатый, но мягкий. Голос отца.       — Не нужно, — сказал он кому-то строго, а потом добавил: — вы уже достаточно дров наломали. Иди домой, Тэхён.       Чонгук замер, открыв глаза шире, насколько позволяла распухшая от отека кожа. В ушах застучало. Тэхён здесь.       Он попытался приподняться. Мышцы взвыли. Он стиснул зубы, чувствуя, как боль начинает разрывать череп изнутри. Подняться не получилось. Смог лишь слегка приподнять голову и сразу же откинулся назад, задыхаясь от простых движений.       В больнице хлопнула дверь. Тэхён ушел?       Чонгук сжал губы и попытался прокашляться, чтобы кого-нибудь позвать.       Через несколько секунд в палату заглянул отец. Он выглядел хуже обычного: морщинки в уголках глаз были глубже, взгляд изможденный.       — Ты проснулся?       Он на мгновение остановился в дверном проеме, а затем медленно вошел, не отрывая от Чонгука обеспокоенного взгляда.       — Это был Тэхён? — Голос Чонгука прозвучал хрипло, тихо. Говорить было больно. И ужасно хотелось пить. — Почему ты его выгнал?       Отец медленно выдохнул и опустился на стул. Подвигал челюстью, отведя от Чонгука взгляд, будто подбирал слова.       — Чонгук. Прекращай это. Ты еще не понял, что это добром не закончится? Сколько еще я должен тебе это говорить? Тебя принесли сюда едва дышащим. На твоем лице живого места нет.       — С чего ты взял, что дело в Тэхёне? — спросил он, и голос неожиданно окреп. Чонгук начинал злиться.       Отец вскинул голову.       — Не держи меня за дурака, Чонгук, — произнес он ровно, но в голосе звучал металл. — Или ты думаешь, я ничего не замечаю? Думаешь, я слепой?       Отец отвернулся, прикрыл глаза ладонью, потерев их, как будто слишком устал, чтобы продолжать этот разговор. Затем снова посмотрел на него. Чонгук буравил его взглядом в ответ.       Просидев у его кровати еще немного, так и не дождавшись от Чонгука ответа, он вышел из его палаты. Сказать было нечего.       Как только за отцом захлопнулась дверь, Чонгук отвернул голову к стене. Он стиснул зубы, но все равно почувствовал, как горячие слезы начали предательски собираться в уголках глаз. Он пытался удержать их, проглотить этот мерзкий ком, застрявший в горле, но тщетно – тело дрожало от бессилия, от чувства, что он не контролирует ничего. Ни себя, ни происходящее вокруг. Он, всегда сильный, выносливый, тот, на кого можно было положиться, сейчас чувствовал себя слабым, как никогда прежде. Бесполезным. Беспомощным. Чонгук ненавидел самого себя.       Прошло всего несколько минут после ухода отца, как в палату проскользнул Чимин. Лицо встревоженное, глаза чуть припухшие. Он оглядел Чонгука, будто проверяя, все ли с ним в порядке, а потом медленно подошел и сел рядом.       — Как ты?..       — Паршиво, — отозвался Чонгук и шмыгнул носом, пытаясь спрятать слезы.       — Это я сказал Тэхёну о случившемся, — проговорил Чимин, глядя в пол.       — Отец выставил его за дверь.       Чимин кивнул, все еще не смотря на него.       — Он… переживает. Я пытался с ним поговорить, но только под раздачу попал. Он упертый. Считает, что это все из-за Тэхёна.       — Да, очень удобно его обвинять.       — А вы… ну… давно?.. — Чимин потупил взгляд и прикусил губу от неловкости.       Чонгук помолчал, не зная, как лучше ответить. Какой момент считать отсчетом? Тот, в котором они впервые поцеловались, испугавшись самих себя? Или тот, когда Тэхён впервые оказался в его постели?       — А что, тоже собрался осуждать? — спросил Чонгук хрипло.       На этот раз Чимин поднял на него глаза. Они были полны печали.       — Нет, — сказал он. — Я просто… просто все это время думал, что у Тэхёна счастливый брак. Так искренне в это верил. А тут выясняется… это. И мне, если честно, страшно за вас обоих. — Чимин вздохнул и опустил голову. — И Тэхён, он… тоже разбит всем этим. Он обо всем мне рассказал.       В груди тут же заныло.       — Он в порядке вообще? Я имею в виду…       — Я понял, — кивнул Чимин. — Он сказал, что Сынхо вел себя так, будто ничего не знает о произошедшем. Ничего ему не сказал и не тронул. Но Тэхён тоже уверен, что это не было случайностью.       Чонгук вздохнул и прикрыл глаза. Ему нужно выбираться отсюда как можно скорее.

***

      На кухне пахло подогретой рыбой и свежим хлебом. Тепло, но совсем неприветливо. В окне отражался тусклый свет лампы. Тишину разбавлял только стук вилки Намджуна по тарелке.       Он только вернулся из мэрии и ел медленно, без особого аппетита. Пальцы у него напряженно сжимали вилку, а плечи были устало опущены. Он молчал, как и почти всегда в последнее время. Говорил только по делу. И если раньше в этой усталой тишине, в этих спокойных вечерах Джин чувствовал уют, то теперь тишина тянула, как омут, и становилась невыносимой. Не было пустой, но такой важной болтовни, не было сорванных украдкой от младшего сына поцелуев. Не было ничего.       Джин сидел напротив, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем. Не пил. Он наблюдал за Намджуном, стараясь не выдать ни одной эмоции, но внутри все было исколото тревогой. Раньше Намджун всегда дотрагивался до него – за плечо, за талию, клал руку на шею, чтобы слегка ее погладить, даже если просто проходил мимо. Маленькие, почти незаметные жесты, которыми была наполнена жизнь Джина до того, как все вдруг перевернулось вверх дном. Теперь все казалось безвозвратно утерянным. Как будто между ними что-то выросло – плотное и холодное. Как будто Намджун отстранился.       Что, если он уже знает? Что, если именно это так давит на его плечи?       Если знает, но молчит, то зачем? Чтобы отложить разрыв? Чтобы дать ему самому все рассказать? Ждет, осмелится ли он или будет продолжать молчать об этом дальше, как молчал больше восемнадцати лет?       — Ты не голоден? — спросил вдруг Намджун, не поднимая головы от тарелки.       Джин вздрогнул, не ожидая, что тот заговорит, и выпрямился.       — Нет. Я поел раньше, с Еджуном.       — А Чимин?       — Сказал, что допоздна останется в госпитале. С Чонгуком. Юнги нужно будет проведать псов.       Намджун кивнул, не добавив ни слова. Будто они совсем чужие. Только склонился ниже над тарелкой, и вновь наступила тишина. Джин едва не задохнулся в ней. Хотелось ударить кулаком по столу, закричать: «скажи уже, скажи, что ты все знаешь! Только перестань мучить». Но он сидел и сжимал кружку с чаем, не в силах пошевелиться.       Раздался стук в дверь. Громкий, настойчивый.       Намджун поднял голову. Джин тоже. Гостей они не ждали.       — Я открою. — Намджун поднялся из-за стола и направился в прихожую.       Джин замер, не зная, чего ожидать. Ладонь сама потянулась к груди, будто сможет унять в ней дрожь. С некоторых пор любое отклонение от привычного хода вещей заставляло его волноваться сильнее. Жизнь во лжи изводила.       Дверь открылась с едва слышным скрипом. Джин услышал, как снаружи под чьими-то ботинками хрустнул снег, а потом раздался низкий, сдержанный голос. Юнги.       — Нужно поговорить.       — Проходи, — отозвался Намджун.       Джин поднялся со стула и вышел в прихожую, натянуто улыбнувшись, но Юнги, входя, даже не посмотрел на него. Он стянул шапку и только потом поднял глаза – темные, напряженные, со следами бессонных ночей. Пальцы его были покрасневшие от холода, на плечах – крошечные снежинки, не успевшие растаять.       — Простите, что так поздно, — сказал он.       — Все в порядке, Юнги, — отозвался Джин и жестом указал в сторону кухни. — Как Чонгук?       — Лучше, — коротко кивнул Юнги безо всяких подробностей.       Они прошли на кухню. Намджун отодвинул стул, и Юнги опустился на него с тяжелым вздохом. Он провел рукой по лицу, помолчал пару секунд и заговорил, глядя в одну точку на столе:       — Я хотел поговорить о том, кто это мог сделать. — Он сглотнул, и Джин заметил, как чуть дрогнула его нижняя губа.       — У Чонгука есть версии? — Намджун сцепил руки в замок и положил на стол перед собой.       — У меня. У меня есть версия.       — Говори.       — Это сделал Сынхо.       В комнате повисла тишина. Намджун замер. Джин опустил глаза, чувствуя, как грудь болезненно сжимается.       Юнги поднял взгляд, посмотрев на них по очереди.       — Ты уверен? — осторожно спросил Намджун. — Что говорит сам Чонгук?       — Последнее, что он помнит перед тем, как его начали избивать – это то, как его окликнули, спросив, не он ли искал Сынхо.       — А… Чонгук искал Сынхо?.. — Джин, быстро облизав губы, нахмурился. Он и представить не мог, что могло связывать Чонгука и Сынхо. Они словно из разных миров.       Юнги не ответил на его вопрос, лишь только посмотрел долгим тяжелым взглядом, от которого Джину стало не по себе. Да почему же все самое плохое никогда не происходит без всплывающего имени Сынхо?       — Подождите. — Намджун тряхнул головой. — Это точно не выглядит как доказательство. Зачем Сынхо избивать Чонгука? К тому же, он весь день сегодня был в мэрии и совершенно точно не выглядел как человек, участвовавший в драке.       — Это не было дракой, Намджун. Это было избиением. И не думаешь же ты, что Сынхо делал бы это своими руками? — раздраженно поинтересовался Юнги.       — Я все равно не понимаю, с чего ты…       — Тэхён спит с Чонгуком, — выпалил он.       Воцарилась гробовая тишина.       Брови Намджуна изумленно поползли вверх.       — Боже… — вырвалось у Джина.       Тогда… это многое объясняло. Джин и не думал сомневаться, что Сынхо способен на такое. Выходит, если он спланировал избиение Чонгука – он знает о том, что Тэхён ему изменяет? Но тогда, получается, Тэхён в еще большей опасности? Джина всего передернуло от этой мысли.       Он взглянул на Намджуна. Муж выглядел сосредоточенным. На его лице отражались размышления.       — Нужны доказательства, Юнги. — Намджун откинулся на спинку стула. — Слова ничего не значат. Мы не можем голословно обвинить Сынхо.       — И кто будет их искать, эти доказательства? Может, стоит подумать о том, что в Номе уже восьмой год не работает полицейский участок? — Юнги цокнул и бросил на Намджуна злой взгляд.       — Давай подумаем. Работать в нем, полагаю, собираешься ты? — резонно вернул он другу колкость. — Мне некого сажать в полицейский участок, и ты это знаешь. Тем более, у нас на несколько сотен жителей дай бог одно-два серьезных преступления в год. Ты предлагаешь ради них содержать полицейский участок?       — И что теперь? Мы оставим все как есть? А в следующий раз он его убьет?!       — Юнги, успокойся. Я подумаю, что мы можем предпринять. Я попрошу Хосока тоже этим заняться. Может, он сможет собрать какую-то информацию и найти доказательства, свидетелей.       Юнги прикрыл глаза и сжал пальцами переносицу:       — Я так и знал, что эта его гребаная дружба с Тэхёном до добра не доведет. Джин и Намджун переглянулись, будто подумали об одном и том же. С Тэхёном нужно было поговорить.

***

      Школа давно уже стояла пустой. С приходом сильных снегов и преждевременных каникул у детей в нее почти никто не заглядывал. В коридорах стояла холодная тишина. Стены, окутанные вечерним мраком, глушили каждый звук, даже шаги казались чужими. Но именно здесь Тэхён чувствовал себя чуть спокойнее, чем дома. В школе он мог двигаться, дышать, думать. Здесь не было пристального взгляда Сынхо, не было супружеской постели, от которой его начинало мутить, стоило только на нее взглянуть.       Каждое утро он выходил из дома и направлялся сюда. Приносил из дома термос с чаем, протирал парты, переставлял книжки, приводил в порядок шкафчики, будто ученики вот-вот вернутся, хотя на самом деле их здесь не будет до весны. Несколько раз даже пытался читать скопившуюся литературу по педагогике, но ни на чем не мог сосредоточиться. Мысли все время уплывали в одну сторону: к Чонгуку.       Он узнал обо всем на следующее утро после случившегося – Чимин рассказал, забежав к нему ненадолго по дороге в больницу. У Тэхёна на секунду помутнело в глазах, стоило только услышать, что Чонгука избили. А потом пришлось Чимину во всем признаться – что Чонгук пострадал, наверняка, из-за него. Из-за Тэхёна.       Он отправился в госпиталь не раздумывая, не чувствуя, как ноги несут его по улицам. Только к Чонгуку не пустил его отец. И Чимин тоже ничего не смог с этим сделать. Слово доктора Мина в стенах больницы не обсуждается.       С тех пор Тэхён не находил себе места. Он чувствовал себя выброшенным, будто он никто. Ему не позволено даже просто увидеть Чонгука, чтобы успокоить собственное сердце тем, что он жив.       Он возвращался в школу каждый день. Только здесь не хотелось кричать. Он боялся за Чонгука так сильно, что с трудом функционировал. Он будто замер, пытаясь переждать эти страшные дни без него. Его мутило и воротило от всего – по утрам особенно сильно, но он списывал это на нервы. На страх. На все то, что скапливалось в нем и не находило выхода. Слишком много сил уходило на то, чтобы изображать спокойствие. Иногда казалось, что, если он не закричит, его разорвет. Но он не кричал.       В очередной невыносимо тянущийся без Чонгука день он сидел в своем классе, в углу, за маленьким столом, обхватив себя за плечи и смотря в стену. Он попытался съесть прихваченный с собой из дома кусочек мясного пирога, и теперь его подташнивало. За окном с обеда стремительно начало темнеть – усиливалась буря. Тусклая керосиновая лампа на столе отбрасывала длинную тень на начисто вымытую им доску.       Тэхён почти не двигался – казалось, что стоит только пошевелиться, и его снова вырвет. Он пытался дышать ровно. Прикрывал глаза, когда ком тошноты подступал слишком близко к глотке.       Вдруг в здании хлопнула дверь и послышались шаги.       Тэхён вздрогнул. Желудок непроизвольно сжался.       Обычно он всегда здесь один – другие учителя перестали приходить, как только подготовили свои классы и коридор к длинным каникулам. Оттого чей-то внезапный визит заставлял нервничать.       Шаги приближались. Медленные, но уверенные, и оттого они казались еще страшнее. Тэхён вжался спиной в свой стул. Дверь в его класс была приоткрыта, и он замер в ожидании непрошенного гостя.       В проеме появился силуэт. Высокий. Знакомый.       Намджун.       Он остановился на пороге, найдя Тэхёна взглядом.       — Не испугал тебя? — спросил мэр, пройдя внутрь. Он снял перчатки и внимательно оглядел его лицо, словно что-то в нем искал.       — Нет, конечно, нет, — выдохнул Тэхён, но голос дрогнул, и это прозвучало неубедительно.       Намджун кивнул, огляделся, задержал взгляд на лампе, потом снова на Тэхёне.       — Вижу иногда из окна кабинета, что ты продолжаешь ходить в школу.       — Да, навожу порядок и иногда занимаюсь сам. — Тэхён неловко приподнял книгу, лежавшую перед ним на столе и в которой он, если честно, не прочел ни страницы.       Мэр одобрительно кивнул и сел за ближайшую к Тэхёну парту. Та была ему, очевидно, маловатой, отчего он выглядел за ней едва ли не комично, но Тэхёну было не до смеха.       — Что-то произошло?.. — спросил он, не в силах ждать, когда Намджун сам озвучит причину своего визита.       — Про Чонгука ты и сам знаешь. Больше ничего.       Тэхён поджал губы и кивнул. Зачем Намджун пожаловал к нему, все еще было загадкой.       — Устало выглядишь, — тихо заметил мэр. — Ты в порядке?       — Да. В порядке. Просто плохо спал.       — Я хочу задать тебе несколько вопросов, — сказал он, перейдя к делу.       Тэхён опустил глаза.       — Хорошо.       Намджун выдержал паузу, внимательно на него смотря, прежде чем спросить:       — Что ты думаешь о том, что случилось с Чонгуком?       — Это ужасно. Я… — Он замялся, не зная, как подобрать слова. — Он не заслужил этого.       — Согласен с тобой, — тихо сказал Намджун. — Поэтому я хочу выяснить, кто мог это сделать. Нам нужно поговорить с людьми, которые могли бы прояснить картину. Доктор Мин считает, что к этому может быть причастен твой муж. Сынхо.       Он произнес имя медленно, внимательно следя за его реакцией.       Тэхён замер.       — Как ты думаешь, он способен на такое? Или, может, ты замечал, что Сынхо как-то не так ведет себя последние дни? Может, чем-то себя выдает?       В горле у Тэхёна все сжалось. Он не знал, что ответить. Хотел закричать, что да, Сынхо способен. Что он и не на такое способен. Но вместо этого он застыл, глядя в пол. Он слышал, как внутри задвигались тяжелые шестеренки страха. Он видел, как его слова, сказанные здесь и сейчас, могут отразиться на нем. Могут отразиться на Чонгуке. А еще правда была в том, что Тэхёну и не о чем было поведать мэру, ведь Сынхо ничем себя за прошедшие дни не скомпрометировал. Он вел себя как обычно. Был погружен в дела и самое большее, что делал – это изучал Тэхёна взглядом.       — Сынхо… ведет себя, как обычно, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — В тот вечер он пришел домой не поздно. А утром как обычно отправился на работу. Мне нечего рассказать. Простите.       — Но ты не можешь исключить, что он мог быть причастен?       Тэхён замолчал. Опустил глаза.       — Я не знаю, — тихо сказал он наконец.              Намджун кивнул. Он не выглядел убежденным, но и не стал настаивать. Несколько секунд он просто смотрел на него, потом, сменив тон на более мягкий, спросил:       — Он же не обижает тебя?       Ответ застрял в горле. Сердце билось, как бабочка в ловушке. Разве это не шанс? Не шанс сказать, что он умирает в этом браке, что боится дышать и только и мечтает сбежать? Да только боится до дрожи в теле, до истерических слез. Потому что знает, что Сынхо действительно способен разрушить жизнь. Не его. А тех, кого он любит и кем дорожит. Он знает, как заставить его страдать. И даже избиение Чонгука – это тонко выверенный шаг, указывающий Тэхёну его место. Показывающий, что бывает, когда он не слушается. Предупреждающий.       И Тэхён не мог этого сделать. Боялся даже представить, что будет, если Сынхо узнает о том, что он кому-то жалуется.       А он узнает.       И Тэхён только покачал головой.       — Нет. Все хорошо.       — Ты уверен?       Тэхён снова кивнул, почти не дыша.       Намджун с минуту молчал, потом поднялся из-за парты. Взгляд его смягчился. Он положил руку Тэхёну на плечо – тепло, по-отцовски.       — Если тебе нужна будет какая-то помощь, Тэхён, двери моего дома для тебя всегда открыты.       Намджун потрепал его по плечу и уже собирался уйти, но Тэхён вскинул голову:       — Подождите.       Намджун обернулся.       — Да?       — Я… кое-что слышал недавно, и это не дает мне покоя. Разговор Сынхо. Он говорил с кем-то о гонке за пост мэра, о будущих выборах, и… что хочет «убрать» вас. Я не знаю, что он имел в виду, но…       Намджун по-доброму усмехнулся:       — Это политика, Тэхён. Мы с Сынхо хоть и работаем вместе, но в предстоящих выборах мы – конкуренты. И вполне нормально желать «убрать» конкурентов. Это просто фигура речи. Не бери это в голову и не придавай слишком много значения. В любом случае, все решат жители Нома.       И с этим он ушел, оставив Тэхёна в затянутом мрачной тяжестью кабинете, с дрожью в пальцах и горечью под ребрами.

***

      Снег ритмично хрустел под подошвами. Хосок шел торопясь, кутаясь в теплый шарф. Ветер с океана хлестал по лицу, стылый и колючий – такой, какой бывает только в Номе: пробирающий до костей, проверяющий на прочность. Он шел из дома, куда заглянул после работы лишь ненадолго. В одной руке держал завернутый папой в плотную ткань судок с бульоном – домашним, еще горячим, с перцем и травами.       Он понятия не имел, в каком состоянии сейчас Чонгук – говорили, что ему гораздо лучше, но это все равно не давало Хосоку покоя. Часто навещать Чонгука не получалось – он был загружен делами настолько, что приползал домой только к ночи. Намджуном ему было поручено выяснить все, что возможно, о произошедшем с Чонгуком, и потому вот уже который вечер он проводил в салунах, расспрашивая всех подряд и собирая на себе недовольные и подозрительные взгляды. Но все было впустую. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал.       И это было не единственное, что разъедало его изнутри. Как нарывающая заноза под кожей сидело в нем то, что сказал Сынхо – мерзко, с усмешкой: «Докторишка трахает мэрского сына». С тех пор эта фраза не давала ему покоя. Она стучала в его голове каждый день. Он не верил, но сердце опускалось вниз всякий раз, как слова всплывали в памяти.       Хосок пытался поговорить с Чимином. Хотел понять, что происходит. Но сначала никак не находился подходящий момент, а когда они все же оказывались наедине – он пасовал. Несколько раз почти начал, но каждый раз останавливался: как вообще о таком спрашивают? Разве это не будет неприлично? Может ли вообще он задавать подобные вопросы? Но ведь они с Чимином близки, и он уверен, что однажды все придет к их свадьбе, значит, у него есть право знать?       Только вот он должен был признаться самому себе, что больше всего боится не оскорбить Чимина своим вопросом, а узнать, что все это правда.       Но в то же время и поверить в это не мог.       Чимин и доктор Мин Юнги? Какая несусветная глупость. Это просто не могло быть правдой. Доктор Мин годится Чимину в отцы. Да, безусловно, браки с такой разницей в возрасте не редкость, но ведь это совершенно другой случай. Доктор Мин ведь не только отец Чонгука – он также друг мэра и его супруга. Хосок даже представить себе не мог, чтобы Чимина и доктора что-то связывало.       Но зачем Сынхо было говорить ему эту мерзость?.. Да и откуда ему знать?       Было достаточно поздно: вдоль дорог тускло горели фонари, а кое-где уже и вовсе уже погасли. Он не рассчитывал ни на что, кроме короткого визита. Только лишь увидеть Чонгука, отдать бульон и пообещать заглянуть к нему снова в ближайшие дни. Невысокое здание госпиталя чернело в морозной темноте. Светилось лишь одно единственное окно. Окно ординаторской. Свет там всегда был тусклый, чуть желтоватый, будто дрожал, отражаясь в стекле. Хосок на секунду остановился у ступеней, вглядываясь в заледеневшее окно. Решил, что Юнги, наверное, ночует в больнице каждую ночь, пока Чонгук здесь.       Хосок стянул шарф пониже, вздохнул и потянул на себя входную дверь. Та тихо открылась. Еще не заперли на ночь? Может, забыли?       Внутри было тепло и стоял полумрак. Свет в коридоре был погашен, а все палаты – закрыты. Странно. Когда Хосок приходил в прошлый раз, палата Чонгука была единственной открытой и в ней горел свет. Неужели уже отпустили домой?       Хосок ступал мягко, не желая нарушить больничный покой. Он прошел мимо закрытой двери палаты, в которой лежал Чонгук. Остановился. Прислушался. Ощущения чьего-либо присутствия не было. Хосок подошел ближе и осторожно заглянул внутрь. Кровать была пустой. Подушки аккуратно сложены. Простыни свежие.       Похоже, Чонгука и правда отпустили домой.       Подумав, что невежливо будет уйти, не дав о себе знать, Хосок направился в ординаторскую. К тому же, по-хорошему, нужно сообщить доктору Мину, что поиск свидетелей избиения Чонгука не дал никаких результатов.       Из ординаторской тоже не было слышно ни шагов, ни голосов, и Хосок подумал, что доктор мог и уснуть, что было не редкостью. Особенно в зимнее время, когда количество обращающихся за помощью увеличивалось. Люди чаще болели, чаще получали травмы. Он положил ладонь на дверную ручку осторожно, чтобы не потревожить в случае чего, и слегка надавил. Дверь с тихим шелестом отворилась, и Хосок замер на пороге.       Доктор Мин сидел на софе у окна. Чимин – у него на коленях, лицом к нему, обнимая за шею. Их губы были слиты в поцелуе – настоящем, глубоком, слишком интимном для того, чтобы быть недоразумением и случайностью. Рука Юнги сжимала его талию. Пальцы Чимина вплетались в волосы на затылке Юнги. Они были так поглощены друг другом, что даже не услышали, как отворилась дверь.       Хосока как парализовало.       Он не мог сдвинуться с места. Просто стоял, глядя на них, а сердце падало куда-то вниз, туда, где уже начинало болеть. Мозг отказывался понимать. Отказывался верить увиденному.       Чимин заметил его первым.       Разорвал поцелуй. Распахнул глаза. Его лицо вспыхнуло, побледнело и снова покраснело. Он вскочил, с коленей доктора и замер, смотря прямо на Хосока.       — Так, значит, это правда. — Голос Хосока прозвучал тихо. Спокойно. Без эмоций. Но внутри все вдруг стало мертвым.       Чимин приоткрыл губы, глотнув воздух, и собирался уже заговорить, но Хосок ему не дал. Он развернулся и шагнул обратно в коридор, потянув дверь за собой. Та хлопнула, разорвав тишину больничных стен. Хосок поспешил скорее из них убраться. И только тогда, когда крыльцо осталось далеко позади, когда ветер полоснул лицо, а снежинки запутались в ресницах, Хосок вдруг понял, что судок с бульоном все еще у него в руке.

***

      Дом встретил Чонгука тишиной. Только лапы Эридана, над которым он сжалился и впустил, застучали по полу. Соскучился. Следом за ним в дом зашел Юкио. Чонгук тоже безумно соскучился по своим псам за прошедшие дни.       Отец проводил его домой, помог улечься, будто он при смерти, хотя это было совсем не так. Он уже вполне сносно себя чувствовал. Голова, конечно, еще раскалывалась и кружилась, а лицо было все таким же разукрашенным, но в остальном все было не так уж плохо. Прежде чем вернуться на работу, отец одарил его строгим взглядом и предупредил, чтобы не вздумал ближайшее время тренировать собак, брать работу в городе и уж тем более геройствовать в попытках найти своих обидчиков. А затем ушел. Сказал, что вернется вечером. Чонгук кивнул. Он и правда сегодня никуда не собирался. Не потянул бы. Да и искать «обидчиков»? Ему это не нужно. Это не имело никакого смысла, ведь он и так понимал, что это было предупреждением. Предупреждением не путаться у Сынхо под ногами.       Он был вымотан. Устал до дрожи в пальцах. До пустоты в голове. Боль в затылке еще напоминала о себе с каждым вдохом, синяки на лице начали тускнеть, но все еще были слишком заметными. Каждый взгляд в зеркало заставлял поморщиться. Не от боли. От унижения. Его избили, как щенка. Били молча, хладнокровно. Словно просто выполняли свою работу. Он не запомнил лиц. Только запах дешевого табака и алкоголя. А потом – тьма. Полное бессилие. Ужасное, отупляющее ощущение беспомощности. И беспомощности вовсе не физической. Ему было тошно, что он ничего не мог исправить. Не мог сделать Тэхёна своим, не мог защитить его от Сынхо.       Чонгук накрыл ноги пледом, вытянув их на диване в гостиной. Юкио лежал на ковре, иногда приоткрывая глаза и поглядывая на него. Чонгук разглядывал его в ответ, отмечая, что его морда словно успела за эту неделю поседеть еще больше. Наверное, он себе это выдумывал – эффект расставания. Многие мелочи ускользают от внимания, когда видишь их слишком часто, но стоит провести немного времени в разлуке, как взгляд сам начинает цепляться за изменения.       Эридан бессовестно забрался на диван рядом с ним, вытянувшись вдоль его бедра и умостив на нем морду. Он уже с трудом помещался на одной софе с ним, но его это не смущало. Наглости этому псу было не занимать. Но ворчать на него не хотелось. Чонгук лишь запустил пальцы в его густую шерсть и вздохнул, отметив, что это удивительным образом успокаивало.       В дверь застучали. Юкио поднял голову, посмотрев в сторону прихожей. Эридан же подскочил, перепрыгнув Чонгука, и понесся к двери. Чонгук чуть привстал, плед съехал с ног на пол.       Стук повторился.       Чонгук поспешил подняться с дивана и открыть.       На пороге стоял Тэхён. Растерянный, замерзший. На щеках полыхал румянец, а в глазах стояло столько невысказанного, что у Чонгука кольнуло в груди.       Он не произнес ни слова. Только бросился к Чонгуку, перешагнув через порог и захлопнув за собой дверь.       Тэхён повис на его шее, прижавшись всем телом. Его пальцы тут же коснулись лица Чонгука – дрожащие, осторожные. Они гладили скулу, замирали на линии нижней челюсти, очерчивая разноцветные гематомы.       — Господи, — выдохнул он наконец, глядя на него снизу вверх. — Господи, Чонгук…       Чонгук попытался улыбнуться, но вышло плохо. Губы лишь потянулись в неуклюжем движении.       — Не смотри так, — прошептал он, стянув с Тэхёна шапку и взъерошив пряди волос. — Я же не умер.       Тэхён на миг отвернулся, сжав челюсти. Глаза его сверкнули.       — Это не смешно, — процедил он. — Совсем не смешно, Чонгук. Ты… ты же обещал мне.       — Что обещал? — хрипло переспросил Чонгук, хотя и без того знал.       — Не ходить к нему. Не лезть. Ты обещал, что ничего не будешь делать!       — Не так-то просто держать подобные обещания, каждый раз находя на твоем теле следы его рук.       Тэхён смотрел на него в упор, лицо было перекошено то ли от боли, то ли от страха.       — А если бы они тебя убили?!       Чонгук опустил глаза.       — Я должен тебя защитить, — тихо сказал он.       — И что? Защитил? — Тэхён качнул головой. — Почему ты не можешь понять, что если бы случилось непоправимое, я бы не простил себе этого. Никогда.       Наступила тишина. В животе у Чонгука снова стянуло болью. Ответить было нечего. Он притянул Тэхёна вновь к себе и крепко обнял, прижавшись щекой к его голове.       — А Сынхо… Он не трогал тебя? Эти дни?       — Нет, — коротко ответил Тэхён.       Чонгук чуть отстранил его от себя, чтобы внимательно посмотреть в его глаза, будто по ним мог понять, ложь это или правда. Но Тэхён смотрел в ответ открыто, честно.       — Как он вел себя? Намекал на что-то?       — Вел себя так, будто ничего не произошло. Будто даже не знает ни о чем. Все дни в мэрии, в своих делах. Мы почти не разговаривали. Несколько дежурных фраз и все.       — И что ты думаешь об этом всем? — Чонгук приподнял брови.       Тэхён прикусил щеку изнутри и поник.       — Я думаю… думаю, что это не случайность. Я не зря всегда за тебя боюсь, Чонгук. Он может не тронуть меня, потому что я – его лицо, лицо его благополучной семейной жизни перед горожанами и потенциальными избирателями. Но ты… Ему ничего не стоит что-то сделать с тобой. И мне страшно. Я не хочу тебя потерять.       — И не потеряешь.       Он в ответ покачал головой, болезненно опустив веки:       — Я постоянно думаю о том, что должен все это прекратить, должен перестать приходить к тебе, подвергать тебя опасности. И каждый раз срываюсь, все равно иду. Не могу без тебя.       По щекам Тэхёна скатились слезы, вынув из Чонгука всю душу.       — Я тебе бы и не позволил это прекратить. Я понимаю, что ты боишься, но я не собираюсь от тебя отказываться. Ни за что на свете, ясно? Я себе теперь даже представить не могу, как это – быть без тебя. Ты не можешь меня этого лишить, Тэхён. Поэтому я буду дальше думать, что с этим делать. Убить Сынхо кажется все более привлекательной перспективой.       Из горла Тэхёна вырвался всхлип, и он уткнулся в его грудь:       — Пожалуйста, давай не будем сейчас об этом. Я не хочу это слышать. Не хочу об этом думать. Я зашел ненадолго и хочу просто побыть с тобой. Я так сильно по тебе скучал, сходил с ума все эти дни.       Тэхён поднял на него заплаканный взгляд, нашел его ладонь своей и переплел их пальцы. Он потянул его за руку, осторожно, с мягким, но настойчивым усилием, которое не терпит возражений, и Чонгук подчинился. Позволил себе пойти следом за Тэхёном вглубь дома, позволил увести себя в спальню, дверь которой захлопнулась за ними прямо перед носом любопытного Эридана.       Чонгук не сводил с Тэхёна взгляда, пока тот снимал с себя пальто, стягивал теплый свитер. Следил за мягкими, плавными движениями. В Тэхёне все было прекрасно. Каждая сброшенная под ноги вещь заставляла сердце Чонгука биться чаще, глухо ударяться о грудную клетку, набирая скорость. Когда пальцы Тэхёна принялись расстегивать пуговицу на брюках, Чонгук забрал инициативу себе. Подошел ближе, заглянул в глаза и принялся раздевать его дальше сам.       Чонгук касался его бережно, любовно. Тэхён же отвечал несдержанной жадностью. Он целовал, будто хотел запомнить его вкус до следующего раза. Чонгук зацеловывал его тело, разложив на своей узкой кровати, шептал о том, как сильно он ему нужен, и обещал, что обязательно станет его. Целиком. Насовсем.       В спальне, за закрытой дверью, вдали от посторонних взглядов, Тэхён менялся. Сбрасывал с себя тихий молчаливый образ и становился страстным, необузданным. Не стеснялся громко стонать, когда слишком хорошо, не смущался, даря себя Чонгуку целиком. Открывал ему доселе неизученный мир, всякий раз выкидывая что-то новое, от чего у Чонгука захватывало дыхание.       Сегодня Тэхён едва ли позволял ему двигаться, делая все сам. Ворчал, чтобы после таких травм Чонгук и не думал напрягаться. Сам седлал его бедра, сам двигался, запрокидывая голову от наслаждения. Сам же сдвинулся на грудь Чонгука, развернувшись спиной, позволил довести себя до оргазма языком и губами, и сам опустился на его член ртом, доводя до разрядки второй раз. Чонгук с Тэхёна дурел.       После он остался лежать в постели, уставший, оглушенный оргазмом, почти счастливый. Смотрел, как Тэхён натягивает на себя рубашку, застегивает пуговицы. Он немного торопился, из-за чего пуговицы в его пальцах не хотели продеваться в петли. Чонгук не сводил с него взгляда. Линия шеи, ключицы, тонкие запястья, бедра, скрывающиеся под тканью плотных брюк – все в Тэхёне казалось ему невозможным. Невозможным и таким родным, будто они всегда были вместе. Всегда предназначены друг другу.       — Ты красивый, — сказал Чонгук, приподнявшись на локтях.       Тэхён в ответ печально ему улыбнулся, застегнул самую верхнюю пуговицу под воротничком рубашки и потянулся за свитером. Чонгуку его грустный вид не понравился.       — Иди ко мне.       — Мне нужно бежать. Времени много уже.       — На секунду.       На мгновение замешкав, Тэхён все же подошел. Сел на край разворошенной постели и погладил Чонгука по щеке.       — Я ненавижу себя за то, что однажды выбрал самый легкий путь. Я испортил себе жизнь. Чонгук нахмурился, сел, натянув плед на бедра, и внимательно посмотрел на Тэхёна.       — Ты не выбирал легкий путь. Ты выбирал путь выживания. У тебя не осталось ничего. Ни семьи, ни родственников. Только долги. Любой на твоем месте поступил бы так же. — Он замолчал, затем добавил: — Никто никогда не знает наверняка, что будет дальше. Ты не виноват, что он оказался подонком.       Тэхён опустил взгляд.       — Спасибо, — прошептал он. — Но от этого не становится легче.       Подавшись вперед, он мягко поцеловал Чонгука в губы. Больше ни о чем не говорили. Тэхён поднялся, накинул пальто, подошел к двери. На пороге он обернулся, будто вовсе не хотел прощаться, а потом вышел.       Чонгук остался лежать в постели, потеряв счет времени.       Думал о Тэхёне, о том, что ему делать дальше. Волновался о том, что происходит у них с Сынхо дома. Неизвестность как всегда ела изнутри. Оставалось только верить Тэхёну на слово.       Глухой, негромкий стук в дверь раздался неожиданно. Чонгук сначала не сразу понял, не показалось ли ему. Вечер в одиночестве выдался настолько тихим, что любые звуки казались случайными. Он поднял голову с подушки, задержал дыхание и прислушался. Стук повторился, чуть сильнее. Эридан гавкнул.       Чонгук нехотя поднялся с кровати. Босые ступни коснулись прохладного пола. Он натянул белье, брюки и рубашку, прежде чем выйти в прихожую и открыть дверь нежданному гостю. Эридан уже вилял хвостом у порога. Похоже, кто-то из своих.       За дверью оказался Хосок. Весь продрогший, с растрепанными волосами и чуть покрасневшими глазами. Шарф сбился набок, пальто расстегнуто.       — Хосок? — Чонгук еще раз прошелся по нему взглядом с головы до ног. — Ты откуда это?       — Из салуна, — выдохнул он. — Твоего отца еще нет?       Чонгук качнул головой, прищурился. Запах алкоголя ощущался даже на расстоянии.       — Смотрю, твое расследование идет полным ходом, — подметил он саркастично. Видеть друга выпившим ему еще не приходилось. Никто из них не увлекался походами в подпольные салуны, чтобы пропустить бокал-другой. — Заходи давай, — сказал Чонгук после паузы, отступив в сторону.       Хосок кивнул и шагнул внутрь. Он неуклюже стянул с себя пальто, задев плечом вешалку, и та качнулась. Из кармана выпала пара перчаток. Он даже не заметил.       Они дошли до гостиной. Хосок тяжело опустился в кресло. Руки сжал между коленей, взгляд уронил в пол. Чонгук прошел мимо, уселся на край дивана, уперев локти в бедра, и уставился на Хосока.       Тот молчал.       Невольно Чонгук стал перебирать в голове варианты, что такого могло произойти, что на Хосоке нет лица. Попытки выяснить подробности нападения на Чонгука завели не туда? Что-то стряслось в Номе? Или… что-то успело произойти с Тэхёном? Чонгук посмотрел на часы. Тэхён ушел около двух часов назад.       — Что случилось? — наконец тихо спросил он, не вытерпев.       Хосок прикусил изнутри щеку и скривил губы – очевидно, дело касалось чего-то не самого приятного. Может, что-то в мэрии? Всем известно, насколько Хосок вовлечен в дела и как сильно хочет официальную должность, значимую, а не быть просто помощником, которого дергают по любым поручениям.       — Чимин, — заговорил Хосок наконец. — Чимин спит с твоим отцом.       Слова повисли в воздухе.       Чонгук медленно моргнул. Возможно, ему показалось. Он выжидательно смотрел на Хосока, ожидая, когда тот объяснит или скажет, что вовсе не то имел в виду, но Хосок вновь как воды в рот набрал.       — Что значит спит?..       — То и значит. — Хосок опустил глаза и сжал губы, отчего те стали бледнее. — Я в госпиталь зашел, хотел навестить тебя. Не знал, что ты уже дома. Свет в ординаторской горел. Ну, я и зашел.       Он сглотнул.       — И?.. — Чонгук нетерпеливо подался вперед, вперив в Хосока взгляд. — Они… Они что, прям там?..       — Ну… они… целовались, в общем. Чимин сидел у твоего отца на коленях.       У Чонгука не сразу получилось отреагировать. Уложить в голове услышанное было невозможно. Что это за бред? Чимин, один из его лучших друзей, и его отец?..       — Ты уверен? — голос Чонгука прозвучал хрипло. — Может… я не знаю…       Хосок смерил его укоризненным взглядом и ничего не ответил.       — Какого черта. — Чонгук выдохнул и поднялся с дивана, чтобы пройтись по комнате. Сидеть на месте было невозможно. — Ты из-за этого, получается, напился?       Хосок, пошатнувшись, поднялся тоже и сунул руки в карманы брюк.       — Я думал, однажды мы с Чимином поженимся. А теперь я чувствую себя идиотом.       Чонгук остановился у занесенного снегом окна, сложив на груди руки, и бросил на Хосока короткий взгляд. Тот пересек гостиную туда и обратно и снова опустился в кресло, запустив пальцы в волосы.       — Я все тянул, искал подходящий момент, думал, как лучше Чимину сказать, как ему… предложить стать моим мужем. Я был уверен, что он чувствует ко мне то же самое. Мы проводили вместе столько времени, держались за руки… — Хосок пьяно усмехнулся. — Но доктор Мин, видимо, оказался расторопнее меня.       У Чонгука в груди все бушевало. На смену неверию пришел гнев. Он с трудом сохранял видимое спокойствие, в то время как внутри его трясло от злости.       Значит, они оба врали? Врали всем?       Чонгук вспоминал все вечера, когда отец приходил из больницы позже обычного – в последнее время это происходило слишком часто. Но он не придавал этому никакого значения. Он же был занят своей собственной жизнью. Все мысли и время занимали Тэхён и псы. Выходит, причиной задержек отца были вовсе не дела в больнице, не пациенты, а Чимин?       И он тоже хорош. Сколько раз он приходил, смотрел ему в глаза и молчал о том, что спит с его отцом? Интересно, сколько раз они сами были в гостях у семьи Ким, в то время как их уже связывали эти отношения? Чонгук не мог в это поверить. Как такое вообще возможно? Его отец ведь знал Чимина еще с детства, он ведь друг его родителей, черт возьми.       Он опустился обратно на диван. Ему казалось, что в нем что-то рушится, медленно, мучительно. Наверное, так умирает доверие.       — Что ты думаешь об этом? — спросил Хосок. — Ты не догадывался?       — Я даже предположить не мог, — просипел Чонгук.       Что он думает об этом? Думает, что это ощущается как предательство. Как мерзость. Чонгук не думал, что его отец на такое способен. Ему казалось… казалось, что он все еще скорбит по его папе. А реальность на самом деле оказалось жестокой. Его отец нашел себе молоденького омегу, которого теперь трахал. Его лучшего друга. Человека, с которым Чонгук вырос.       Дверь в коридоре хлопнула.       Хосок, дернувшись, тут же поднялся с кресла, засобиравшись.       — Я пойду, — буркнул он.       На пороге возник отец. Эридан тут же бросился его встречать, виляя хвостом, но был проигнорирован. Юкио лишь поднял голову, убедившись, что пришли свои.       Отец остановился в проходе гостиной, даже не сняв пальто. Наверное, все понял, увидев, что Чонгук не один.       Хосок прошел мимо него молча. Кажется, даже не взглянув на него. Через несколько мгновений входная дверь хлопнула.       Отец смотрел на Чонгука тяжело, будто пытался считать что-то по его лицу.       — Давай поговорим, — сказал он спокойно.       Чонгук встал.       — Не хочу тебя даже видеть, — бросил он и, не дожидаясь ответа, пошел к себе. Дверь за ним закрылась с грохотом, заставив стены дома вздрогнуть.

***

      Вечером Сынхо настоял на ужине. Голос его не терпел возражений. В нем сквозила та интонация, которую Тэхён научился улавливать безошибочно: желание самого Тэхёна никого не волновало и значения не имело.       Он чувствовал, как ноет все тело. Слишком долгий день, изматывающий морально и физически. Слишком много эмоций и мыслей в голове, а тело все еще ощущалось слабым после близости с Чонгуком. Ему хотелось лишь одного – забраться под одеяло, закрыть глаза и отключиться до самого утра.       Но он сидел напротив, как и велел Сынхо, с прямой спиной, опущенными ресницами и ладонями, лежащими на коленях. Тарелка оставалась почти нетронутой. Горячее давно остыло. Вид остывшей еды вызывал тошноту. Он пил воду маленькими глотками, стараясь на нее не смотреть.       Сынхо ел неторопливо. Не любил спешки. Любил контроль. Над ножом в длинных тонких пальцах, над временем. Над Тэхёном.       — Ты должен родить ребенка, — вдруг сказал он, отложив вилку и промакнув губы салфеткой. И смотрел он прямо на Тэхёна, ожидая его реакции.       У Тэхёна перехватило дух. Будто кто-то ударил в грудь, заставив сердце ухнуть вниз, прямо в живот, к той бездне страха, которую он с таким трудом удерживал в себе последние дни.       Он не сразу понял, что в этот момент перестал даже дышать. Просто замер. А потом медленно, почти незаметно выдохнул.       Слова едкой тяжестью расползлись внутри, покачнули то хрупкое спокойствие, обретенное после того, как он наконец смог увидеть Чонгука спустя столько дней неизвестности.       Он и сам думал об этом. О ребенке. Только совсем не в том ключе. Мысли о том, что, возможно, в нем прямо сейчас могла уже расти другая жизнь – не от Сынхо, – не покидали его последнее время. И он не знал, чего боялся больше: подтверждения или опровержения этому. Но точно знал, что паника была с ним каждый день, особенно по утрам, когда его мутило даже от зубного порошка.       — Ты… хочешь детей? — Тэхён старался удержать равнодушный тон, но в груди все стыло от ужаса.       Сынхо вскинул взгляд, оценивающе скользнув им по лицу Тэхёна.       — Это необходимость, — спокойно ответил он. — Мы третий год в браке. Люди скоро начнут задаваться вопросами, если еще не начали. Это не идет на пользу моей репутации. Ты ведь понимаешь. Поэтому я подумал и решил, что будет лучше, если ты родишь.       Тэхён кивнул, и это было, наверное, худшее, что он мог сделать. Но если бы он не кивнул, Сынхо бы заметил. Продолжил бы ждать его реакции. Все равно добился бы ее. Тэхён отпил еще воды. В горле стоял ком, вода проходила с трудом.       Сынхо продолжил ужин, будто ничего не произошло. Будничный разговор между супругами. А Тэхён сидел, глядя в тарелку, и впервые за долгое время ощущал не просто усталость, не просто тревогу, а кандалы, сковывающие его тело словно пленника.

***

      Намджун стоял чуть поодаль от мэрии. Утренний воздух был густым, холодным, отдающим запахом свежей краски. Небо только-только начинало светлеть.       Сигарета дымилась в пальцах, и Намджун почти не чувствовал ни горечи табака, ни холода, пробирающегося сквозь пальто. Только слушал шорох малярных кистей, скребущих по стене здания мэрии, да негромкие скрипучие шаги рабочих, не решавшихся разговаривать вслух.       Краска ложилась неровно, расплывалась, стягивалась в разводы на влажной от снегов стене. Приходилось накладывать слой за слоем, чтобы скрыть алые буквы.       Намджун выкуривал уже вторую. Или третью? Он не помнил. Курил, чтобы хоть чем-то забить голову – хотя бы дымом.       Он стоял и смотрел, как медленно уходит красный цвет под слоями серого, как маляры прячут под своей работой нечто, что уже не спрячешь.       «Сын мэра – шлюха. Муж мэра – шлюха».