Ном

      Буря не утихала третьи сутки, заметая дороги, крыши, следы ботинок на тропинках. Сквозняки задували в щели в стенах мэрии. Оконные рамы дребезжали. Пахло морозом, табаком и тревогой – такой, которая всегда висит в воздухе, когда что-то приближается.       Совещание шло уже почти час. В кабинете было натоплено, но от этого становилось только душнее. На столе лежали отчеты, записи, стаканы с водой и пепельницы с непотушенными сигарами.       Намджун сидел во главе стола, подперев висок рукой. Его пальцы сжимались и разжимались на перьевой ручке в медленном, едва заметном ритме. Он молчал. Слушал рассуждения Сынхо о ситуации в Номе, его споры с Юнги, пытался вникнуть, в то время как в собственных мыслях был полнейший кавардак.       — У нас первый случай в этом году, — повторил Юнги, многозначительно глянув на Намджуна. Он сидел чуть в стороне, сложив ногу на ногу и нервно ею подергивая. — Дифтерия у ребенка.       — В каком он сейчас состоянии? — рассеянно спросил Намджун.       Хосок поднял на Юнги взгляд, но так же быстро его отвел. Он сидел прямо, сжав в руках карандаш так, что тот потрескивал, и был необычайно тихим и молчаливым. В обсуждении не участвовал, вопросов не задавал, только молчал и слушал.       — В удовлетворительном, — ответил Юнги Намджуну. — Получил сыворотку. Дыхательной недостаточности нет.       — Контактные?       — Вся семья. Еще двое детей постарше. Детей изолировали в соседнюю палату под наблюдение, родители на карантине дома.       — Значит, больница у нас теперь тоже на карантине?       — Разумеется.       — Сколько у нас осталось доз сыворотки? — Намджун не поднял головы. В висках начинало трещать.       — Десять, это максимум. Если это будет не единичный случай и начнется вспышка, остается только надеяться, что этого хватит. А если нет – то нас ждет волна смертей. Детских в первую очередь.       — То есть, — вмешался Сынхо, поправляя запонки, — если сейчас заболеет еще двое детей из этой семьи, останется восемь доз?       Юнги посмотрел на него исподлобья.       — Если заболеет еще хотя бы один – в наших условиях это будет уже не частный случай, а начало эпидемии. Я просил закупить больше сыворотки, но все что мы получили – это одна несчастная упаковка.       Сынхо откинулся на спинку кресла:       — Сыворотка была закуплена, опираясь на опыт последних пяти лет. Нет смысла закупать большую партию, чтобы потом списывать просрочку. Бюджет Нома все еще не резиновый. Тем более, разве у тебя не осталось сыворотки с прошлого года?       — Ее срок годности уже истек! Я не собираюсь вводить детям просроченный антитоксин!       — Не рано ли мы панику поднимаем? — флегматично протянул Сынхо, цокнув.       Юнги сжал челюсть, испепеляя Сынхо злым взглядом.       Намджун поднял голову.       — Будем смотреть по ситуации, — сказал он. — Пока что нужно попытаться сдержать эпидемию. Надеюсь, буря в этом случае сыграет нам на руку и люди будут больше сидеть дома, и, следовательно, будет меньше вероятность распространения.       — А что насчет сыворотки? — поинтересовался Юнги.       — Будем запрашивать помощь в случае чего. Как только восстановится связь, отправим телеграмму. Пока что остается только ждать. Телеграф третий день молчит. Будем надеяться, что буря поутихнет.       Хосок выронил карандаш. Тот звякнул о поверхность стола, и он поспешил снова его поднять, прокрутив в пальцах.       — Город весь гудит от слухов и волнений, — негромко сказал он, ни на кого не смотря. — Ситуация становится не очень хорошей.       — Маленькие города – всегда рассадники сплетен, — ухмыльнулся Сынхо. — Тем более, что в городе говорят не только о дифтерии и нехватке запасов на складах.       Намджун резко повернул голову, вцепившись в Сынхо взглядом. Промолчать стоило огромных трудов.       Он встал из-за стола и подошел к окну. Видимость за ним была практически нулевой. Им и правда оставалось надеяться, что люди как можно больше будут предпочитать оставаться дома. Может, Ном даже пронесет так же, как в прошлом году.       — Полагаю, можем на этом закончить? У меня еще полно дел, — оповестил их Сынхо, с грохотом отодвинув кресло из-за стола.       Намджун не обернулся на него. Только сжал пальцы в кулак.       Снаружи снова взвыл ветер. Буря не собиралась отступать. Она только начиналась.       Один за другим все поднимались из-за стола. Хосок вышел первым, не оглядываясь. Сынхо чуть задержался, прикуривая новую сигару, затем собрал свои бумаги и лишь потом вышел из кабинета.       Юнги уже стоял у выхода, оборачивая шарф вокруг шеи. Он выглядел измученным, под глазами легли тени, плечи были ссутулены. Он потянулся к дверной ручке, но его остановил Намджун:       — Юнги, задержись.       Тот обернулся. В глазах мелькнуло беспокойство.       — Намджун, давай в другой раз, хорошо? Мне правда надо бежать. Чимин остался в госпитале один с детьми. Я обещал ему не задерживаться.       — Я не задержу тебя надолго, — сказал Намджун и сел обратно в кресло. — Прикрой дверь, пожалуйста.       Юнги колебался недолго. Вздохнул обреченно, будто это было последним, чего ему сейчас хотелось. Но подчинился. Тихо закрыл дверь и вернулся к столу. Сел, не снимая пальто, внимательно посмотрел на Намджуна.       Тот молчал с полминуты. Сам не знал, как начать. Не думал, что такой разговор вообще может возникнуть.       — Город правда гудит, — произнес он. — Не только из-за дифтерии.       Юнги прикусил щеку изнутри.       — Я знаю.       — Я не о запасах на складах, — добавил Намджун. — Я говорю о… других слухах. Это правда? То, что говорят о тебе и Чимине?       По лицу Юнги сложно было что-то уловить, кроме усталости. Молчание затянулось. Прошло не меньше минуты, когда Юнги осторожно поднял взгляд:       — Кто тебе сказал? Хосок?       Намджун нахмурился.       — Нет, не Хосок.       — Кто?       — Об этом судачит весь город, Юнги, — устало поморщился Намджун.       Юнги медленно вдохнул и помрачнел еще больше.       — Между мной и Чимином… — Он сделал паузу. — Действительно кое-что есть.       У Намджуна не получилось сдержать ни изумления, ни сбитого дыхания. Он вжал спину в кресло и разглядывал Юнги так, будто видел его впервые и пытался осознать услышанное. Юнги. Их с Джином друг. Их ровня по возрасту и опыту.       И Чимин.       Он не знал, что сказать. Так много всего было в голове и так много в груди, что Намджуна разрывало от эмоций, а вымолвить ничего не получалось.       Юнги посмотрел на него. Взгляд был виноватым, сбитым с толку.       — Это не было специально, — продолжил он негромко. — Все вышло как-то само. — Он провел рукой по лицу, выдохнул и добавил: — Если ты зол – я пойму. Я… сам пока не знаю, как к этому относиться. Просто… просто так вышло.       Намджун смотрел на него долго. Все еще не знал, какую эмоцию ухватить первой.       — У вас… отношения?       Юнги втянул в себя воздух.       — Наверное. Вроде того. Я сам не знаю. Честно, Намджун, я не знаю, что тебе отвечать на это все. Чувствую себя запутавшимся подростком.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты сам прекрасно знаешь, что я ни с кем ничего не планировал, никаких отношений. Мне было не до этого. А потом Чимин просто появился и перевернул все вверх дном. Если ты думаешь, что для меня это просто или что я не терзаюсь сомнениями и страхами, то это не так, Намджун. У меня не было цели использовать Чимина, держать все это в тайне от тебя и Джина. Ничего такого. Сначала я изо всех сил пытался не дать этому ход, потом пытался разобраться с собственными чувствами и понять, что с этим делать, а теперь… теперь ты сам видишь, что происходит.       — А Чимин? — угрюмо спросил Намджун.       — А Чимин… — Юнги на мгновение тепло улыбнулся уголком рта, смотря на свои ладони, сцепленные в замок. — А у Чимина все проще. Ему не нужно переживать о том, насколько это правильно, не нужно переживать о том, что будет завтра. Он просто живет так, как умеет и как хочет. Ты это знаешь не хуже меня.       — Знаю. — Намджун вздохнул. Это было правдой. Кому, как не ему, было знать, что его сын слишком легко относится к этой жизни. Не переживает по ерунде и просто ею наслаждается. И уж тем более его не останавливают никакие предрассудки, когда он чего-то хочет.       Кабинет снова погрузился в тишину. Только снаружи, за двойными рамами окон, вой бури усиливался, нагнетая и без того напряженную обстановку.       Юнги медленно поднялся со стула. Посмотрел на Намджуна еще раз. Так, будто впрямь сожалел, что все вышло вот так.       — Мне правда пора, — тихо сказал он, застегивая пальто. — Чимин один в госпитале. Если что-то случится, он может не справиться.       Намджун кивнул. Ему нечего было добавить. Нужно было сначала все это переварить.       Юнги задержался у двери. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но передумал. Лишь коротко посмотрел на Намджуна, опустил голову и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.       Намджун не двигался. Сидел, опустив плечи, глядя в одну точку на столе. Пальцы сцеплены, локтями уперся в край стола. Внутри кипело от негодования, непонимания и растерянности. Он был зол. Конечно, был. Не потому, что Юнги признался в связи с Чимином, а потому, что это происходило за их с Джином спинами. И сколько еще это скрывалось бы, если бы не поползшие по городу слухи?       Правда не укладывалась у Намджуна в голове. Чимин и Юнги. Ему сложно было даже представить их вместе. Да и, если быть честным, он вообще не представлял своего сына с кем-либо. Наверное, так бывает, когда ты отец уже совсем взрослого омеги. Сложно принять, что он уже настолько взрослый, что может влюбляться и строить отношения с альфами.       Конечно, Намджун всегда понимал, что это время однажды настанет. Да и сам прекрасно видел, что Чимин вырос. В конце концов, у него даже появилась работа. Ответственная, между прочим. И Чимин, как настоящий взрослый, подходил к ней со всей серьезностью. Но Намджун думал, что тот момент, когда ему придется отдать Чимина в руки другого альфы, наступит плавно, что он будет к этому готов. Они с Джином и правда ждали, что в один прекрасный день к ним придет Хосок и попросит руки Чимина. И Намджун со спокойным сердцем согласился бы на их брак, был бы счастлив за них. Тем более, что знает Хосока всю его жизнь. Он рос на его глазах. Их дружбе с Чимином уже так много лет. Или это мог быть даже Чонгук – до недавнего времени Намджун допускал и такой вариант, и был бы рад ему ничуть не меньше.       Но он совсем не был готов, что это будет Юнги. Его близкий друг.       Впрочем, и другого чувства по этому поводу он не мог выбросить из головы. Он знал Юнги слишком хорошо. Знал, каким он был. Он был рядом с ним в хорошие времена, был с ним и в тяжелые. Юнги не подонок. Никогда им не был. Ни разу за все годы их знакомства он не проявил себя как человек, способный причинить кому-то зло. И Намджун знает, что он не воспользовался бы Чимином. Не стал бы играть с ним. И только эта мысль перекрывала его злость на Юнги.       Вдруг его сын действительно влюблен? Да, не в ровесника, а во взрослого мужчину, вдовца, друга семьи, отца своего лучшего друга. Но может ли Намджун его за это осуждать, даже если принять это сложно?       Он встал из-за стола, зажал губами сигару, подкурил и вышел из кабинета. Спустился по скрипучим ступеням вниз, вышел из мэрии. Обернулся, глянув на стену, которая еще совсем недавно пестрела алыми буквами.       Он ни слова никому об этом не сказал. Ни Джину, ни Чимину. Ему нужно было время, чтобы об этом подумать. Решить, что делать дальше. И, возможно, настала пора с этим разобраться.

***

      Дверь в госпиталь поддалась с трудом. Юнги навалился на нее плечом, прорываясь сквозь плотный слой наледи. Как только та открылась, Юнги поправил висящую на ней табличку с неровной надписью «Карантин», а затем вошел, плотно закрывая за собой. Стянул с головы шапку и стряхнул с плеч снег на пороге. Он не успел пройти и пары шагов, как навстречу ему вышел Чимин.       — Ты вернулся, — с явным облегчением сказал он, останавливаясь прямо перед Юнги и оглядывая его с ног до головы. — Все прошло нормально?       Юнги кивнул, прислушиваясь к звукам в здании. Было тихо. Ни детского кашля, ни суеты. Только лампы тускло гудели под потолком.       — Более-менее, — ответил он, расстегивая ворот пальто, и бросил на Чимина короткий взгляд. После разговора с Намджуном слишком многое крутилось у него в голове, но этот разговор он решил отложить на потом. — Как дети? — спросил он вместо этого.       — Спали почти все утро, — Чимин мягко улыбнулся. — Недавно приносили обед. Я всех покормил. И тебе оставил твою порцию, она в ординаторской. Не остыла еще. Поешь?       Юнги покачал головой.       — Сначала осмотрю детей. Температуру мерили?       — Конечно, — уверил его Чимин. — У всех не очень высокая, и дышат, вроде, так же.       Юнги устало кивнул и зашел в ординаторскую, чтобы повесить пальто.       Он уже несколько дней не был дома и совсем мало спал, что сказывалось на самочувствии. С тех пор, как в палате появился первый ребенок с подозрением на дифтерию, он оставался в больнице, ведь больше доверить больных ему было попросту некому.       — Может, все-таки сначала поешь?       Юнги снова качнул головой.       — Я быстро, — пробормотал он, проходя мимо Чимина по коридору. — А потом поем.       Чимин смотрел ему вслед. Юнги ощущал это, даже не оборачиваясь. Спиной чувствовал: его взгляд, беспокойство, его тихое присутствие, проникнувшее в жизнь Юнги и слишком плотно там засевшее. За эти дни Чимин стал таким родным и таким необходимым, что даже собственное тело переставало сопротивляться. Только душа все еще не знала, что со всем этим делать.       Юнги, натянувший на лицо ватно-марлевую повязку, осмотрел детей быстро, но тщательно. Сначала мальчика, у которого несколько дней назад диагностировал дифтерию. Тот спал, свернувшись под одеялом. Его дыхание было немного тяжелым, а кожа – все еще бледной, но уже не такой горячей на ощупь. Сыворотка подействовала. По крайней мере, пока все шло так, как должно. И это было хоть каким-то утешением. Юнги, не став будить мальчишку, только послушал стетоскопом его легкие да прислушался к сердечному ритму, а потом аккуратно поправил одеяло, прежде чем отправиться в соседнюю палату. Там под их наблюдением находились двое его старших братьев. Один лежал на животе на своей кровати и черкал карандашом на свободных полях газеты, другой лениво вертел в руках игрушечную деревянную мельницу. При его появлении оба приподнялись, наперебой спрашивая, когда родители их заберут. Юнги пообещал, что очень скоро, как только он убедится, что им уже можно домой.       Температура у обоих держалась чуть выше нормы еще с ночи. Горло пока чистое, но уже красное, а общее состояние вялое. Он щупал пульс, проводил пальцами по шее и думал, что, скорее всего, ждать не стоит. Сыворотки было мало, но в этом случае тянуть – значит рисковать жизнью детей. Он не мог себе этого позволить.       — Я сделаю вам такой же укол, как Джунхо, и тогда вы уже очень скоро отправитесь домой, хорошо? — сказал он, когда закончил.       Мальчишки переглянулись и кивнули почти одновременно. Юнги улыбнулся в ответ. С подросшими детишками, вроде этих двоих, было куда проще – никаких слез и истерик, что очень облегчало работу.       Сделав инъекции сыворотки и понаблюдав за детьми еще немного, Юнги вышел, неплотно прикрыв за собой дверь и сказав, чтобы если что – звали. На мгновение он остановился в коридоре, дав себе передышку. Сыворотки осталось восемь ампул. Одну из которых он отложил на случай, если заболеет Чимин, который слишком сильно рисковал, находясь в контакте. Итого – семь. Юнги тяжело вздохнул и побрел в ординаторскую.       Он зашел внутрь и развязал повязку на затылке, позволяя ей сползти на шею. Чимин сидел на софе, подобрав под себя ноги. На столе – оставленная ему порция обеда, прикрытая полотенцем.       — Ну, как они? — спросил Чимин.       Юнги опустился в кресло за своим столом и придвинул к себе глиняный горшочек с едой.       — Тому, что с дифтерией, лучше. Спит. А вот у братьев температура все так же держится, и у обоих зев красный. Я не стал ждать, ввел по ампуле каждому.       Чимин кивнул.       Юнги взял ложку, начал медленно есть. Суп был густым, еще теплым, с запахом лавра и перца. Пахло по-домашнему. Он не ел со вчерашнего вечера, и желудок болезненно сжался от первой ложки.       Чимин немного помолчал, потом негромко заговорил:       — Что было на совещании?       Юнги прожевал, сглотнул и поднял на Чимина взгляд:       — Обсуждали карантин и сыворотку. Ном изолирован из-за бури. Будем ждать улучшения условий, чтобы запросить еще сыворотки у Анкориджа или Фэрбенкса. Или Сьюарда. Но будем надеяться, что до эпидемии не дойдет.       — Хосок тоже там был?       — Был.       Чимин напрягся. Юнги заметил это краем глаза.       — И что? Говорил с тобой?       — Нет. О чем ему со мной говорить?       Поджав губы, Чимин отвернулся к окну. Между его бровей появилась складка – о чем-то думал. Юнги отложил ложку и снова посмотрел на него.       — Твой отец знает о нас.       Чимин резко повернулся. В его глазах вспыхнуло.       — Хосок сказал ему? — выпалил он, сев ровнее.       — Нет. Намджун сказал, что нет. — Юнги качнул головой.       Чимин медленно выдохнул, но напряжение в плечах не исчезло. Он опустил взгляд в пол, переваривая сказанное.       — Значит, ему Чонгук рассказал?       Юнги нахмурился и чуть качнул головой:       — Чонгуку это точно не нужно.       — Он все еще не разговаривает с тобой?       Юнги кивнул.       — Когда мы виделись последний раз несколько дней назад, не разговаривал. И, если честно, я его не виню. Он имеет право злиться.       — Почему это?       — Все это изначально как-то… — Юнги повел плечами. — Неправильно.       — Что – все? — переспросил Чимин.       — То, как это происходит. Между нами. Так быть не должно, ты же сам понимаешь.       — А как должно быть? — голос Чимина звучал уже нервно.       — Не за спиной у твоих родителей, — спокойно пояснил Юнги. — Не втайне от Чонгука.       Он не говорил это с упреком. Скорее, с сожалением. С горечью. Чимин склонил голову вбок, вглядываясь в лицо Юнги:       — А теперь что? Хочешь все прекратить? Что вообще тебе сказал отец?       Юнги поднял на него глаза. Смотрел долго. Внимательно. Он не знал, как ответить. Язык будто прилип к небу. И слова, даже если бы он их нашел, все равно не передали бы того, что крутилось у него в голове. Он хотел бы сказать «да». Правильно было сказать «да» – лучше бы все это прекратить. Но…       — Как? — наконец выдохнул он. — Как я теперь это сделаю? За эти полгода, что ты здесь, я отвык быть один. Хотя я был один годами. Ты можешь себе это представить? Годами я находился почти в постоянном одиночестве, а потом явился ты и перевернул весь мой привычный уклад. И теперь я не уверен, что могу иначе. Как у тебя это вышло?       Чимин не отвечал. Только смотрел на него, открыто и взволнованно. Юнги не отвел взгляда. Смотрел на него и думал: да, это не было правильно. Да, было сложно, запутанно, тяжело. Но теперь было поздно останавливаться. Он погряз в Чимине с головой. Он зашел слишком далеко. Они оба.       Поднявшись с софы, Чимин пересек ординаторскую, а потом уверенно забрался к нему на колени, словно именно там и было его место. Руки его легли Юнги на плечи, а потом на щеки. Он смотрел прямо в глаза, и Юнги не мог отвести взгляда.       — Значит, всем придется просто принять, что мы вместе, — тихо сказал Чимин. — Мы ведь вместе?       Его ладони на лице Юнги были теплыми. Нежными. Он ждал ответ, смотря тревожно, волнительно.       Юнги вместо ответа подался вперед и поцеловал – мягко, осторожно.       Чимин только глубоко вдохнул и закрыл глаза, позволяя сжать себя крепкими руками, зарыться в волосы на затылке. Юнги целовал его, будто хотел насытиться близостью и спокойствием. И у него получалось. Беззаботность Чимина заражала, и в такие моменты он мог думать лишь о его губах, о плавных изгибах его тела и мягкости ягодиц, на которые невольно опускались ладони.       — А с Чонгуком я поговорю, — пообещал Чимин, оторвавшись от его губ. — Он мой друг. Уверен, что он поймет и перестанет злиться.       Юнги кивнул.       Снаружи все еще завывал ветер, ударяя в окна снегом. Больница скрипела и дрожала от метели. Но здесь, в теплой и тихой ординаторской, было уютно. Умиротворенно. Хотя бы на этот короткий миг.

***

      Юкио лежал на боку, подставляя пузо, и терпеливо позволял вычесывать себя щеткой. Он давно привык к этим процедурам и в последние дни, когда Чонгук почти не выходил из дома, принимал их особенно спокойно.       Чонгук сидел рядом с ним на полу и, проводя щеткой по шерсти пса, молчал. Его движения были машинальными. Он даже не глядел на Юкио, хотя последнее время в такие мгновения на него накатывала грусть – его вожак стал совсем старым. Но сейчас Чонгук смотрел в одну точку на полу, где паркет давным-давно пошел трещиной, и думал. Мысли не отпускали уже несколько дней. Он не знал, как с ними быть, куда их деть, как вытравить из себя то, что противно съедало изнутри.       Он и раньше понимал, что мир не состоит из иллюзий, но все равно оказался не готов к тому, что узнал. Он чувствовал себя обманутым. И кем? Самыми близкими людьми. У Чонгука в голове не укладывалось.       Отец и Чимин.       Самая нелепая, самая невозможная комбинация из всех. Он бы скорее поверил в то, что в Номе начнется новая золотая лихорадка, чем в то, что его отец, единственный родной человек, может крутить роман с его лучшим другом. И теперь он даже не знал, как к ним относиться. К обоим.       Чонгук пытался поставить себя на их место. Например, на место Чимина. Мог бы он представить себя в отношениях с кем-то из родителей своих друзей? Например, с папой Хосока? Или Чимина? Подумав о Сокджине, Чонгука даже передернуло от негодования: ну как, как можно рассматривать его в таком ключе? Он же все равно что еще один родитель. Участливый, заботливый, переживающий. Он не понимал. Он искренне не понимал, как это возможно. И, попробовав поставить себя в похожую ситуацию, лишь сильнее разозлился. Это казалось чем-то грязным и отвратительным.       Он не разговаривал с отцом, старательно избегал встреч. Не потому, что боялся, а, скорее, потому, что понимал: при встрече не сдержится, и они переругаются. Чонгук обязательно сорвется, наговорит лишнего. А этого он не хотел, даже несмотря на происходящее.       А Чимин… Чимина сейчас в сердцах он ненавидел больше всех.       Юкио чуть дернул лапой – щетка запуталась в шерсти. Чонгук убрал руку, погладил его и вздохнул. Выпрямился, отложив щетку в сторону, потер глаза. Устал. Только вовсе не физически. Все эти дни он чувствовал себя так, словно его выпотрошили. Он не знал, куда теперь двигаться. Даже к тренировкам вернуться пока не мог – самочувствие все еще оставляло желать лучшего. И потому долгие часы в одиночестве у него уходили на размышления. Об отце и Чимине, о Тэхёне и его браке.       Когда за дверью послышались шаги, Юкио насторожился, поднял голову и посмотрел на Чонгука. Встрепенувшись, уверенный, что это пришел Тэхён, он поднялся с пола и поспешил открыть.       Дверь распахнулась, и Чонгук застыл. Плечи разочарованно опустились. На пороге стоял Чимин.       Он видел его первый раз за все эти дни – после того вечера, когда правда о них с отцом вскрылась. Чимин стоял перед ним такой же, как и всегда, но при этом абсолютно чужой. Чонгук вдруг перестал его узнавать. Или не хотел признавать, что это и есть его близкий человек. Близости он больше не ощущал.       Теперь все это было разрушено. Вся их многолетняя дружба теперь ощущалась фикцией.       — Привет. Впустишь?       — Что тебе нужно? — Чонгук привалился к дверному косяку, смотря на Чимина исподлобья. Юкио же поднялся и подошел к Чимину, приветственно ткнувшись носом в его ладонь.       Чимин коротко улыбнулся псу, погладив его по седой морде, и снова поднял глаза на Чонгука. Он все еще стоял, заметенный снегом, с покрасневшими щеками и носом, но Чонгук не спешил его впускать. Разговаривать не было никакого желания.       — Ты не считаешь, что нам нужно поговорить? — приподнял брови Чимин.       Чонгук хмыкнул. Сухо, без намека на веселье.       — Поговорить? Теперь ты решил, что надо, да?       Чимин сжал губы и сам толкнул дверь, проходя в дом мимо Чонгука.       — Я правда не знаю, почему для тебя это такая проблема. Может, ты мне объяснишь и мы сможем это обсудить?       — Не знаешь? — Чонгук впился в него злым, колким взглядом. — А как, по-твоему, это все выглядит? Ты – мой друг – спишь с моим отцом, Чимин. За моей спиной.       — Я не обязан тебе отчитываться. Быть влюбленным – не преступление, вообще-то. И если уж на то пошло, вообще-то, мы не…       — Влюбленным? — перебил Чонгук. — Он мой отец! Он друг твоего отца! Ты считаешь, что это нормально? Нет, Чимин, ты знаешь, что это не так, иначе вы бы не скрывали свои отношения! Но вы оба понимали, что это неадекватно! Вы оба и дальше скрывали бы, если бы вас не застукал Хосок! Вы бы продолжали встречаться тайком, а я бы все так же считал тебя своим другом, не зная, что ты спишь с моим отцом и врешь мне в глаза!       — Хватит. — Чимин поморщился и сложил руки на груди. — Ты говоришь так, будто я сделал тебе что-то ужасное.       — А разве нет?! Ты был моим другом. Больше, чем другом! Ты был моим братом, Чимин! Мы вместе выросли! И ты просто… теперь спишь с моим отцом! Это просто уму непостижимо!       — Неужели ты не понимаешь, что такие вещи не выбирают?! Я не выбирал, в кого мне влюбляться! Тебе это известно как никому другому!       — Да, ты прав: я этого не понимаю! Потому что то, что ты сделал – это предательство! Ты предал меня, предал Хосока, а теперь пытаешься все это выставить так, будто ты – жертва!       — Да ты не имеешь никакого права осуждать ни меня, ни своего отца! — взорвался Чимин. — Ты сам встречаешься с Тэхёном втайне, тоже за спиной у всех, в то время как он сам замужем! И что, я тебе хоть слово сказал? Я поддержал тебя, Чонгук! Поддержал тебя и Тэхёна!       — Не смей сравнивать, — резко бросил Чонгук. — Это совсем другое.       — Почему?! — Чимин смотрел на него с возмущением. — Потому, что тебе так удобно? Или потому, что вы одного возраста и это выглядит приемлемо в глазах других?       — Это другое, потому что возраст здесь не при чем! Будь на месте моего отца кто угодно другой – я бы за тебя порадовался! И мы… — он сбился, тяжело выдохнул. — Мы не делаем из этого игру в молчанку, только чтобы скрыть это от близких. Мы скрываем это потому, что речь идет о безопасности. И ты это знаешь.       Чонгук замолчал. Его трясло. Гнев бушевал изнутри так, что не находилось слов. Все в нем протестовало.       — Он не обязан всю оставшуюся жизнь быть один, Чонгук. — Чимин заговорил тише, но все так же колко. — Это твой отец. Он человек. Он тоже имеет право любить кого-то, кроме тебя и…       — Может, мне еще и папой тебя называть?       — Ты перегибаешь. Я все еще твой друг, даже несмотря на эту истерику.       — А ты что делал все эти месяцы? Не перегибал? — Чонгук шагнул ближе, не отрывая от него взгляда. — Ты смеешь говорить о дружбе, но сам же предал ее своим враньем! Твоя дружба ничего не стоит!       — А твоя? — вскинул Чимин. — Твоя, значит, чего-то стоит?! Тогда скажи мне, чего, если ты осуждаешь меня за то, что я полюбил, вместо того, чтобы поговорить со мной спокойно и порадоваться?!       Наступила тишина. Чимин стоял, не двигаясь, с красными глазами. Чонгук дышал тяжело, будто после драки. А в груди клокотало от злости и обиды.       И первым отвернулся Чимин. Сделал шаг назад, потом второй. Смахнул с щек слезы, а затем подошел к двери, взялся за ручку и напоследок обернулся:       — Ты ведешь себя как эгоистичный ребенок. Повзрослей, Чонгук. Может, тогда ты поймешь, что ничего ужасного в том, что твой отец теперь не один, нет. Ни Юнги, ни я такой ненависти от тебя не заслужили. Ты делаешь своему отцу больно своим поведением.       Чонгук не смотрел ему вслед. Лишь в тот момент, когда за спиной хлопнула дверь, он сел обратно на пол, уткнувшись лбом в колени. Юкио неторопливо подошел ближе, ткнулся носом в плечо, придвинул к нему щетку и уселся рядом. Чонгук не отреагировал.

***

      Намджун сидел за столом на кухне в полной тишине. На печи тихо кипел чайник, а на тарелке перед ним остывала еда. Он ел медленно, задумчиво. Джин вошел в кухню, перед этим уложив Еджуна спать и быстро приняв ванну. Волосы его были чуть влажными после горячей воды, в которой он пытался согреться – в доме, несмотря на постоянно топящуюся печь, все равно было немного прохладно от сквозняков.       Он остановился в проеме. Намджун поднял на него хмурый взгляд.       — Еджун уснул?       — Уснул, — отозвался Джин, подходя ближе.       — Хорошо, — коротко сказал Намджун и кивнул на противоположный конец стола. — Присядь.       Джин почувствовал, как внутри все напряглось. Он налил себе чай, сел напротив и только тогда заметил, насколько понуро выглядел Намджун. Взгляд погашенный, губы поджаты.       — Что-то случилось? — спросил Джин несмело.       Намджун отставил вилку в сторону и выдохнул. Молчал с минуту, а потом сказал, не поднимая взгляда:       — Да. Случилось, Джин. По городу ходят не самые приятные слухи о нашей семье.       Слухи.       Джина передернуло от воспоминания о том вечере, когда он, возвращаясь от Сынхо, забежал в пекарню и вылетел оттуда тут же, как только услышал разговоры впереди стоящих омег. Сколько прошло времени? А они все так же пускают гнусные сплетни. Он искренне думал, что все это не пойдет дальше глупых разговоров друг между другом. Выходит, слухи распространились по всему городу, если дошли даже до мэра?..       А он так надеялся, что проблема сама собой сойдет на нет. Да, иногда думал о том, что, возможно, им с Намджуном стоило бы сыграть на опережение и обсудить все в рамках своей семьи. Не ждать, когда все всплывет случайно и пронесется по их дому ураганом. Выходит, теперь поздно? Или еще нет?       — На фасаде мэрии недавно кто-то сделал надпись. Красной краской. Большими буквами.       Джин замер, смотря на Намджуна распахнутыми глазами. Внутри все похолодело.       — Что за надпись? — еле выдавил он из себя.       Намджун посмотрел на него. Прямо. Хлестко.       — «Сын мэра – шлюха. Муж мэра – шлюха».       На какое-то мгновение в кухне остался слышен только гул метели за окнами. Джина замутило от накатывающей паники.       — Я… — Джин не смог договорить. Пальцы, касающиеся кружки с горячим чаем, задрожали.       Хотелось плакать. Он прекрасно понимал, откуда могли взяться эти слухи. Ведь больше неоткуда. Больше, чем кто-либо другой в этом городе, знал лишь один человек. Без него здесь не обошлось. Все это – ничто иное, как его обещанная месть. Его инструмент в борьбе за власть в этом городе. Его способ уничтожить Джина и его семью. И не только по политическим соображениям. Он сводил с ним личные счеты. Только сказать этого Намджуну Сокджин никак не мог. Не мог пасть в его глазах так сильно. Его и так всю жизнь преследовал жгучий стыд.       Когда-то давно, когда Чимин только родился, они с Намджуном решили, что он ни за что не узнает правду. Намджун так решил. И Джин был ему за это благодарен. А теперь правда повисла над их домом темной тучей, грозясь раскрыться не только Чимину, но и Намджуну тоже. Ведь Намджун никогда не спрашивал, кто отец Чимина. А Джин никогда не хотел об этом говорить.       Только… только вот какое это все имеет отношение к оскорблениям самого Чимина тоже? Ведь их сын никогда никому и повода не давал.       — Я не понимаю… — прохрипел Джин и откашлялся. — Почему… почему они написали такое о Чимине?.. Какое… какое он имеет отношение…       И Намджун одарил его таким пронзительным взглядом, что впору было тут же пожалеть о заданном вопросе. Потому что Джин лишь по одному только выражению лица мужа понял, что ответ ему не понравится.       — У Чимина отношения с Юнги, Джин. И слухи об этом уже облетели весь город.       Намджун сказал это совсем негромко, но казалось, будто Джина этими словами оглушили. Будто кто-то уронил на пол самые тяжелые кастрюли, и те отозвались звоном в его ушах.       — Что? — только и смог вымолвить он. — Что ты сказал?..       — Ты все правильно услышал, — кивнул Намджун все так же спокойно. — У них отношения. Я сегодня говорил с Юнги. Он это подтвердил.       — Нет, — прошептал Джин, мотая головой. — Нет, этого не может быть. Это какая-то глупость. Наш Чимин, он… Да что это за бред, Намджун?       Он поднялся со стула, нервно заходив по кухне. Прошел вдоль стола, потом остановился, зацепившись ладонью за край, развернулся и опять посмотрел на Намджуна.       — То есть, они крутили роман и скрывали это? Сколько? Сколько времени ты знаешь?       — Ненамного дольше, чем ты, — ответил Намджун.       — Не могу поверить, — выдохнул Джин. Голова кипела от мыслей. От злости, от паники и ощущения полного бессилия. Почему? Почему Чимин повторяет его судьбу? Как такое возможно? Где он упустил, где не уследил?       Намджун снова взял вилку, подцепил кусочек картофеля, но не донес до рта и снова отложил вилку.       — Знаешь… — начал он после короткой паузы. — Сначала я тоже был в ярости. Я все думал: как он посмел? Он ведь наш друг, он отец Чонгука, в конце концов…       — И он старше Чимина на двадцать лет! — почти выкрикнул Джин, снова зашагав по кухне. — Он взрослый человек! Он… он… — Голос у него сорвался. — Да как он мог?! И как Чимин додумался до этого?!       — Но потом я подумал, — продолжил Намджун, перебив его гневную тираду. — Подумал, что я же хорошо знаю Юнги. Он не тот, кто сделал бы что-то подлое. И не стал бы играть чужими чувствами. Я не думаю, что он бы мог им воспользоваться. Да и ты ведь знаешь нашего сына. Чимин далеко не глупый и не наивный. И поэтому я подумал: может, нам не стоит вмешиваться? Может, нам лучше просто принять это?       — Принять?! — Джин обернулся, в ужасе вытаращившись на мужа. — Принять?! Намджун, ты слышишь себя? Это наш сын! А Юнги… Юнги почти часть нашей семьи! На двадцать лет старше! Он взрослый мужчина, а наш сын – еще ребенок! Это ненормально! Так не должно быть! И ты предлагаешь просто… закрыть на это глаза?! Неудивительно, что по городу пошли такие сплетни! И они продолжат ходить, если это не прекратится!       — А что ты предлагаешь? Запретить Чимину и Юнги видеться? Набить Юнги морду, может быть? Если у Чимина правда к нему чувства, то мы лишь испортим отношения с сыном. Это все, чего мы добьемся, если начнем ему запрещать.       Но Джин уже не слушал.       Он был уже не здесь. Не в этой кухне, не рядом с мужем. Он снова был восемнадцатилетним, беременным, брошенным своим альфой на произвол судьбы и готовился опозорить свою уважаемую в Номе семью перед всем городом нагулянным ребенком. Вот где сейчас мысленно был Сокджин.       Он с трудом заставил себя вернуться в реальность, к Намджуну, к свету керосиновой лампы, к звукам ветра за окном. И к настоящему, которое вдруг снова стало невыносимым. Точно так же, как тогда.       В глубине дома хлопнула дверь.       Намджун поднял глаза на Джина. Джин – на дверной проход.       Скрип шагов в коридоре, приглушенный шум, и через пару секунд в кухню вошел Чимин. Щеки его горели от мороза, глаза устало поблескивали, волосы были растрепаны от шапки. Он настороженно посмотрел на родителей, но все же улыбнулся.       — Всем привет. Я дома.       Джин впился в него взглядом.       — Это правда? — спросил он так холодно, что улыбка тут же стерлась с лица Чимина.       — Что? — уточнил он, хотя Джин был готов поклясться, что сын прекрасно понял, о чем идет речь.       — Ты и Юнги. Это правда?       — Ты тоже уже знаешь? — спросил Чимин.       — Ответь. Это правда? — Джин повысил голос. — У тебя с Юнги… это все правда?       Чимин молча кивнул.       — Сколько? — выдохнул Джин. — Сколько это продолжается?       — Пару месяцев, — отозвался Чимин, начав расстегивать пальто. — Примерно.       — Пару месяцев?! — Джин чуть не споткнулся о свои же ноги. — Ты… ты в своем уме, Чимин?!       — Пап… — тихо сказал он и покосился на отца, будто ища в нем поддержку. — Я не думал, что должен вам обо всем докладывать. Тем более о таком. Я уже взрослый. Я имею право…       — Нет! — Джин подошел ближе. — Ты не имеешь права! Он – взрослый мужчина! Он отец твоего друга! Он старше тебя на двадцать лет, Чимин! Двадцать! Чем ты думаешь?! Он тебе не пара!       — Это не тебе решать, пара он мне или нет! — повысил голос Чимин. — Как будто разница в возрасте – такая уж редкость! Кому какое дело до этого, если мне с ним хорошо!       — То есть, ты хочешь сказать, что это нормально? — Джин болезненно усмехнулся. — Ты считаешь это нормальным?       — А ты считаешь это преступлением?       — Я считаю это позором!       Чимин сжал руки в кулаки. Глаза заблестели от слез. Теперь его щеки пылали уже совсем не от мороза.       — Значит, я позор для тебя. Спасибо, пап. Буду знать.       Джин осекся:       — Чимин, я не это…       — Нет, это именно то, что ты сказал.       — Джин, Чимин, — тихо подал голос Намджун. — Успокойтесь.       Чимин повернулся к нему.       — Ты тоже так считаешь? — бросил он. — Что это ненормально? Что я позор? Что я не могу любить того, кого захочу?       — Я думаю, что вы оба могли хотя бы сказать нам об этом. Чтобы мы не узнавали это из сплетен. А сейчас, раз уже все и без того случилось, нам лучше сесть и поговорить спокойно.       — Да о чем здесь еще говорить?! — вскрикнул Джин.       — Я пытаюсь понять.       — А я не хочу ничего понимать! — Джин повернулся снова к Чимину. — Это ты должен понимать, что у всякого действия есть последствия! И тебе стоит думать не о минутных прихотях, а о своем будущем! О тебе теперь говорит весь город!       — Может, тебе стоит подумать не о том, что говорит город, а о том, что чувствует твой сын?! — выкрикнул Чимин.       — Я и думаю о тебе! Может, ты поймешь это, когда у тебя появятся собственные дети!       — Я больше не хочу это слушать. Я целый день провел с больными детьми и валюсь с ног, а теперь вынужден выслушивать обвинения.       Чимин одарил родителей треснутым взглядом, а потом вышел из кухни и отправился наверх.       Джин стоял, смотря ему вслед, потом опустился на стул, судорожно выдохнув, и закрыл лицо руками. Он не плакал вслух, но плечи его дрожали. Намджун молчал. Он сидел напротив, сжав пальцы в замок, и долго смотрел на Джина.

***

      Тошнота накатывала волнами. Едкими, мерзкими. Каждый раз внутри все переворачивалось, прежде чем вырваться наружу. Тэхён едва успел добежать до ванной. Его колени подогнулись, руки вцепились в холодный край умывальника, но сил держаться почти не осталось. Он склонился над раковиной, и его вырвало. Жгло горло, глаза слезились, дыхание сбилось. Мир перед глазами плыл, а желудок сводило от спазмов.       Когда убедился, что рвать больше нечем, он опустился на прохладный пол и тихо вдыхал через нос, пытаясь прийти в себя. Губы дрожали, спина покрылась липким потом, а внутри поднималась такая волна страха, что дышать становилось невозможно.       Такого с ним еще не было. Недели, когда его просто мутило по утрам, теперь казались божьей благодатью. Он убеждал себя, что это скоро пройдет. Но теперь, когда тело откровенно выдавало его состояние, когда он, проснувшись, успевал только встать с кровати, чтобы тут же побежать в ванную, – это уже невозможно было игнорировать.       И невозможно скрыть.       За дверью ванной послышались шаги. А потом она приоткрылась. Тэхён не успел даже привести себя в относительно приличный вид. Только дернулся, когда в проходе возник муж, и поднял на него затравленный взгляд.       — Уже? — прозвучал его голос с холодной удовлетворенной усмешкой. — Быстро ты.       Сынхо стоял на пороге, чуть наклонив голову, уже одетый, чтобы отправиться на работу. Взгляд его скользнул по фигуре Тэхёна, не выказывая ни намека на сочувствие.       — Сходи к доктору Мину. Подтверди, — посоветовал он сухо.       Тэхён незаметно сжал кулаки. Пальцы побелели от напряжения. Тошнота вновь подступила к горлу. Он не смог ничего ответить.       Сынхо задержался на мгновение, словно ожидая какой-то реакции, потом бросил:       — Я в мэрию. Буду поздно.       И скрылся за дверью.       Тэхён снова остался один. Слишком сильно звенело в ушах. Он осторожно прислонился спиной к стене и прижал колени к груди. Щеки были влажными от слез, лоб – холодным от пота. Его трясло.       Он опустил глаза и посмотрел на свой живот, скрытый ночной рубашкой. Хотелось кричать от беспомощности.       Он знал, что это не ребенок Сынхо. Не мог быть. Ни по срокам, ни по ощущениям. И от этого факта его накрывало поочередно то безграничным счастьем, то неконтролируемым всепоглощающим ужасом. Этот малыш – его и Чонгука. Результат любви, а не насилия. И если Сынхо об этом узнает, он уничтожит их. Всех троих. Но горькая правда в том, что Тэхён хочет, чтобы Сынхо знал. Чтобы узнал и отказался от него, прогнал, отдал его Чонгуку. Но этого не будет. Он никогда так не облегчит Тэхёну жизнь.       Он не знал, что ему делать. Не представлял, что его теперь ждет. Какие у него были варианты?       Рассказать Сынхо – и он превратит его жизнь в ад. Он отнимет у него все. Отнимет в первую очередь Чонгука. Скрыть и воспитывать малыша как ребенка Сынхо? Да лучше Тэхён утопится в океане. И Чонгук никогда этого не допустит. И, конечно, ни за что на свете не поверит, что ребенок от Сынхо. Рассказать обо всем Чонгуку и думать, что делать, вместе? Тэхён до дрожи боялся, что он вновь необдуманно полезет разбираться с Сынхо. Заведомо проиграв.       Из этого лабиринта не было выхода. Что бы он ни решил, что бы ни предпринял, его жизнь будет разрушена.       Тэхён сидел на холодном полу, трясущийся от слез, разбитый, и отсчитывал последние счастливые дни.

***

      Ночь приближалась неспешно, тревожно. За окнами бушевала метель, густая и тяжелая. В гостиной было тихо. Мягкий свет керосиновой лампы ложился пятном на ковер, рассыпанные на нем игрушки, раскрытую газету в руках Намджуна. Еджун играл на полу в своей теплой пижаме и никак не хотел отправляться в постель, несмотря на поздний для него час.       Сокджин сидел на диване, обняв себя руками, и молчал, наблюдая за сыном, но мысли его были где угодно, только не здесь.       С того вечера, когда они с Чимином повздорили, прошло уже несколько дней. Сначала Джин ждал. Потом начал волноваться. Чимин дома не появлялся. Ни на ужин, ни на ночь, ни просто забежать. Намджун говорил, что Чимин сейчас нужнее в госпитале – у Юнги и так больше нет помощников, а в городе еще несколько новых случаев дифтерии.       Но Сокджин не верил. Не мог поверить, что это была единственная причина. Чимин тогда был не просто расстроенным – он был обижен и разозлен. В его взгляде было столько боли, столько… разочарования, что с тех пор Джин не находил себе места. Он понимал, что, возможно, был слишком резок и груб. Слишком упрям. Но ведь и Чимин не знал, что у Джина на то были собственные причины. Впрочем, Намджун о них не знал тоже. Возможно, если бы не они, он смог бы отнестись к роману своего сына со взрослым мужчиной, повидавшим жизнь, куда проще – как Намджун. Но он не мог. Его страхи и полное неприятие этой ситуации были выше него.       И все это подбрасывало еще больше бревен в огонь его размышлений о том, что недалек тот час, когда Чимин узнает то, за что возненавидит его окончательно. Джин пытался понять, как ему лучше поступить. Не ждать и сказать ему, тем самым забив этот гвоздь самостоятельно? Или надеяться, что буря обойдет стороной их дом и все само уляжется?       Но правда была неумолима. В городе гуляли слухи. И если уж до них с Намджуном дошли слухи об отношениях Чимина с Юнги, то как скоро до самого Чимина дойдут слухи о его семье?       И что тогда?       Если он узнает из чужих уст, из грязных сплетен – это будет не просто шоком для него. Это будет самым настоящим предательством. И Джин не был уверен, простит ли он им это когда-либо. Джин не простил бы, окажись он на месте Чимина.       Сердце сжималось, когда он представлял себе этот разговор. Как сказать ему? Как признаться? С чего начать? С того, что он любил? Или с того, что его предали? А может, сначала он должен выложить всю правду Намджуну. Наверное, они должны поговорить с сыном вместе?       И все это время он мучительно искал в себе силы начать разговор с мужем. Он открывал рот и не находил слов. Он смотрел на Намджуна и видел в нем ту же усталость, изможденность, которая не покидала его вот уже несколько месяцев, и никак не находил в себе мужества.       На ковре рядом с ними Еджун что-то бормотал себе под нос, строя башню из кубиков. Намджун, устроившийся в кресле, держал в руках газету, но, казалось, не читал, а смотрел сквозь строчки. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах отражалось что-то задумчивое. Джин в очередной раз набрал в грудь побольше воздуха, чтобы сказать, что им нужно будет сегодня кое о чем поговорить, но так и не сказал.       Хлопнула входная дверь.       Джин встал с софы и замер. Намджун поднял глаза над газетой и поправил на переносице очки.       Еджун обернулся, вытянув шею, и тут же подскочил на ноги, рванув к выходу из комнаты.       — Чимин! — радостно воскликнул он. — Чимин пришел!       Их старший сын действительно стоял в коридоре, снимая варежки. Он выглядел страшно уставшим и словно на несколько лет повзрослевшим.       Когда он вошел в гостиную, Джин сразу понял – что-то произошло. Он почти не смотрел на младшего брата, который волчком крутился вокруг него, зато одарил пронзительным взглядом его и Намджуна.       — Еджун, — тихо сказал Чимин, опустив на него хмурый взгляд. — Иди к себе.       — Но я соскучился, — жалобно проговорил тот. — Я думал, мы поиграем.       — Я знаю, — мягко ответил Чимин и провел ладонью по его волосам. — Но мне нужно поговорить с родителями.       Еджун растерянно перевел взгляд на родителей, не понимая, почему его вдруг прогоняют, когда Чимин только-только пришел.       — Иди, ложись пока, — спокойно сказал Намджун. — Я или папа скоро поднимемся к тебе.       Еджун кивнул и поплелся вверх по лестнице, оглядываясь на Чимина на каждом шагу. Когда он скрылся из виду, в комнате воцарилась напряженная тишина.       Чимин стоял в проходе гостиной, не раздеваясь. Джин все еще не мог оторвать от него взгляда. Чимин смотрел на них убито и сам был бледным, даже несмотря на дикий мороз на улице. Сокджин сжался внутри. Он уже понимал, что произошло, еще до того, как сын открыл рот.       Он знает.       Джин медленно опустился обратно на край дивана. Его сердце стучало так, что готово было вырваться из груди. Он почувствовал, как зазвенело в ушах – как тогда, на кухне, когда муж сказал ему о надписи краской на фасаде мэрии. Только теперь все было еще хуже. Гораздо хуже.       — Чимин, — прервал молчание Намджун. — Что-то случилось?       — Случилось, — сказал Чимин. — Я все знаю.       Намджун напрягся и подался вперед, отложив газету на подлокотник:       — О чем ты говоришь?       — Я знаю, что ты мне не отец. — Голос Чимина дрогнул, как если бы он собирался расплакаться. — И что всю мою жизнь вы мне врали.       Джин почувствовал, как по телу пробежала дрожь.       Намджун, вмиг посерев, медленно встал с кресла.       — Кто тебе это сказал?       — Кто угодно, кроме вас, почему-то, — усмехнулся Чимин. Его глаза блестели непролитыми слезами. — Кто угодно, кроме моей семьи. Разве не здорово? Вот так просто живешь, думаешь, что у тебя прекрасная семья, а потом вдруг весь город обсуждает, что ты нагулянный ребенок, что твоему отцу наставили рогов.       — Это неправда! — подскочил с софы Джин. В висках стучало. — Это ложь! Это грязные, чудовищные сплетни!       — Тогда скажи мне, — перебил Чимин, — он мой родной отец или нет?       Он кивнул на Намджуна. Джин онемел. Он открыл рот, чтобы соврать, но это было бессмысленно. Он тонул в их многолетней лжи и не знал, как из нее выбраться.       — Нет, — произнес он еле слышно. — Но все не так, как ты себе…       — Значит, правда. — Чимин скривил губы и перевел взгляд на Намджуна. — А ты? Ты знал об этом? Или тебя тоже все эти годы держали за дурака?       — Я всегда знал. — Намджун напряженно подвигал нижней челюстью. — Но не смей разговаривать с папой в таком тоне. Ты не знаешь…       — Вы мне лгали! Всю мою жизнь! Смотрели мне в глаза и нагло лгали! — Голос его дрогнул, а из глаз брызнули слезы.       Джин смотрел на сына и беззвучно давился своими собственными слезами. Его семейная жизнь, его семья – все разрушалось на глазах, а он чувствовал себя парализованным от ужаса. Он так желал, чтобы Чимин никогда об этом не узнал.       — Мы хотели уберечь тебя, — заговорил сквозь слезы Джин, но Чимин покачал головой.       — Нет, вы хотели уберечь себя. Свое удобное благополучие. Вы не обо мне думали. Вы думали только о себе. И ты, и ты. Вам удобнее было врать мне. Ведь посмотрите, что происходит – весь город смешивает нашу семейку с помоями!       Он снова глянул на Намджуна, но в голосе его уже не было злости. Только горечь и боль.       — А ты? Ты просто закрыл глаза на то, что я нагулянный? Закрыл глаза на измену?       — Чимин, послушай сюда. — Намджун заговорил резче. — Твой папа не изменял мне. Я женился на нем, зная, что он ждет тебя, понятно? Это был мой выбор. Мой, слышишь? И не говорить никому, в том числе и тебе, о твоем происхождении – тоже мой выбор. И я ни дня о нем не жалел на протяжении всей твой жизни. И не пожалею. Ты – мой сын. Мой и папин. Ничей больше. Ты понял меня?       Чимин размазывал слезы по щекам. Шмыгал носом и не смел поднять на Намджуна взгляда. Он продолжал стоять и плакать, пока отец не подошел и не заключил его в объятья. У Джина глядя на них крошилось сердце. Он не чувствовал, что может подойти и так же обнять своего ребенка. Между ними вдруг выросла стена.       Чуть успокоившись, Чимин поспешил отстраниться, выбраться из объятий и снова устремил взгляд на Джина:       — И кто он?       — Чимин… — умоляюще откликнулся Джин.       — Кто. Он. Я хочу слышать имя. Кто он, черт побери? Кто мой отец?       — Какая разница, Чимин?.. — Намджун попытался снова притянуть сына к себе, но тот отпрянул.       — Говорите. Я хочу знать, кто мой настоящий отец. Хотя бы сейчас вы можете прекратить врать и умалчивать?!       Джина колотило. Язык прилип к небу. Он не знал, как произнести это вслух. Не хотел, чтобы знал Чимин, не хотел, чтобы знал Намджун. Он так долго носил в себе эту тайну, думал, что сможет унести ее с собой в могилу. Только у одного человека были на это другие планы.       — Бывший мэр Нома, — пролепетал Джин. — Отец Сынхо.       Глаза Чимина расширились, губы ошарашенно приоткрылись. Джин виновато смотрел на него, не смея взглянуть на мужа. Боялся встретиться с разочарованием в его глазах.       — Это… это еще более отвратительно, чем я мог себе представить. Теперь мне понятно, почему ты так против меня и Юнги. — Чимин прижал к губам ладонь, неверяще пялясь на Джина. — И значит… Сынхо мне – родной…       — Он тебе никто, — выплюнул Джин, смахнув с щеки слезы. — У тебя только один брат, и это – Еджун.       Чимин качал головой. Тяжело дышал, выпуская воздух из дрожащих губ. Казалось, он вот-вот разрыдается снова, и тогда Джин не выдержит. Его сердце разорвется.       — Я пришел только взять вещи, — выдавил он спустя минуты тишины. — Пока наплыв заболевших, буду жить в госпитале и помогать Юнги. Да и… не хочу вас сейчас видеть.       Он развернулся, быстрыми шагами поднялся по лестнице. Джин стоял посреди гостиной, едва дыша. Будто шелохнется – и все вокруг рассыплется, как треснувший хрусталь. Намджун, сев в кресло, уставился в пол.       Через несколько минут Чимин спустился с холщовой сумкой на плече, молча прошел мимо них в прихожую и даже не обернулся.       Дверь хлопнула снова. И стало тихо. Только в камине потрескивали поленья.       Сокджин, будто подкошенный, сел обратно на софу, закрыл лицо руками и сорвался на плач. Он весь трясся. Ему было все равно, видит ли это Намджун. Все равно, слышит ли. Он и так уже все потерял.       Он сидел, опустив плечи и закрыв лицо руками, и ему казалось, что он задыхается. Воздух в гостиной был тот же, что и всегда – сухой, теплый, пахнущий печным дымом и едва ощутимо – чаем с бергамотом, – но он не мог как следует его вдохнуть. Он не мог вдохнуть вообще. В груди пусто, в голове гул, а в сердце дыра, от которой хотелось выть.       Он сам все разрушил. Своими руками. Он лгал всю жизнь ради того, чтобы уберечь себя и сына, и из-за своего молчания стал тем, кто разбил Чимину сердце, не сумев придумать, как правильно рассказать ему правду. Врать было легче. Все эти годы было легче. До недавнего времени. Пока его жизнь не превратилась в постоянное напряжение.       Он почувствовал, как Намджун встал. Он подошел к лестнице, на мгновение задержался, бросив взгляд на Джина:       — Я проверю Еджуна и спущусь.       Джин остался один. Намджун дал ему несколько минут. Пальцы вцепились в колени, лицо было мокрым от слез, а внутри свербило ощущение, будто он только что вырвал из своей груди нечто важное и хрупкое.       Когда Намджун вернулся, он прошел вдоль софы, за спиной Джина, и бесшумно опустился в свое кресло.       — Значит… отец Сынхо?.. — тихо спросил он.       И в этот момент Джин окончательно осознал, что дальше молчать не выйдет. Все, за что он так отчаянно пытался держаться – их семейный уклад, утаивание ради собственного спокойствия и благополучия его семьи, кажущаяся стабильность – теперь было не важно. Правда уже всплыла. Разрушив одну ложь, она угрожала сравнять с землей все остальное.       Он медленно убрал руки от лица, вытер слезы с щек, выпрямился. Посмотрел на Намджуна. И тот взгляд, которым он встретил его, был каким-то особенным. Спокойным. Джин от этого взгляда чуть не разрыдался вновь.       — Да, — прошептал он. — Это был отец Сынхо.       Намджун опустил голову и потер переносицу. Вздохнул и снова посмотрел на Сокджина.       — Расскажешь?       Джин растерянно посмотрел в ответ. Разве этого недостаточно? Нужны подробности?..       — Ты… тебе не отвратительно?..       — Мне? — Намджун удивленно приподнял брови. — Почему мне должно быть отвратительно?       — Ты никогда не думал о том, кто отец Чимина? Или догадывался?..       — Может, первое время думал. Но потом понял, что мне все равно, лишь бы этот человек никогда больше не появлялся. Я боялся, что он отнимет тебя у меня, если вдруг вернется.       Сердце больно кольнуло. Джин знал, что Намджун любил его задолго до того, как они стали мужьями. Задолго до того, как Джин посмотрел на Намджуна как на альфу. Потому что сам он был в то время влюблен в другого.       — Расскажи мне. Чтобы больше не было недосказанности. Всю правду, пожалуйста. В том числе и о том, что происходит сейчас.       Слезы снова подступили к глазам Джина, но он сдержался. Выдохнул, сглотнул. Смотрел в пол. Понимал, что Намджун имеет в виду. Должно быть, чувствовал, что прошлое его преследует. Не дает ему спокойно жить и это отражается на всей их семье.       — Мне так стыдно, Намджун. Все это… все эти годы… Я так мечтал, чтобы это осталось в прошлом. Я просто… боялся. Боялся, что стану тебе омерзителен, когда ты узнаешь, кто отец Чимина. Я был юным и глупым. Да ты и сам помнишь. Влюбился. Все как-то закрутилось. Тайно, конечно. Он казался мне идеальным. Взрослым, сильным, надежным. Даром что женат. Я думал, что он уйдет из семьи, а я наконец вырвусь из-под опеки родителей. Ты же помнишь, как они надо мной тряслись. Роман с ним казался мне глотком свежего воздуха. Я ни о чем не думал, кроме него. С ума по нему сходил. А потом его как подменили. Это случилось после того, как нас застал Сынхо. — Джин тяжело сглотнул, поднимая взгляд. — Я прошмыгнул в мэрию, к нему в кабинет. Хотел его увидеть. Он только вернулся из какой-то командировки. И он… он… взял меня на своем столе. И… когда он это делал… зашел его сын. Ему тогда лет одиннадцать было. Он все видел. Как его отец изменяет его папе с малолеткой. Со мной. Он тогда сильно разозлился. И на Сынхо, и на меня. Он был так зол… мне страшно вспоминать. И тогда мы стали видеться все реже. Он стал грубым, нервным. Я знал, что Сынхо рассказал об увиденном своему папе. Знал, что у них дома теперь скандалы. Что он на грани развода с мужем. А потом я понял, что жду ребенка. Я был счастлив. Я был уверен, что это шанс. Что теперь все изменится. Он бы развелся с мужем, женился бы на мне, у нас бы родился малыш и я был бы самым счастливым. А он… он сказал мне избавиться от ребенка, как только я сообщил ему о беременности. Его срок на посту мэра в те дни подходил к концу. И, как только срок закончился, он просто исчез. Не только из моей жизни. Из жизни Сынхо и его папы тоже. Говорят, он отправился в Канаду и обосновался там. А дальше ты и сам помнишь. Я остался один, беременный, брошенный, в ужасе думал о том, как сказать родителям о ребенке. И зачем-то сказал тебе. Наверное, просто хотел, чтобы кто-то разделил со мной мою боль. Я тогда и не думал, что ты предложишь мне выйти за тебя. Честно, первое время мне постоянно казалось, что ты вот-вот передумаешь, поймешь, что тебе не нужен ни нагулянный ребенок, ни омега, который этого ребенка нагулял. А ты продолжал быть рядом. Поддерживал. Любил. И когда родился Чимин, когда ты сказал, что хочешь быть его отцом, я начал понимать, что не ошибся. Наверное, тогда ты заставил меня посмотреть на тебя другими глазами.       Намджун долго смотрел на Джина. Потом выдохнул:       — А сейчас? Какими глазами ты смотришь на меня сейчас?       — Я люблю тебя. Уже очень много лет люблю. Это пришло ко мне постепенно. Началось с уважения, потом появился трепет. А потом я перестал представлять свою жизнь без тебя. И я счастлив, что все случилось именно так. Я счастлив, что именно ты отец Чимина. Ты стал самым лучшим отцом и самым лучшим мужем.       Но Намджун в ответ на его слова лишь только больше нахмурился.       — А Сынхо? — глухо спросил он, когда молчание, возникшее между ними, затянулось.       — Сынхо?.. — переспросил Джин, не понимая.       Намджун поморщился.       — Ты и Сынхо, Джин. Я видел вас. Это длится уже не один месяц.       Глупо поморгав, Джин собирал в своей голове все детали картины. Вспоминал все подозрительные взгляды, весь холод между ними. Намджун все это время думал, что его и Сынхо связывает роман?..       — Сынхо уже полгода шантажирует меня, Намджун, — выдохнул Джин, чувствуя, как быстрее затрепыхалось в груди сердце.       — Что? Шантажирует?       Джин разбито кивнул.       — Он хочет в мэрское кресло. Настолько сильно, что пытается уничтожить твою репутацию. Хотел, чтобы я отговорил тебя баллотироваться на второй срок взамен на молчание о тайне рождения Чимина. А я… я очень хотел сохранить ее в тайне. И я пытался отговорить тебя от выдвижения, но я не смог. И сказать тебе ничего не мог, потому что он продолжал давить. Я так боялся, что Чимин узнает о том, что ты не его отец, и ты узнаешь о том, что я спал с отцом Сынхо и посчитаешь меня мерзким… И когда у меня ничего не вышло, Сынхо сказал, что от меня больше ничего не зависит. И все эти полгода… я жил в постоянном страхе, что он выполнит свое обещание и разрушит нашу семью. И… он ведь выполнил. Как всегда умно, чужими руками – пустил все эти грязные слухи, разрушил твою репутацию, заставил нашего сына нас ненавидеть.       Что-то во взгляде Намджуна оттаяло.       — А я все это время думал, что ты с ним…       — Нет, господи. Как ты мог так подумать?..       — Я видел, как ты ходил к нему, и ты странно себя вел, охладел ко мне. — Намджун откинулся на спинку кресла и нервно рассмеялся. — А я ведь все это время сдерживался, чтобы не ударить Сынхо. И все, что меня сдерживало – это мысли, что я пытаюсь сохранить нашу семью. Думал, если сделаю вид, что ничего не вижу, то все само собой сойдет на нет и все будет как прежде.       — Прости, — хрипло сказал Джин. — Пожалуйста, прости.       Намджун поднялся. Медленно подошел к дивану. Опустился на колени перед Джином и взял его за руки. Крепко. Уверенно.       — Я уничтожу этого ублюдка, — пообещал он. — Я не позволю ему разрушить нашу семью.       Сокджин в страхе распахнул глаза. Слезы вновь подкатили к глазам.       — Пожалуйста, не действуй на эмоциях. Ничего не предпринимай. Не начинай открытый конфликт. Я боюсь за тебя и наших детей. Я не знаю, что в голове у этого человека. Пожалуйста.       Намджун недолго подумал, прежде чем кивнуть:       — Не буду. Мы решим вместе, что делать, хорошо?       — Хорошо, — шепотом ответил Джин.       Он склонился вперед, прижался лбом к Намджуну, и тот не отстранился. Только крепче сжал его ладони и потянул на себя. И Джин опустился на ковер, оказавшись в родных крепких объятьях. Честный, искренний, скинувший с плеч тяжелый груз лжи и недосказанности, он жался к мужу так, как давно мечтал. И целовал. Неустанно целовал, оставляя все страхи и тревоги на потом. Они теперь будут решать все проблемы вместе. Позже.

***

      Тусклый свет горел лишь в окне ординаторской. Чимин открыл дверь и, едва переступив порог, прикрыл ее за собой. Стараясь не шуметь, сбросил снежные следы с ботинок и брюк – сугробы на улице были по колено.       Ординаторская была освещена одной-единственной керосиновой лампой. Ее мягкий теплый свет заливал письменный стол, заваленный бумагами, журналами. За столом, чуть сутулясь, сидел Юнги. Он что-то писал, но, едва услышав шаги, поднял голову. Заметил Чимина и отложил ручку.       — Дети уже спят? — спросил Чимин с порога осипшим и тихим голосом.       Юнги кивнул:       — Уже давно. Замерз?       Чимин покачал головой.       Он прошел в комнату, остановился в нерешительности на пару мгновений, а потом опустился на софу. Стянул с себя шапку, задержав ее в руках, и опустил голову.       Юнги внимательно смотрел на него.       — Что случилось?       Чимин провел ладонью по лицу и шмыгнул носом.       — Все это правда, — ответил он глухо. — Все эти слухи. Отец мне правда не родной.       Юнги поднялся со стула и подошел ближе. Он сел рядом, чуть подавшись вперед и уперевшись локтями в колени, и продолжал нахмуренно смотреть на Чимина.       — Родители сказали? — уточнил он негромко.       Чимин молча кивнул, все еще глядя в пол. Губы его дрожали, а ведь он только-только смог успокоить поток слез. Наверняка обветрил себе щеки, пока шел и плакал.       Он вдохнул чуть глубже, собираясь с силами, и заговорил:       — Я же не слепой и не глухой. Вижу все, что происходит в городе. Все эти слухи дурацкие. Насчет нас с тобой. А потом… про то, что я не родной сын. Что отец мне не отец, что меня нагуляли. И когда я сегодня пришел за вещами, я просто не выдержал и спросил. Я хотел, чтобы это было ложью. Чтобы они сказали, что это все просто сплетни, которые распускают, чтобы навредить отцу перед выборами. А они… оба подтвердили. Я нагулянный. Господи, какой позор… — По щекам вновь побежали слезы, но он быстро смахнул их тыльной стороной ладони. — Я… я был так зол, Юнги. Сначала я думал, что это папа обманывал всех все эти годы, а оказалось, что отец обо всем знал. С самого начала знал, можешь себе представить? Взял папу замуж беременным от другого, видимо, чтобы он мог избежать позора. И для чего все это? Чтобы сейчас весь город поливал нашу семью помоями? Что никакая мы не приличная семья? Я чувствую себя обманутым. Оказалось, что все – ложь. Они мне врали все мои девятнадцать лет.       Он замолчал. Только дыхание стало чуть более сбивчивым. Юнги все так же сидел рядом, не прерывая, только теперь гладил его ладонь. Наверное, пытаясь успокоить, но внутри Чимина все бушевало от боли, обиды и злости.       — А потом я узнал, кто мой настоящий отец, — выдохнул Чимин и посмотрел в сторону. — И это оказалось еще отвратительнее. Это… бывший мэр. Отец Сынхо. Получается, что Сынхо мне родной по крови брат.       Юнги нахмурился.       — Что?       Чимин снова кивнул.       — Да. Представляешь? Я сначала тоже не поверил в услышанное. — Он провел ладонью по мокрому лицу. — Я не знаю, как мне теперь жить, как им верить. Я не знаю, кто я вообще. Я злюсь на них, но и понимаю, почему они молчали. Но все равно злюсь. Не знаю, как мне избавиться от этого чувства. Злюсь, что они столько лет молчали, а теперь я узнаю об этом даже не от них, а из мерзких сплетен. В городе только ленивый не полощет мою семью. А знаешь, что еще меня злит? Папа так яростно против моих отношений с тобой, а сам…       Чимин, не сдержавшись, снова расплакался. Юнги притянул его к себе. Теплые ладони прошлись по спине, пока не сомкнулись в крепких объятьях на талии. Чимин уткнулся носом в его шею. В руках Юнги становилось лишь на толику легче, а в груди все так же болело.       — Знаю, сейчас тебе кажется несправедливым то, что они молчали все это время, — заговорил Юнги, прижимая его к себе. — Но я думаю, что твой отец в этом случае заслуживает уважения. Ведь если все так, как ты сказал, то Джина с младенцем на руках ждала бы незавидная судьба.       Чимин молчал. Допустить мысль, что он несправедлив к родителям, сейчас еще больнее. Это сложнее, чем держать на них обиду и злость.       — А ты? Ты тоже не знал? — поднял на него голову Чимин. — Вы же друзья.       — Я не знал, — заверил Юнги. — Клянусь тебе, Чимин. Я не знал об этом. И даже предположить не мог. Намджун тебя обожает. Если бы не эти идиотские слухи, никто бы и не подумал, что он может быть тебе не родным отцом.       — А если бы знал? — хрипло спросил Чимин. — Ты бы мне сказал?       Юнги протянул руку и коснулся его щеки.       — Нет, Чимин. Не сказал бы. Такие вещи решаются только родителями. И никто не имеет права в это влезать. Для меня Намджун – твой отец, несмотря ни на что. Надеюсь, что и для тебя тоже. Задумайся, разве так важно, что ты был зачат не им, если он вырастил тебя в любви и в своей любви ни разу не дал тебе усомниться?       И Чимин знал, что Юнги прав. Только признать это вслух было сложно.       — Но мне все равно больно, — прошептал он.       — Это пройдет. Тебе просто нужно свыкнуться, и ты поймешь, что это ничего не значит.       И тогда Чимин впервые за все это время позволил себе вдохнуть глубоко. В груди все равно ныло, но стало немного теплее. Хотелось эту ноющую боль из себя вытравить, чем-то перебить. Он подался к нему ближе. Его дыхание коснулось щеки Юнги, а затем губы прижались к чуть колючей коже. Он проделал маленькими поцелуями дорожку вдоль его нижней челюсти и накрыл его губы своими, медленно целуя, ощущая сквозь пальто, как ладони сжимают его еще крепче. И Чимин только в этот момент понял, как ему необходимо было это почувствовать.       Он отстранился и, смотря Юнги в глаза, начал расстегивать на себе пальто. Хотелось чувствовать чужое тепло еще ближе.       Сняв пальто, он сбросил его на пол. Туда же отправился свитер, и Чимин принялся расстегивать рубашку. Его пальцы дрожали. Не от страха, а, скорее, от внутреннего напряжения, от того, что за последние дни все внутри накалилось до предела и теперь отчаянно требовало выхода.       Он вновь потянулся к Юнги, так и не расстегнув рубашку до конца. Чимин коснулся его губ, сначала легко, немного неуверенно, как будто все еще ждал, что Юнги остановит его. Но тот не остановил. Юнги ответил на поцелуй бережно и нежно, так, будто боялся перейти невидимые границы. Только вот Чимин их сам уже давно стер.       Он приподнял ладонь и провел ею по щеке Чимина, затаив дыхание. Губы их встретились вновь. Чуть увереннее, дольше. И все, что липким мерзким комом стояло в горле Чимина последние дни – все растворилось в этих прикосновениях.       Он чувствовал, как дрожит внутри. Совсем не от холода. Он дрожал оттого, как смотрел на него Юнги. Как в тот раз, когда стена между ними окончательно рухнула. Как тогда, когда Чимин лежал перед ним на столе, сходя с ума от ласки.       — Подожди, — прошептал Чимин, отстраняясь.       Юнги выпустил его из объятий и Чимин поднялся на ноги. Он подошел к рабочему столу и погасил на нем лампу, погрузив ординаторскую в полумрак, а затем вернулся к Юнги и встал перед ним, продолжив раздеваться.       Юнги со сбившимся дыханием неотрывно наблюдал, как Чимин продевает оставшиеся пуговицы в петли, и рубашка тоже падает на пол. А потом Чимин стянул себя два слоя теплых брюк, исподнее и остался перед ним совсем обнаженным в синем мраке холодной зимней ночи. Стеснения не было, ведь Юнги его таким уже видел, пусть и прошло уже достаточно времени. Но было волнение. И чем дольше Юнги молча рассматривал его, тем тяжелее вздымалась грудная клетка Чимина.       — Иди сюда, — тихо попросил Юнги, положив ладони на заднюю поверхность его бедер и потянув на себя.       Чимин уселся на его бедра, уперевшись в софу по обе стороны от него, и вновь оказался в крепких объятьях. Теперь инициатива была полностью у Юнги. Он жадно целовал его губы, гладя сухими теплыми ладонями тело. Переходил нетерпеливыми поцелуями на шею, спускался ими к груди и втягивал чувствительные соски в рот, попеременно лаская то один, то другой и срывая с губ Чимина тихие задушенные стоны. Пальцы Юнги тем временем исследовали его тело: отлаживали талию и бедра, скользили между ягодиц, размазывая смазку по отверстию и спускаясь еще ниже, массируя перинеум и переходя ладонью на член.       Софа совсем не предназначалась для двоих, но этим нравилась Чимину даже больше. Нравилось чувствовать Юнги так близко. Нравилось, что, когда Юнги уложил его на спину, для него не оставалось никакого другого места, кроме как между его бедер. Чимина сводило с ума оттого, что Юнги держится одной рукой за подлокотник, чтобы не сильно придавливать его своим весом, пока двигается в нем. А Чимин тянулся к нему, целуя все, до чего мог достать. Обхватывал Юнги ногами, вцеплялся пальцами в его спину на глубоких толчках и млел от любви.       Немногим позже он лежал на груди Юнги, переплетаясь с ним телами, и пытался восстановить дыхание. Невольно прислушался. В коридоре было по-прежнему тихо.       Они не говорили ничего уже с десяток минут, просто лежали, каждый в своих мыслях. Тело немного ломило от усталости и напряжения, но рядом с Юнги было по-настоящему спокойно. Чимину было хорошо.       Юнги медленно выдохнул, пошевелился, провел рукой по его плечу, а потом попытался привстать.       — Я пойду посмотрю, как там дети, — негромко сказал он.       Чимин кивнул, дав ему подняться, а сам остался лежать. Шевелиться не хотелось. В теле была такая удивительная нега, что хотелось сохранить ее подольше.       Он наблюдал, как Юнги быстро одевался – надел исподнее, брюки и рубашку, натянул на плечи подтяжки, а потом, уже собираясь выйти, наклонился и поцеловал Чимина в губы. Нежно. Словно ненадолго прощаясь. Чимин прикрыл глаза, и только когда шаги Юнги стихли за дверью, открыл их снова и медленно выдохнул.       Запах Юнги витал в воздухе – что-то едва уловимое, немного лекарственное, немного древесное. Не хотелось вставать. Не хотелось думать. Он только хотел, чтобы эта ночь длилась дольше. И чтобы повторялась бесконечное количество раз – настолько ему было хорошо.       Но минут через десять он вздрогнул.       Сначала послышался глухой, но отчетливый стук – кто-то громко бился в двери госпиталя. Чимин сел и навострил слух. Стук повторился. Сердце ухнуло вниз.       Шаги Юнги, быстрые, торопливые, заскрипели по полу, и в следующую секунду раздался скрежет распахиваемой замерзшей входной двери, затем снова шаги, сбивчивые голоса.       Чимин резко поднялся. Потянулся за вещами. На ходу натянул рубашку, исподнее и штаны. Он всунул ноги в ботинки и выбежал в коридор.       Он не успел даже окликнуть Юнги – слова застряли в глотке. Прямо в коридоре, на стоящей у стены скамье, лежал ребенок, бледный и бездыханный. Юнги стоял, склонившись над детским телом.       Папа ребенка – невысокий худенький омега в шубе нараспашку – стоял в стороне, захлебываясь рыданиями, зажимая себе ладонями рот. Чтобы не кричать. Распахнутыми от ужаса глазами он смотрел, как Юнги надавливает на крохотную грудную клетку, делает вдохи, затем снова компрессии. И снова. И снова.       Мальчик не дышал.       Чимин, застыв у стены, едва мог поверить, что все это происходит наяву. Его колотило не меньше, чем омегу, почти слившегося со стеной – таким белым он был.       — Не сдавайся, — шептал Юнги себе под нос, продолжая ритмичные нажатия. — Ну же. Ну же, малыш, давай…       Время тянулось словно резиной. Чимин пытался подойти – может, он чем-то мог помочь, но Юнги грубо приказал отойти подальше, а сам продолжал делать ребенку непрямой массаж сердца, не останавливаясь ни на секунду.       Чимин не знал, сколько прошло времени, когда Юнги замер.       Он перевел дыхание, закрыл глаза, словно от боли, а затем медленно выпрямился. Вытянул из кармана жилета часы, щелкнул крышкой и обессиленным голосом проговорил:       — Время смерти – час десять. Мне жаль.       Омега уронил голову. Потом, будто его подкосило, он медленно опустился рядом с кушеткой и зарыдал. Громко. Так, что сердце Чимина сжалось.       Юнги стоял рядом неподвижно, тяжело дыша. Его ладони дрожали. Он смотрел на ребенка, как будто не мог поверить в случившееся. Затем медленно повернулся и перевел взгляд на Чимина.       — Дела плохи, Чимин, — сказал он хрипло. — У нас почти не осталось вакцины.

***

      Тэхён шел так быстро, насколько позволял толстый слой снега. Нужно было успеть, пока Сынхо был в салуне с приятелями. Он смотрел под ноги, одной рукой придерживая полы мехового пальто, второй – шарф у лица. Старался не упасть. Ему теперь следовало себя беречь. Он шел и оглядывался. Не позволял себе передумать.       Решение рассказать обо всем Чонгуку далось ему слишком тяжело. Долгие часы размышлений и слез. Он так и не нашел другого выхода. Наверное, ему было уже нечего терять: либо рисковать всем, либо навсегда остаться с мужем-тираном, разрушив жизнь себе, Чонгуку и их еще не родившемуся малышу. И если на себя он еще мог бы закрыть глаза, то на Чонгука и их ребенка – нет. Тэхён будет за них бороться. Пока не знает, как, но будет.       Дом Чонгука светился изнутри мягким светом лампы – желтый овал расплывался в сугробах у крыльца. Он поднялся по ступенькам, постучал и почти сразу услышал шаги. Дверь распахнулась. Чонгук стоял босиком, с закатанными рукавами рубашки и еще влажными от умывания висками.       — Тэхён, — выдохнул он и в тот же миг обнял его так крепко, что ботинки оторвались от пола. — Что случилось? Почему так поздно? Ты в порядке?       Тэхён замер в его объятиях. Почувствовал, как внутри сжимается от боли. И от трепета. Сейчас он признается Чонгуку, что у них будет ребенок. Чонгук станет отцом.       — Я… — начал он. — Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно.       Чонгук отстранился, глядя на него. Во взгляде плескалась тревога.       — Конечно. Заходи скорее.       Он провел Тэхёна в дом, помог снять пальто, повесил его, осторожно коснулся плеча.       — Чай с медом?       — Нет, в другой раз, — покачал головой Тэхён. — Мне правда нужно сказать кое-что.       Он сел на край дивана, уставившись в пол. Чонгук сел рядом, сразу взял его за руку и переплел их пальцы.       — Ты меня немного пугаешь, если честно.       Тэхён сжал его ладонь и чуть улыбнулся. Знал бы Чонгук, как напуган он сам. Внутри все дрожало. Он уже не знал, чего боится сильнее: того, как Чонгук отреагирует, или того, что теперь ничего нельзя будет спрятать. Настало время принимать судьбоносные решения.       — Я не знаю, как сказать, — начал он. — Как вообще сообщают о таких вещах.       Он поднял глаза и посмотрел прямо на Чонгука. Тот слушал, не перебивая.       Тэхён глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями, и на выдохе произнес:       — Я жду ребенка.       Чонгук ошеломленно застыл. Взгляд забегал. Он смотрел то на него, то на его живот, скрытый под теплой свободной тканью фланелевой рубашки и вязаного жилета. Потом снова заглядывал в глаза. Долго не говорил ни слова, а Тэхён не торопил.       — Это мой ребенок? — спросил он так тихо, что почти не было слышно. Будто боялся услышать отрицательный ответ.       — Да, — уверенно ответил Тэхён. — Твой.       Чонгук медленно выдохнул, поднялся с дивана и нервно прошелся по комнате. Потер руками лицо, провел ими по волосам. Обернулся на Тэхёна.       — Ты серьезно? — прошептал он.       Тэхён кивнул, все еще не понимая, рад Чонгук или нет.       А Чонгук, сделав еще один круг по гостиной, подошел и вдруг опустился перед ним на пол, встав на колени, обнял его за талию, прижался лбом к животу.       — С ума сойти, — пробормотал он. — Как давно?..       Тэхён провел рукой по его волосам. Глаза щипало. Изнутри рвалась счастливая улыбка.       — Думаю, уже пару месяцев.       — Пару месяцев? Почему сразу мне не сказал?       — Мне… просто было страшно. Рассказать тебе – означало начать что-то предпринимать. Мне и сейчас очень страшно, Чонгук. Но нам надо что-то придумать.       Чонгук поднял на него голову. В его глазах стояли слезы. И столько любви, что Тэхёну стало трудно дышать.       — Сбежать?       — Да куда мы сбежим? Ном в полной изоляции. Мы быстрее замерзнем в снегах, чем доберемся хоть до какого-нибудь городка. А я… мне нельзя сейчас так рисковать.       Чонгук вздохнул и снова уперся лбом в его живот. Думал.       — Мы справимся. Мы обязательно что-нибудь придумаем.       Но Тэхён покачал головой.       — Сейчас это кажется чем-то нереальным.       Чонгук посмотрел на него тревожно, пристально. Он по-прежнему стоял перед ним на коленях, обняв его за талию, и сейчас, в этот короткий миг, казался Тэхёну удивительно хрупким. Почти таким же растерянным, как он сам. И от этого внутри стало особенно больно.       — Я не знаю, что нам делать. Но… я все равно должен попытаться сделать это правильно. Насколько это возможно. Я поговорю с Сынхо. Попрошу развод.       Чонгук резко отстранился. Его губы чуть приоткрылись, а взгляд стал тяжелым. Он поднялся с колен, и на этот раз в его движениях не было той прежней мягкости и уязвимости.       — Я пойду с тобой.       — Нет. Ты не пойдешь. Я должен сделать это сам. Я выберу подходящий момент и поговорю с ним.       — Ты с ума сошел? — опешил Чонгук. — Ты хочешь сесть напротив и сказать: «Привет, я беременный не от тебя, и я ухожу»? Он тебя просто убьет, Тэхён!       — Нет, — покачал головой Тэхён. — Меня не убьет.       — Откуда ты знаешь?! — взорвался Чонгук. — Ты что, забыл, на что он способен? Забыл, как ты приходил ко мне после него весь в синяках? Как боялся сказать об этом хоть слово? А теперь ты хочешь один идти просить развода?!       — Я ничего не забыл. Я все помню. Но тебе снова вмешаться не позволю.       Он встал с дивана, подошел ближе и мягко коснулся плеча Чонгука. Но тот стоял напряженный как струна. Тяжело дышал.       — Ты уже один раз вмешался. И чуть не погиб. Я до сих пор по ночам просыпаюсь от мысли, что мог тогда тебя потерять. Но он меня не убьет, Чонгук. Я для него – собственность. Ему важна репутация. Он не станет пачкать руки. Слишком много вопросов к нему будет в случае моей смерти.       Чонгук смотрел на него огромными от потрясения глазами. Так легко Тэхён это сказал. Будто его смерть ничего не значила.       Тэхён сглотнул.       — Я должен сделать это сам, — упрямо сказал он. — Хотя бы попытаться. Это… это мой долг перед самим собой. Перед малышом. И перед тобой. Я не дам ему снова причинить тебе вред.       — Долг передо мной?! — Чонгук усмехнулся, горько. — Передо мной ты обязан только выжить! А все остальное… к черту. К черту, Тэхён. Я не позволю тебе туда возвращаться. Даже если ты сам этого хочешь.       Тэхён покачал головой.       — Это не о том, чего я хочу. Это о том, что я должен сделать. Я не хочу всю жизнь оглядываться. Не хочу быть беглецом. Не хочу, чтобы мой ребенок родился непонятно в каких условиях. Если есть хоть малейший шанс решить все цивилизованным путем – я обязан его использовать. А ты не будешь мне мешать и не пойдешь к нему. Я сам решу, когда лучше с ним поговорить.       Он смотрел Чонгуку в глаза – требовательно, молча. А потом медленно, осторожно обнял его. Чонгук не отвечал, не двигался. Только стоял, застывший. А потом все же поднял руки и сжал его в ответ. Слишком крепко, уткнувшись носом в его волосы.       — Ты не оставляешь мне выбора, — глухо прошептал Чонгук. — Но если он тронет тебя хоть пальцем…       — Не тронет, — пообещал Тэхён. — Все будет хорошо.       Только он сам в это не очень-то верил. Но, может быть, если повторять это достаточно часто, это станет правдой?       Обратно Тэхён возвращался так же торопливо. Только теперь его изнутри грело еще больше любви. Он думал о Чонгуке и их ребенке. Мечтал, как однажды все наладится. Мечтал, что они будут семьей. Что его кошмар прекратится, останется в прошлом.       Хлопнула дверь, и зимний воздух хлынул внутрь снежным порывом. Тэхён – как мог быстро – прикрыл ее за собой, стараясь не шуметь. Руки от мороза совсем онемели – пальцы с трудом справились с пуговицами на пальто.       В прихожей было темно. Он хотел было повесить верхнюю одежду на крючок, а потом пройти в гостиную, чтобы включить лампу, но стоило сделать шаг, как тишину разорвал низкий голос:       — Где шлялся?       Тэхён вздрогнул и обернулся. Сынхо стоял в проходе в расстегнутой на несколько верхних пуговиц рубашке. Его лицо было неосвещенным, скрытым в тени, но глаза… глаза гневно горели.       Он неторопливо вышел в коридор и шагнул к нему. Тэхён отступать не стал. Только глубже втянул воздух, пытаясь удержать в себе то хрупкое спокойствие, которое еще оставалось после разговора с Чонгуком.       — Я гулял, — тихо сказал он. — Мне нужно было проветриться. Тошнило.       Сынхо подошел ближе. Вплотную. Тэхён не успел увернуться – сильная ладонь уже сжимала его лицо. Пальцы болезненно вдавились в щеки. Он зашипел, попытался отстраниться, но Сынхо держал крепко.       — Ты что вздумал? — процедил он сквозь зубы. — Будешь теперь беременный шляться, как потаскуха?       Горло сдавило. Он смотрел в глаза Сынхо и чувствовал, как страх стремительно растекается по телу, будто яд. Он старался не дрожать. Но отвращение, бессилие и страх скручивали его изнутри.       — Ты думаешь, я не вижу? — хрипло продолжал Сынхо. — Думаешь, не знаю, где ты был и с кем? — Он резко отпустил Тэхёна. — Пошел вон с моих глаз. Скройся в спальне. Пока я тебя не прибил.       Тэхён едва не споткнулся, когда сделал шаг назад. Он отшатнулся от Сынхо, сжал губы и быстрым шагом направился к лестнице. Он не заплакал на глазах у Сынхо. Не дал ему увидеть себя до смерти напуганным. Но когда дошел до спальни, закрыл за собой дверь и прижался к ней спиной, все внутри оборвалось.       Слезы сразу хлынули потоком, горячие, горькие. Он зажал рот рукой, чтобы не издать ни звука, и медленно опустился на пол. Он сидел в темноте, прижавшись к холодной деревянной поверхности, и боялся пошевелиться. Боялся снова услышать его голос.