Ном

      В мэрии стояла тишина. Стулья, на которых еще полчаса назад сидели члены городского совета, созванных Намджуном, опустели. Кто-то отправился в церковь – продолжать помогать переоборудовать ее под лазарет. Кто-то поспешил домой, к семьям. В кабинете остались только трое. И все молчали.       Намджун сидел за столом почти не шевелясь. Его пальцы обхватывали запястье другой руки, суставы ныли от напряжения. Лицо было сосредоточенным, но в теле ощущалась глубокая усталость. Он третьи сутки толком не спал, разве что дремал час-другой, уронив голову на документы. Но кто считает часы в такие дни?       С каждым часом заболевших в Номе становилось все больше. За последние несколько дней они потеряли троих детей. Троих. Слишком много для городка, где каждый житель на вес золота. Намджун знал этих детей по именам. А теперь их маленькие тела клали в деревянные ящики. Каждая смерть ощущалась им как личная трагедия. Он был мэром вот уже почти пять лет и болел за жителей города всей своей душой. А еще он был отцом. И знал, что родители детей хоронить не должны. Неправильно это.       Сыворотка закончилась еще три дня назад, и вот уже по городу вновь расползались слухи, что мэр не справляется. Ведь это он виноват в том, что дифтерия захватила Ном. Это мэр Ким не предусмотрел, не предотвратил. Безумие, грязь, агрессия и страх – вот, что рвется из людей, когда умирают дети.       Он слышал, как кто-то кричал у дверей мэрии: требовали отставки, требовали спасения, требовали найти крайнего. И он знал: если выйдет сейчас, даст волю гневу, то может сорваться. А он не имел на это права. Он – глава города. В его руках все еще сотни жизней. Ему некогда поддаваться эмоциями.       А еще некогда вцепляться в глотку Сынхо, хотя мысль об этом приходила все чаще. После того, как все вскрылось – и тайна Джина, и грязные угрозы, и шантаж – он больше не мог смотреть на него спокойно. Не мог видеть его рядом – неизменно спокойного и непоколебимого. И все же терпел. Потому что сейчас были более важные вещи. Умирающие дети. Город, оцепеневший от страха. Он доберется до Сынхо сразу, как только спасет Ном от смерти. Единственное, что его успокаивало – это то, что теперь он предупрежден. Он больше не в неведении и может защитить свою семью. И он вцепится в глотку Сынхо в тот же миг, как только тот решит предпринять еще хоть что-то, чтобы навредить его мужу и детям. А пока он не спускает с него глаз, решая проблемы города.       Он откинулся в кресле и медленно вдохнул. Пальцы постучали по краю стола. Мысли были тяжелыми, безрадостными. Но это не значило, что они сдадутся. Он не сдастся.       Намджун встал. Посмотрел в окно. За обледеневшим стеклом – силуэты собравшихся перед зданием мэрии горожан. Люди замерзали в ожидании ответов. Он понимал: если не даст им надежду сегодня – завтра они просто перестанут бороться и верить. А без веры этот город не выживет. Только ему нужно было еще немного времени, чтобы решить важные вопросы, прежде чем выходить к жителям с обещаниями.       Постояв у окна еще немного, Намджун вернулся за свой стол, сел, опустив взгляд на нерассортированные бумаги, и провел ладонью по лицу.       — Нужно что-то решать с доставкой, — проговорил он, вскинув взгляд на Хосока и Сынхо.       Хосок стоял у стены, скрестив руки на груди, и выглядел собранным, хоть и изможденным. Сынхо развалился в кресле и крутил в пальцах перьевую ручку. Его ноги были чуть расставлены, локоть опирался на край стола. На лице абсолютная безмятежность, выводящая Намджуна из равновесия.       — Сыворотку для нас нашли, — продолжил Намджун. — Из Сиэтла доставят морем в Сьюард, оттуда – железной дорогой в Ненану. Миллион единиц. Нужно решить, как доставить из Ненаны в Ном.       Хосок оживился.       — Когда она будет в Ненане?       — Ориентировочно через два дня. Надеюсь, не позже. — Намджун перевел взгляд на часы. — Но до нас ее смогут доставить только упряжками. Порт не функционирует.       — Пока мы твоими упряжками довезем сыворотку, половина города вымрет, — подал голос Сынхо, поднявшись с кресла, чтобы размяться.       Намджун бросил в его сторону короткий, холодный взгляд. Пришлось мысленно сосчитать до десяти, чтобы не натворить глупостей. Терпеть присутствие Сынхо становилось невыносимо.       — У нас есть другой выбор? До Нома нет железной дороги. По воздуху принять мы тоже не в состоянии. Ближайшая железнодорожная станция в Ненане. Оттуда – только собаками.       — А, ну, конечно. — Сынхо скривил губы. — Наш город так и живет – молитвами да собаками.       — И жив благодаря этому, — сухо парировал Хосок.       Сынхо в ответ самодовольно хмыкнул, будто Хосок сморозил глупость.       — Только как организовать доставку собаками так, чтобы сыворотка доехала до нас как можно быстрее… — задумчиво произнес Намджун, закрыв глаза на стычку Сынхо и Хосока.       — Что, если организовать гонку? Эстафету. Пусть передают сыворотку друг другу по очереди через отрезки пути. С таким расстоянием только так получится сделать это максимально эффективно. Иначе ни один каюр и ни одна упряжка не выдержат весь путь до нас. Это почти тысяча километров, если идти безопасным маршрутом. В одиночку погибнут и человек, и собаки. — И чуть тише добавил: — и Ном.       Намджун кивнул. Он тоже уже прикидывал нечто подобное в голове.       — Это неплохая мысль. Если груз будут передавать от станции к станции. Из Ненаны – через все поселки вдоль Юкона, через Танану, Галену, Шактулик, и дальше до нас.       — Сколько каюров нужно для такого пути? — уточнил Хосок.       — Не меньше двадцати, я думаю. Все зависит от погодных условий на протяжении маршрута и от того, где сейчас какие есть упряжки.       — И кто же отправится из Нома? — с ленцой спросил Сынхо.       — Чонгук – лучший каюр в округе. Это всем известно, — ответил Хосок.       На губах у Сынхо на мгновение образовалась усмешка, что не укрылось от внимания Намджуна.       Но Чонгук действительно был лучшим. А его псы – сами быстрыми и выносливыми. И они нужны этой гонке.       — Хосок, — обратился Намджун, не поворачиваясь к нему, и снова взглянул на часы. Время уже позднее. — Вызови Чонгука ко мне. Пусть придет завтра с самого утра. Я хочу поговорить с ним лично.       — Без проблем. — Хосок уже разворачивался по направлению к выходу из кабинета мэра, но остановился, услышав усилившийся шум с улицы.       Возгласы и крики становились громче. Кто-то выкрикивал проклятья. Кто-то требовал дать ответы.       «Мэра в отставку!», — доносилось до второго этажа мэрии.       — Они хотят крови, — насмешливо сказал Сынхо, подходя к окну. — Иди, погляди.       Намджун не стал подходить. Сейчас важнее было заняться подготовкой к доставке вакцины в Ном. Растрачивать время на беседы и обещания было некогда. Время шло на минуты, и каждая минута была важна. Каждая могла стать для кого-то последней.       — Хосок, — снова обратился к нему Намджун. — Будь добр, скажи собравшимся, что я сделаю объявление, как только решу все вопросы с антитоксином для Нома. Скажи, что мы работаем над этим.       — Я скажу, — кивнул Хосок и направился к дверям. — Если они станут меня слушать.       Намджун проводил его взглядом и посмотрел на бумаги, где уже начал карандашом прикидывать схему маршрута из Ненаны в Ном. Потом – на окно, за которым уже набирала обороты очередная буря.

***

      Хосок вышел из мэрии в ледяной вечерний полумрак. Тяжелая дверь хлопнула за спиной. Запах бумаги, чернил и табака остался по ту сторону. Толпа замерла, когда он показался на крыльце. На пару мгновений повисла напряженная тишина: люди явно ожидали, что выйдет сам мэр, но, увидев, что это всего лишь его помощник, гам голосов вспыхнул с новой силой.       — Где мэр?!       — Нам нужны ответы!       — Сколько еще это будет продолжаться?!       — Умирают дети, вы хоть понимаете?! Сколько еще детей умрет, прежде чем их начнут лечить?!       Хосок остановился на верхней ступени, не спеша спуститься с крыльца. Ветер бил в лицо, забирался под ворот пальто. Он осмотрел собравшихся: здесь были и альфы, и встревоженные омеги, и даже несколько стариков. В глазах у всех было одно и то же – страх и ярость. Бессилие.       Он поднял ладони, прося тишины. Но его не услышали. Крики продолжались. Кто-то начал возмущаться, что мэр трус, что боится выйти, прячется за своими стенами, пока они оплакивают детей.       — Пожалуйста, — сказал Хосок громче. — Позвольте мне сказать несколько слов.       — Ты не мэр! — выкрикнул омега, стоящий ближе всего. — Нам не нужны его посыльные, мы хотим видеть его самого!       — Мэр сейчас занят тем, чтобы спасти город, — твердо произнес Хосок. — Он не спит третьи сутки. Он делает все, что в его силах. И, если вы будете устраивать беспорядки и требовать, чтобы он с вами общался, вместо того, чтобы делать свою работу, мы потеряем еще больше детей. Вы этого хотите?       Толпа замолкла, но ненадолго. Снова послышались возгласы.       — Где лекарство? Почему его до сих пор нет?! Дети лежат в больнице и не получают ничего, кроме жаропонижающего!       — Наши дети умирают! Трое уже умерли! Сколько умрет еще, пока мэр не начнет шевелиться?!       — Я знаю. И мэр знает об умерших детях. И поверьте, ни один из нас не забудет их имена. И потому мы работаем. Мэрия делает все, чтобы остановить болезнь как можно скорее. Сегодня мы нашли способ доставить в Ном противодифтерийную сыворотку. И мы сделаем все, чтобы она добралась до нас как можно скорее и доктор Мин смог помочь всем заболевшим.       — Где она?! Где эта вакцина?!       — В пути. Поверьте, этот процесс на контроле у мэра.       Кто-то из альф недоверчиво фыркнул:       — А что вы делаете, кроме болтовни? Почему он там, а не здесь?       Хосок медленно спустился на пару ступенек и посмотрел ему прямо в глаза.       — Вы хотите знать, что делает мэр? Он не уходит из мэрии. Он делает все, что может. И напомню вам, что его старший сын не покидает стен госпиталя. Каждый день он помогает ухаживать за больными. Каждый день он подвергает себя опасности, ухаживая за вашими детьми. А младший сын мэра, пятилетний ребенок, сейчас в такой же зоне риска, как и все дети в Номе. Вы все еще думаете, что мэр ничего не делает?       Толпа снова притихла. Несколько человек опустили головы. Некоторые переглядывались друг с другом.       — Мэр знает, что вы боитесь, — продолжил Хосок, обращаясь к толпе. — Мы все боимся. Но он вас не бросил. Он здесь, и он работает. А вы должны помочь. Своей верой. Мы справимся, только если будем едины.       Несколько мгновений стояла тишина. Потом кто-то кашлянул. Недовольство в толпе начало спадать.       — Мэр Ким сделает все возможное, — повторил Хосок. — Мы не дадим Ному погибнуть.       Он стоял молча, пока горожане постепенно не стали расходиться.       Хосок выдохнул, оглядел уходящих и зашагал в сторону дома Чонгука. Холод был пробирающим до костей, а внутри у него все кипело от напряжения. И это было только начало.

***

      За входной дверью послышались шаги, стук, оббивание снега с ботинок, а затем щелчок замка. Джин не спал. Он сидел в гостиной у камина, завернувшись в плед, и едва уловимый треск поленьев казался сейчас самым громким звуком в мире. Он поднял голову, когда услышал, как открылась дверь и затем снова хлопнула, впуская внутрь морозный воздух.       Намджун вошел в прихожую усталым шагом. Джин тут же подскочил с софы, идя к нему навстречу. Пальто у Намджуна было в снегу, на подбородке – трехдневная щетина, а глаза – красные от бессонницы. Он медленно стянул с себя перчатки, пальто, повесил его на крючок и только после этого притянул Джина к себе и крепко обнял.       — Почему не спишь? — хрипло спросил Намджун, уткнувшись носом в его волосы.       — Не могу нормально спать, пока тебя нет, — признался Джин и, не удержавшись, провел ладонью по щеке мужа. — Ты выглядишь ужасно.       Намджун хмыкнул.       — Чувствую себя еще хуже.       — Я приготовлю тебе чай с мятой. У нас осталось немного меда. Или, может, виски? Там, кажется, еще было чуть-чуть на дне… Господи, ты же, наверное, голодный?       — Ничего не надо, — покачал головой Намджун и поцеловал его в макушку, обняв покрепче. — Я просто хочу немного передохнуть и побыть с тобой. Утром пораньше нужно вернуться в мэрию.       Джин прижался лбом к его груди и кивнул. Он чувствовал, как сильно Намджун дрожит. И вряд ли от холода. Скорее, от усталости, переутомления. И от всего того, что он тащит на своих плечах в эти дни.       Джин молча потянул мужа за собой, к софе. Намджун сел рядом и обмяк, как только спина коснулась спинки. Джин устроился рядом, положив голову ему на плечо. Несколько мгновений они сидели в тишине, слышался только мерный треск из камина да ветер за окнами.       — Может, поднимемся в спальню? — тихо спросил Джин. — Поспишь хоть немного.       — Чуть позже, — прошептал Намджун. — Не хочу даже шевелиться сейчас.       Джин кивнул. Сжал его ладонь, и пальцы Намджуна в ответ переплелись с его. Он устроился поближе, прижимаясь к его груди. Намджун обнял его одной рукой, поглаживая по плечу, и только теперь, в тишине, позволил себе наконец выдохнуть. Смотреть на него было больно.       — Какова ситуация в Номе на самом деле? — так же негромко спросил Джин, не поднимая головы. — Не официальная, а настоящая. Скажи мне честно, Намджун.       Он не стал юлить. Он никогда не лгал Джину.       — Все плохо, — просто ответил он. — Ужасно, если быть откровенным. Около двадцати заболевших, пятнадцать из которых – дети. Три детские смерти. Сыворотки в городе нет. Ни одной ампулы.       Он на мгновение замолчал, сжав Джина в объятиях крепче.       — И… когда появится сыворотка?..       — Минимум через неделю. Это в самом лучшем случае. Почти в нереальном. Но, скорее всего, не раньше, чем через десять дней. Сыворотка скоро прибудет в Ненану, и оттуда ее придется переправлять упряжками. Это единственный способ. И он, как понимаешь, небыстрый и очень опасный. Сегодня решили, что организуем эстафету с упряжками. Иначе это расстояние никак не преодолеть. Мы потеряем и каюров, и собак.       — Какое расстояние между нами и Ненаной?       — Больше тысячи километров.       — Тысяча километров… — задушено вымолвил Джин. — Это же… невозможно.       — Это опасно, но возможно, если каюры и упряжки будут меняться в опорных точках, передавая сыворотку друг другу. Я все просчитал. Тем более, у нас есть Чонгук. Он лучший в Номе. Быстрее и опытнее него в гонках при подобных погодных условиях нет никого. Мы не можем рисковать ни временем, ни грузом. А он точно не подведет.       Джин медленно поднял глаза, поглаживая пальцами его грудь сквозь ткань рубашки.       — Ты с ним говорил?       — Завтра. Он должен утром зайти в мэрию.       Они снова ненадолго замолчали.       — Я все равно не понимаю, как так вышло, — прошептал Джин. — Как мы оказались в этом… аду. Каждый день кто-то умирает. Люди теряют веру. Еще и Сынхо. Ты… ты думал, что будешь с ним делать? Он уже знает, что тебе все известно?       Намджун тяжело выдохнул. Его рука сжала плечо Джина сильнее, но почти сразу ослабла.       — Нет, не знает, конечно. Пусть пока остается в неведении. Я не могу думать о нем сейчас так, как хотелось бы. Нужно сначала решить более важные вопросы. Но я наблюдаю за ним. Не волнуйся, я всегда начеку. — Он стиснул зубы. — Думаю, он считает, что у него все идет по плану. Эпидемия ему только на руку. Население Нома и впрямь недовольно моей политикой. И это естественно. Я их не виню. Мы действительно сэкономили на сыворотке. Я послушал Сынхо и решил, что мы действительно можем опираться на опыт прошлых лет и не заказывать антитоксин с большим запасом на случай непредвиденной ситуации. Заказали самый минимум, решив, что нас пронесет так же, как и предыдущие года. Я должен был лучше подумать о том, что если Ном окажется в изоляции из-за бурь, то мы просто будем обречены на вымирание. И если Ном сейчас выстоит, то в предстоящих выборах будет голосовать явно не за меня. Да и, знаешь, я сейчас даже не думаю об этом. А Сынхо вот очень занят своей предвыборной кампанией. Целыми днями что-то делает. Что ему до этой эпидемии? И я с трудом сдерживаюсь каждый раз, когда вижу его. Иногда мне кажется, что я не выдержу и изобью его до полусмерти за то, что посмел приблизиться к тебе.       Джин тихо вздохнул. И это он еще ничего не сказал Намджуну о тех похабных, абсолютно отвратительных намеках.       — Я все эти годы надеялся, что он меня тогда не узнал или с годами забыл, что это был именно я. Все же, он был тогда еще ребенком. Но… я так ошибался. Подумать не мог, что все это время он вынашивал ненависть ко мне и моей семье. А с тех пор, как ты обошел его в прошлой политической гонке, наша семья вообще стала бельмом в его глазу. — Джин прикрыл веки и потер их пальцами. — Прости, что все вышло вот так, Намджун.       — Ты не виноват. Да и если бы не вся эта цепочка событий, разве были бы мы сейчас семьей?       — Думаешь, не были бы? — с сомнением посмотрел он на мужа.       Намджун по-доброму усмехнулся.       — Ты никогда не смотрел на меня как на альфу, Джин. Сколько лет мы дружили? Я воровал для тебя орехи на рынке, рвал цветы и оставлял под твоим окном, а ты только отмахивался от меня, не воспринимая всерьез. Я ведь был уверен, что ты не согласишься пойти за меня замуж. Даже в своем плачевном положении. Думал, что от счастья с ума сойду, когда ты сказал «да». А потом все годы вплоть до рождения Еджуна боялся даже дышать рядом с тобой. Мне всегда казалось, будто мыслями ты не со мной. Что в любой момент ты просто растворишься, и мне будет казаться, что все эти годы брака я себе просто выдумал.       — А я просто стыдился себя, — на грани слышимости говорит Джин, не смея поднять на него глаз.       — Стыдился?..       Джин еле уловимо кивает:       — Мне казалось, что ты в любой момент решишь, что все это было ошибкой и не нужен тебе такой порченый муж, еще и с чужим ребенком. Все думал, что тебе надоест заниматься этой благотворительностью.       — Ты правда так думал? Даже несмотря на все, что я делал, чтобы ты наконец посмотрел на меня иначе?       — Мои страхи неслись вперед меня, Намджун. Я был как натянутая струна. Каждый день мне казалось, что все вот-вот рухнет. А смотрел на тебя иначе я почти с самого начала. С того момента, как ты первый раз взял Чимина на руки, назвал своим сыном. Я уже тогда все для себя понял. И потом это чувство укреплялось только сильнее. И оттого мне было еще страшнее. И еще более мерзко от самого себя Может быть, я так сам себя наказывал, не давая себе показывать истинных чувств к тебе.       Ладонь Намджуна легла на его щеку. Он внимательно рассматривал его лицо, так, будто видел его впервые. И тогда Джин понял, что это действительно был первый раз, когда они полностью друг перед другом честны. Впервые так откровенны, обнажив друг перед другом души.       Намджун потянулся к нему первым, накрыв его губы своими и втянув в долгий, нежный поцелуй. Джин чувствовал, как горячие дорожки слез стекают по его щекам, но не мог оторваться от мужа, отвечая на поцелуй. В такие моменты можно было ненадолго представить, будто все хорошо.       — Ты знаешь, — снова заговорил Джин спустя несколько молчаливых минут, прерывающихся только на поцелуи. — Во всей этой ситуации с Сынхо я переживаю и за Тэхёна тоже. У него такой взгляд… что у меня сердце кровью обливается от мысли, что он может быть не в порядке. Я так за него волнуюсь.       Намджун тяжело вздохнул.       — Я тоже, Джин. Я тоже.       — И что думаешь об этом?       — Я уже пытался с ним поговорить, на самом деле.       — С Тэхёном?       — Да. В школе, после избиения Чонгука. Спросил напрямую, не обижает ли его Сынхо. Но Тэхён ответил, что все хорошо.       — Думаю, он просто побоялся сказать правду, — прошептал Джин, печально опустив глаза. — Он же понимает, на что способен Сынхо. А у Тэхёна нет никого, кто мог бы его защитить.       — И это тоже моя вина. Это я должен был его защитить. Я, понимаешь? Он ведь мне такой же ребенок, как и Чонгук, как Хосок. Он рос на моих глазах вместе с нашими детьми. А я отдал его в руки этого урода, посчитав это отличной идеей.       — Ты не знал, что Сынхо из себя представляет. Не вини себя за это.       — Не могу. Потому что Тэхён чувствует себя настолько одиноким и беззащитным, что даже не обратился ко мне за помощью. И я это допустил. Если бы он понимал, что может быть во мне уверен, что может в любой момент прийти в наш дом, то он бы это сделал. А он предпочел молчать. Можешь себе представить, что творится в его мыслях?       Джин мог. И оттого ему хотелось плакать. Он тоже себя винил. Видел, что с Тэхёном что-то не так, и ничего не сделал. Совсем ничего. Был занят собственными проблемами, отложив мысли о Тэхёне на лучшие времена. А о нем позаботиться некому. Он ведь сирота.       — Что ты думаешь делать дальше? Ты что-то решил насчет Сынхо?       — Думал, за что его можно привлечь к ответственности. Запросить у Анкориджа шерифа для разбирательств. Но свидетельств никаких. Он за собой хорошо все подчищает. Свидетелей избиения Чонгука нет, в документах мэрии тоже все чисто. У меня, как у мэра, в отсутствие органов правопорядка в городе, конечно, есть полномочия, которыми я мог бы надавить на Сынхо, но боюсь, что от этого пострадает Чимин, Тэхён или Чонгук. Если он поймет, что мы что-то предпринимаем в связи с этим, то я не знаю, насколько это может его разозлить. А при условии, что Чонгук должен отправиться в и без того опасную дорогу, я не хочу так рисковать. Я не знаю, сколько людей на стороне Сынхо и на что они способны. По той же причине созывать по этому вопросу городской совет тоже опасно. Поэтому я подумал и решил, что, как только вопрос с сывороткой будет решен окончательно, я запрошу у Фэрбенкса шерифа. Но на это все уйдет время. Нам нужно пока не подавать вида, чтобы он не просчитал свои действия наперед. Пусть думает, что у него все под контролем.       — А шериф? Что он сможет сделать?       — Нужно будет подготовить заявления. Тебе – о шантаже и угрозах. Чонгуку – об избиении. Возможно, Тэхён тоже заговорит. Я надеюсь на это. Если я смогу обнаружить в мэрии что-то, за что Сынхо можно было бы привлечь к ответственности, то тоже оформлю заявление. Все это мы отправим телеграммой в Фэрбенкс. В ответ на нашу телеграмму они должны выслать шерифа для разбирательств по этим делам. И дальше, если шериф примет такое решение, он вызовет в город временного судебного представителя. И тогда Сынхо будут судить при собрании городского совета.       — И это все не раньше, чем Ном выйдет из изоляции, — поникнув, заключил Джин.       — К сожалению, да. Но у нас есть время, чтобы сделать все с умом. Чтобы никто из детей не пострадал. Ни Чимин, ни Тэхён, ни Чонгук.       Джин кивнул.       — А Чимин… Ты думаешь, он простит нас?       Намджун прижал Джина крепче, положив подбородок на его макушку. Помолчал, размышляя.       — Думаю, со временем простит. Ему нужно время, чтобы принять то, что он узнал. И, надеюсь, он сможет понять, почему мы так поступили.       — Я так боюсь за него, — прошептал Джин и шмыгнул носом. — Он каждый день там. В самом эпицентре.       — Я знаю. Но я горжусь им. Он сильный. Упрямый. Он похож на тебя, Джин. Может, даже больше, чем ты думаешь.       Он поцеловал Джина в висок, в щеку, в уголок губ. Джин улыбнулся сквозь невольно подступившие вновь слезы. Их лбы соприкоснулись, и несколько минут они просто сидели молча, слушая дыхание друг друга.       — Пойдем спать, — шепнул Джин.       — Ложись пока, — сказал Намджун. — Я зайду к Еджуну. Посмотрю на него, умоюсь и приду к тебе.       — Не задерживайся.       — Не задержусь.       Джин, поцеловав Намджуна еще раз, поднялся и пошел наверх.

***

      Намджун, просидев в пустой гостиной еще несколько минут, потянулся, размяв затекшие плечи, и отправился наверх следом, чтобы взглянуть на младшего сына хоть одним глазком. Он ужасно соскучился.       Он поднялся по лестнице, осторожно приоткрыл дверь в детскую, стараясь не скрипнуть петлями. Еджун спал, свернувшись калачиком под одеялом. Только гнездо спутанных темных волос торчало из-под него. Намджун подошел ближе, опустился на колени рядом с кроватью. Так сильно хотелось разбудить сына, взять на руки, поговорить с ним, увидеть, как он улыбается. Но он этого, конечно, делать не станет. Не станет тревожить его сон.       Вместо этого Намджун чуть отодвинул одеяло и погладил сына по щечке. Та показалась ему странно горячей. Нахмурившись, он наклонился ближе к ребенку и коснулся его лба губами. Горячий.       — Сын… — шепотом позвал Намджун.       Еджун не отозвался. Только немного зашевелился и еще сильнее нырнул под одеяло. Намджун просунул под него ладонь и потрогал лоб сына еще раз.       Кожа была раскаленной.       Он плотнее приложил ладонь ко лбу, потом – к щеке, к шее. Слишком горячо. Тело Еджуна горело, и дыхание было частым, прерывистым.       — Еджун, — снова позвал он, чуть громче, но все так же мягко. — Сыночек, проснись.       Тот что-то промычал в ответ и попытался отодвинуться глубже в угол. Его волосы прилипли ко взмокшему лбу. Пижама была влажная насквозь.       Намджун вскочил на ноги и рванул в спальню. Джин уже лежал в кровати, но еще не спал.       — Еджун весь горячий, — выдохнул Намджун. — Джин, он весь горит.       Сокджин подскочил с постели в тот же миг.       — Что?..       — Он весь мокрый от пота и тяжело дышит.       — Нет… — прошептал Джин, бросаясь в комнату сына. — Нет, нет, пожалуйста, только не это.       Забежав в детскую, Джин склонился над кроватью, трясущимися руками стянул с сына одеяло. Еджун тихо заскулил, зажмурился, отвернулся от света керосиновой лампы, которую занес Намджун, поставив на прикроватную тумбочку, чтобы было лучше видно.       — О боже, — прошептал Джин, трогая горячую кожу сына. — Что нам делать?..       — Идем к Юнги, — четко ответил Намджун. — Оденься сам, а я пока одену Еджуна.       Джин кивнул.       — Закутаем его в одеяла, так будет быстрее.       — Хорошо.       Джин отправился в спальню, а Намджун принялся снимать с Еджуна мокрую пижаму, заменяя ее на сухую, натягивая на него две пары шерстяных носков. Сын почти не сопротивлялся, только тихо всхлипывал и тянулся назад к подушке. Лицо у него было сероватым, губы потрескались. Намджун стиснул зубы и обнял его, прижимая к себе.       — Все будет хорошо, родной, — прошептал он. — Юнги и Чимин тебя вылечат.       Когда Джин вернулся, уже в пальто и шапке, Намджун поднял сына на руки, завернул в теплое шерстяное одеяло, укутав с головой. Затем быстро оделся сам, не теряя ни минуты, и вместе они вышли в ночь.       Джин шагал рядом, почти не отрывая взгляда от завернутого в одеяла ребенка в руках Намджуна. Еджун тихо дышал. Кажется, у него не было сил даже плакать. Внутри у Намджуна все скручивалось от страха.       У порога церкви, в котором теперь размещался временный лазарет, горел керосиновый фонарь. Сквозь замерзшие окна просачивался тусклый свет. Как только они подошли, дверь вдруг со скрипом отворилась.       На пороге возник Чимин. Он был с ватно-марлевой повязкой на лице и в накинутом на плечи пальто, будто собирался выйти – наверное, в больницу, находящуюся в соседнем здании.       — Папа?.. — прошептал он, окинув взглядом родителей. Его глаза расширились, стоило только увидеть Еджуна, завернутого в одеяло. — Что случилось?       — Где Юнги? — Намджун поудобнее перехватил младшего сына в своих руках. — У Еджуна жар. Сильный.       Чимин побледнел, но уже в следующую секунду собрался, протянув руки:       — Давайте Еджуна мне. Вам сюда нельзя. Юнги осмотрит его.       — Я останусь с ним, — запротестовал Джин.       — Нельзя, папа. Здесь пятнадцать больных детей.       — Но…       — Мы о нем позаботимся. Я обещаю.       — Чимин, что там?.. — послышался голос Юнги.       Чимин подошел к отцу вплотную и перехватил дрожащего от лихорадки Еджуна.       — Подождите здесь, — попросил он. И дверь за ним закрылась, оставив Джина и Намджуна за порогом.       Смотреть на Джина было невыносимо. Бледный, с трясущимися губами и потухшим взглядом. У Намджуна не было для него никаких слов утешения. Ведь Джин знает, если это дифтерия – а это с вероятностью девяносто девять процентов она, – сыворотки в городе нет.       Дверь лазарета снова открылась уже через несколько минут. На этот раз вышел Юнги.       — Еджун остается здесь, — произнес он безо всяких прелюдий. — Это дифтерия.       Джин всхлипнул. Он покачнулся, но Намджун прижал его к себе.       — Вы все знаете сами, не мне вам объяснять. Я сделаю все, что в моих силах. Но нам нужна сыворотка.       Сжав их плечи на прощание и сочувственно посмотрев обоим в глаза, Юнги тихо сказал, что ему нужно к детям, и вернулся в лазарет. Его тут же сменил Чимин, выскочив на крыльцо. Из-за маски были видны только его покрасневшие глаза с залегшими под ними тенями.       — Я буду с ним, — пообещал Чимин папе. — Я буду с ним все время.       Чимин поддался порыву и по очереди крепко их обнял. А потом так же быстро отстранился, чтобы вернуться обратно к больным. Дверь лазарета закрылась за ним, и Джин разрыдался, прижавшись к груди Намджуна.

***

      Снег поскрипывал под нартами. Мороз жег щеки. Упряжка Чонгука направлялась к центральной улице с самого утра. У здания мэрии он сошел с подножек, обошел псов и похлопал Юкио по загривку, приказав ждать. Он надеялся, что надолго у Намджуна не задержится.       На крыльце он остановился, стряхнул снег с рукавов, затем толкнул дверь, шагнул внутрь, и тепло вестибюля в тот же миг обволокло его. В мэрии было тише обычного, но не из-за отсутствия людей, а оттого, что все здесь тоже давно перешли в режим выживания. Даже стены будто погрузились в напряженное ожидание.       Поднявшись на второй этаж, Чонгук не спешил идти сразу к кабинету мэра. На секунду замер, глядя в противоположную сторону – туда, где находился кабинет Сынхо.       Сделал шаг в его сторону. Задержался.       Может, сейчас самое время? Вломиться туда, закрыть за собой дверь, и…       Но нет. Чонгук сжал зубы и медленно отступил назад.       Это было бы глупо. Эмоционально и даже справедливо, но по-юношески глупо. Он не мог позволить себе ошибку. Особенно теперь, когда Тэхён носит его ребенка. Теперь он должен быть осторожен, хладнокровен. Если ошибется – то проиграет. А он не собирался проигрывать.       Тем более, развязка их драмы близко. Он чувствовал это всем своим существом. Слишком много всего случилось за последнее время, чтобы их история могла еще долго тянуться неизвестностью. Она или закончится в ближайшее время, или вырвет кому-то сердце. И если сердце и должно быть вырвано – то точно не у Тэхёна.       Чонгук задержал дыхание, еще раз окинул взглядом ту сторону коридора и пошел дальше. К кабинету Намджуна.       Шел и думал. Может быть, все-таки рассказать? Или хотя бы намекнуть? Но как – в этих стенах, где уши и глаза у Сынхо, кажется, повсюду?       Он постучал в дверь кабинета. Ответа не последовало, и он, помедлив, толкнул ее.       Внутри пахло бумагой и табаком. Намджун сидел за столом, склоненный над ворохом документов. Глаза воспаленные, лицо осунувшееся. Выглядел так, будто не уходил отсюда вовсе. Из пепельницы к потолку тянулась сизая струйка дыма.       — А, Чонгук. Проходи, — сказал Намджун, вскинув голову. — Присаживайся. Нужно поговорить.       Чонгук вошел, прикрыв за собой дверь, стянул с себя шапку, остановился возле стула и, поймав взгляд мэра, сел.       — Как ты? — хрипло спросил он у Намджуна.       Тот невесело усмехнулся краем рта. Он выглядел совсем изможденно.       — Паршиво, Чонгук.       — Чем я могу помочь?       Намджун на мгновение закрыл глаза, будто собираясь с силами. Чонгук выжидательно смотрел на него, думая, о чем тот хотел с ним поговорить. Хосок ничего ему толком не сказал – лишь то, что городу нужна его помощь. Но это и не в новинку: для Чонгука в городе всегда находилась работа. Без дела он никогда не сидел.       — В Номе сейчас больше двадцати подтвержденных случаев дифтерии, — перешел к делу Намджун. — Шестнадцать из них – дети. Трое уже умерли. Сыворотки в городе больше нет ни одной ампулы. Хотя ты и сам, наверное, все это знаешь. Твой отец не выходит из лазарета.       Он провел рукой по лицу, будто хотел стереть с себя всю эту бесконечную усталость, и тяжело посмотрел на него. Чонгук хмуро кивнул. Конечно, он знал об этом. Он все последние дни перевозил на нартах к лазарету со складов то керосин для ламп, то дополнительные койки и матрасы для заболевших. Дни были не из легких. Для всего города. И он не был исключением.       — Нам удалось найти сыворотку. Миллион единиц. Сейчас она в пути: морем до Сьюарда из Сиэтла, затем по железной дороге до Ненаны. Но дальше… — Намджун развел руками. — Дальше все. Железной дороги дальше нет. Порт замерз. Из Ненаны можно идти только упряжкой. Мы вчера посовещались и решили: организуем гонку. Эстафету. Каждая упряжка пройдет участок пути, потом передаст груз следующей. Только так можно пройти это расстояние – больше тысячи километров. И пройти быстро. У нас нет времени. Дети гибнут. Мы не можем ждать ни улучшения погодных условий, ни когда кто-нибудь доставит нам сыворотку. Нам нужно ехать и забирать ее самим.       Он посмотрел прямо на Чонгука. Чонгук начал понимать, к чему клонит мэр.       — Нам нужен ты. Дорога будет непростой, и у нас нет никого, кто смог бы справиться с этим лучше, чем ты и твоя упряжка. Выдвигаться нужно уже сегодня вечером.       У Чонгука внутри все опустилось. Еще год назад он бы первым бросился в эту авантюру. Ведь ему все было нипочем – его упряжка действительно была самой сильной и быстрой в течение нескольких последних лет, с целой кучей наград за гонки на упряжках. Да и самому Чонгуку смелости и умений было не занимать. А теперь… теперь все изменилось. Этой зимой они меньше тренировались из-за травм Чонгука, и чем больше дней проходило без тренировок, тем больше он замечал, как сильно постарел Юкио. Это уже невозможно было игнорировать. Юкио был уже не в той форме, хотя еще летом казалось, что он в порядке. Да и сам Чонгук не был готов к тому, чтобы бросить все и отправиться за сывороткой. Как он мог оставить Тэхёна в городе одного? От мысли, что он будет так далеко от него, у Чонгука холодели все внутренности. Нет, он не сможет.       — А другие каюры? — тихо начал Чонгук. Он не мог обнадежить Намджуна. — Моя упряжка… она не в той форме. Ты же знаешь, мы мало тренировались в последнее время. И Юкио… Я не уверен, что он выдержит. Он уже слишком стар для подобных маршрутов.       — Другие каюры, разумеется, тоже отправятся. Путь длинный и опасный. Мы предполагаем, что упряжки будут меняться в опорных точках, где есть придорожные дома, где можно погреться, передохнуть, согреть и накормить собак. Но ты нам тоже нужен, Чонгук. Кто справится с этим лучше, чем ты и твои псы?       Чонгук поджал губы. Он прекрасно понимал, что, выбирая между Юкио и жизнью целого города, очевидно, он должен выбрать город и жизни сотен людей, но… но Тэхён…       Намджун молчал. Долго на него смотрел. А потом проговорил совсем тихо:       — У Еджуна дифтерия.       Чонгук замер. Сердце провалилось в желудок.       — Мы с Джином отнесли его ночью в лазарет с высокой температурой. Юнги подтвердил диагноз.       Намджун провел рукой по волосам. И только теперь Чонгук увидел, насколько он постарел за последние дни.       Грудь сжимали невидимые тиски, причиняя боль. Чонгук так давно не видел Еджуна, так давно не был в доме Чимина, а теперь… увидит ли он Еджуна еще?..       — Я понимаю, у тебя пока нет своих детей, — продолжил Намджун. — И, возможно, тебе сложно понять, что я чувствую. Но я прошу сейчас не как мэр. Я прошу тебя от лица всех родителей Нома. Пожалуйста, Чонгук.       У Чонгука заложило дыхание. Точно в горле что-то застряло – горячее, липкое.       «У тебя пока нет своих детей».       Сердце колотилось в груди слишком громко. Ему казалось, что оно стучит на весь кабинет.       У него ведь тоже… тоже есть ребенок.

***

      День был в самом разгаре. Чонгук находился во дворе, у нарт. Загонять собак не стал, и они, разбредясь вокруг него, наблюдали за его движениями. Прекрасно понимали, что и для них скоро найдется работа. Холод пробирал до костей, но Чонгук его почти не замечал. Его пальцы были заняты: он проверял потяг, подгонял крепления, перебирал вещи, которые уложил с собой, проверяя, точно ли взял все, что может понадобиться. Ему нужно было убедиться, что все готово. Юкио лежал неподалеку, вытянув лапы и наблюдая за хозяином своими преданными глазами. У Чонгука при каждом взгляде на него становилось все тяжелее на душе. Даже Эридан притих, чувствуя витающие вокруг настроения.       Работа немного притупляла мысли, и в этом было единственное спасение. Чонгук давно привык справляться с тревогой делом: если руки заняты – не так много времени остается на переживания, которыми никак в его ситуации не поможешь.       Он стянул перчатки, засунул их в карманы и провел рукой по холодной рулевой дуге нарты.       Уши псов вдруг навострились. Скальди, Эридан и Соль поднялись со снега на лапы, смотря в сторону дороги. Кто-то приближался. Тишина зимнего двора нарушилась чьими-то скрипучими шагами. Чонгук обернулся и увидел знакомую фигуру, заходящую во двор. Чимин направлялся прямо к ним.       Он кутался в теплое пальто, а шарф был намотан едва ли не до самых глаз. Шаг его был усталым. Чонгук смотрел, как он приближается к нему все больше. Но совсем близко Чимин не подошел. Он остановился на расстоянии нескольких метров, посмотрел ему в глаза, будто ждал, когда Чонгук его прогонит. Но вместо этого Чонгук сунул руки в карманы, достал перчатки, натянув их снова на руки, и вернулся к нартам. Чимин, потоптавшись на снегу, сделал еще несколько шагов в сторону и опустился задницей на ступеньки крыльца, продолжая смотреть на Чонгука.       — Я думал, ты в лазарете, — бросил Чонгук, не смотря на Чимина.       — Иду домой, — отозвался Чимин. Голос был хриплым и сухим, словно он не разговаривал по меньшей мере сутки. Или будто заболевает. Чонгук надеялся, что нет. — Взять чистые вещи и… посмотреть, как там папа. Я зашел всего на несколько минут.       Чонгук кивнул. Он не знал, как себя вести и что говорить. Когда-то они с Чимином были самыми близкими, между ними никогда не возникало никакой неловкости, но за последнее время он от него будто отвык. На самом-то деле, он не так много времени думал об отце и Чимине. Факт их связи, который поначалу ощущался как рухнувшее ему на голову небо, за прошедшие дни стал малозначительным. Чонгука сейчас придавливал груз других проблем. Гораздо более серьезных. Да и… если признаться честно, он скучал. И по отцу, которого не видел уже неизвестно сколько времени из-за эпидемии, и по Чимину. Но подойти и просто обнять его он не мог. Все тело тут же деревенело и сопротивлялось, припоминая недавнюю обиду.       — Я пришел… — снова заговорил Чимин, — попросить тебя. Участвовать в гонке. Привезти сыворотку.       Чонгук не обернулся. Его пальцы продолжали медленно, аккуратно натягивать ремень. Чимин немного помолчал и, не дождавшись от Чонгука реакции, спросил:       — Ты знаешь про Еджуна?..       Чонгук кивнул.       Чимин громко сглотнул и опустил голову.       — Мне страшно, — прошептал он. — Юнги говорит, что он пока стабильный, но что будет дальше… не может предугадать даже он. И если станет хуже, а сыворотка еще не доедет до Нома…       Ему не нужно было продолжать, чтобы Чонгук понял, чего именно боится Чимин.       Продолжив молчать, он принялся снова перебирать вещи, собранные для гонки. Не помнил, положил ли бинты и антисептик на всякий случай. Слова стояли поперек глотки. Он не знал, чем может сейчас поддержать. Сказать, что все будет хорошо? Но каковы реальные шансы, что никто из детей больше не умрет?..       — Ты все еще злишься на меня? — спросил Чимин. — Ненавидишь?       Он поднял глаза и впервые за последние минуты посмотрел на него. Но ничего не ответил. Только вздохнул. Разве сейчас время это обсуждать? Он вернул взгляд обратно к нартам и начал проверять, все ли крепко зафиксировано.       — Я понимаю, что у тебя были на это причины. Я, наверное, тоже бы злился, будь я на твоем месте. И все равно… я хочу, чтобы ты понял. Я не хотел причинить тебе боль. Все вышло как-то… слишком сложно. Я не думал, что однажды посмотрю на Юнги и пойму, что он мне небезразличен. Это началось еще до того, как я пришел помогать ему в больнице. Мои чувства искренние. И даже если ты будешь против, я не смогу от них избавиться. И… надеюсь, ни мне, ни Юнги не придется выбирать между тобой и друг другом. И ты все еще мой лучший друг, Чонгук. Я так сильно по тебе скучаю.       Чимин говорил искренне и шмыгал носом. А Чонгук слушал. Молча. С лицом, ничего не выражающим. Но внутри все бурлило. Собаки тихо переступали лапами, посматривали на Чонгука. А он все молчал. Только руки у него медленно опускались вниз, и ремень, который он держал, повис между пальцами. Он повернулся и оглядел Чимина с ног до головы. Он выглядел так опустошенно, что у Чонгука заныло за грудиной.       — Я иду за сывороткой.       Чимин поднял на него глаза и затаил дыхание.       — Не потому что ты попросил. Я решил это еще до твоего прихода, — продолжил Чонгук. — Но я тоже хочу тебя попросить. Если вдруг я сдохну в этой гонке, позаботься о Тэхёне и о моем отце. У них больше никого не останется.       Он шагнул ближе. Поколебался, смотря на Чимина. Потом добавил:       — И передай отцу… что он скоро станет дедом. Позаботьтесь о Тэхёне в случае чего.       Глаза Чимина расширились. Клубы пара вырвались из его рта с резким выдохом.       Они смотрели друг на друга еще несколько долгих секунд, пока Чонгук не отвернулся снова, возвращаясь к работе. Чимин, постояв еще немного, тихо бросил «береги себя, пожалуйста» и побрел в сторону своего дома. Он несколько раз оборачивался, чтобы посмотреть на него, но Чонгук не осмелился посмотреть на него в ответ.

***

      Вьюга усиливалась. Стучала по окнам, заставляла огонь в камине дрожать. Тэхён, накинув на плечи теплый плед, сидел за столом в кухне в полной тишине, которую разбавлял только Борам, заканчивающий свои дела по хозяйству на сегодня. Тэхёну он не мешал. Как и всегда, он почти не замечал присутствие домработника в доме. Горячий несладкий чай в кружке давно остыл. Он держал ее ладонями, хотя тепла в ней уже не было.       Он, погруженный в свои мысли, почти не чувствовал времени. С тех пор, как Сынхо ушел в мэрию, бросив на прощание приказ даже не думать улизнуть из дома, Тэхён сидел здесь, не в силах встать. Так прошла большая часть дня. Он думал. Искал выход. Крутил в голове варианты. Бегство, как бы он того ни хотел, было не просто опасно – оно могло обернуться трагедией. Особенно теперь, когда он не один. Под сердцем росла крошечная жизнь, и об этом знали он и Чонгук. И Сынхо.       Он не мог позволить себе ошибиться. Но и продолжать жить в этом доме, в этом браке он больше не мог. Петля на его шее затягивалась с каждым днем все сильнее. Нужно было действовать, но его сковывало от ужаса при мысли о том, каковы реальные шансы на хороший исход.       У печи тихо возился Борам. Скрипел дверцей буфета, переставлял что-то на полках, вытирал стол, уже даже не дожидаясь, когда Тэхён уберет кружку. Он едва отреагировал, когда тот, закончив с уборкой, стал собираться домой. Его рабочий день подошел к концу. Было слышно, как он шуршал тканями одежды, и Тэхён ждал, что он вот-вот уйдет, и он сможет побыть в полном одиночестве. Может, даже сможет прийти к какому-нибудь решению. Может, он так ничего и не решил лишь потому, что ему нужно было побыть наедине с собой? Но Борам, вместо того, чтобы закрыть входную дверь снаружи, покинув дом, вдруг вновь оказался в проходе кухни. Он неловко потоптался, будто сомневаясь в чем-то, но все же заговорил.       — Сейчас на главной улице… — неуверенно начал он, — собирается весь город. Упряжки из Нома уходят в гонку за сывороткой.       Он дождался, пока Тэхён поднимет на него взгляд в подтверждении того, что понял, что он имеет в виду, и лишь потом ушел.       Тэхён растерянно смотрел в пустоту и только спустя секунды поднялся из-за стола. Его сердце глухо стукнуло о грудную клетку и забилось пульсом в висках.       Если упряжки уходят… значит, идет и Чонгук. Конечно, идет.       Он бросил взгляд в окно. За стеклом все было белым: вихри снега крупными хлопьями проносились мимо, заволакивали веранду. Тэхён не дал себе времени на раздумья. Не стал думать ни о Сынхо, ни о последствиях своего побега. Все потом.       Ему нужно было увидеть Чонгука. Сейчас же.       Он отбросил плед на спинку стула и подскочил к вешалке, стал судорожно натягивать теплые штаны прямо поверх шелковых пижамных. Следом – свитер, меховой жилет, пальто. Засунул ноги в ботинки, натянул варежки, шапку и, не оборачиваясь, выскочил вон из дома. Зажмурившись, рванул вперед.       Он бежал сквозь бурю, едва различая дорогу. Мороз кусал щеки, ресницы слипались от снега, но он не останавливался. Он должен успеть. Хоть на минуту увидеть Чонгука перед тем, как он уйдет за сывороткой. Дорога, что обычно занимала не больше десяти минут, казалась бесконечной.       Он добежал до его дома почти в изнеможении, задыхаясь, с мокрым от снега лицом, с заледеневшими пальцами, которые не спасли даже варежки. Он их почти не чувствовал.       Собаки были уже в упряжке. Стояли около загона, возле нарт. Завиляли хвостами, увидев его. Тэхён остановился на крыльце, пытаясь отдышаться. Успел. Он потянул за ручку – не заперто.       Дверь распахнулась, и он шагнул внутрь, обдаваемый теплом дома. От сильного контраста температур на глаза навернулись слезы. Он моргнул, смахнул их и увидел Чонгука. Тот зашнуровывал ботинки, сидя в прихожей. Он поднял голову и застыл. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Тэхён сделал шаг вперед, дрожащими руками стягивая с себя шапку. Пальцы слушались плохо.       — Ты что здесь делаешь? — спросил Чонгук, хрипло, удивленно.       — К тебе пришел, — кое-как перевел дыхание Тэхён. — Узнал, что упряжки уходят за сывороткой.       — Тэхён, ты не должен был выходить из дома. — Чонгук выпрямился и подошел ближе. Его лицо смягчилось. — Тебе нельзя так рисковать, ты же знаешь?       — Ты же не думал, что я смогу сидеть на месте, зная, что ты собираешься в бурю отправиться черт знает куда на упряжке? — выдохнул Тэхён. — Ты вообще не планировал мне об этом сообщить?       — Все решилось только утром. Я из мэрии сразу отправился собираться. Хосок бы тебе все потом объяснил.       — Куда ты идешь?       — В сторону Ненаны. Ориентировочно до Шактулика и обратно. Но это не точно. Все будет зависеть от ситуации. Но пока план таков.       Тэхён сглотнул. До Шактулика была пара сотен километров. Пара сотен километров бездорожья и снежных заносов. В голове только и крутились мысли о том, насколько это опасно.       — А… а другого способа доставить эту сыворотку нет?.. Обязательно так рисковать?       — Другого способа нет, Тэхён. Мы отрезаны от цивилизации, ты сам знаешь. Либо сыворотка будет доставлена собаками, либо Ном просто вымрет. И сначала погибнут дети.       У Тэхёна задрожали губы. Он не хотел, чтобы Чонгук уходил. Ведь если с ним что-то случится… что он тогда будет делать?.. Он останется совсем один?       Чонгук шагнул к нему ближе и заключил его в объятия. Тэхён уткнулся лицом в его грудь и стиснул его покрепче. Он чувствовал, как у Чонгука трясутся руки. Непрошенные слезы текли по щекам. Он не хотел его отпускать.       — Я должен идти, — прошептал Чонгук. — Прямо сейчас.       — Я… понимаю.       — Останься здесь, хорошо? Останься в моем доме. Пока я не вернусь.       Тэхён помотал головой.       — Я не могу, Чонгук.       — Можешь. Я не хочу в дороге переживать, в безопасности ли ты. Мне нужно будет сосредоточиться на других вещах. А я не смогу, если не буду знать, что с тобой и в порядке ли ты. Поэтому просто оставайся здесь.       Тэхён обреченно повесил голову. Он не мог ему этого обещать.       — Хорошо, — прошептал он. — Только… только возвращайся.       — Я вернусь, — сказал Чонгук и коснулся его губ.       Поцелуй был скомканный, полный страха, нежности. Ладонь Чонгука легла на его живот, и казалось, что он может чувствовать ее даже через слои одежды. Но ему бы так хотелось, чтобы он прикоснулся к голой коже. Тэхёну было страшно дышать.       — Иди, — сказал он, заставив себя оторваться от Чонгука. — Иди.       Чонгук отступил, быстро натянул на руки варежки. Тэхён вышел с ним на крыльцо.       — Я люблю тебя, — выкрикнул Тэхён, смотря, как Чонгук встает на подножки нарт.       Чонгук посмотрел на него внимательно, взглядом, полным любви и нежности. Ему не нужно было ничего говорить, чтобы Тэхён все понял. Он кивнул ему, указывая на двери, веля тем самым возвращаться в дом, и пряжка рванула вперед. Тэхён остался на пороге. Стоял, пока не увидел, как силуэты Чонгука и псов исчезли в метели. Потом вошел в дом, запер дверь на крючок, прислонился к ней лбом и наконец позволил себе тихо расплакаться.

***

      С наступлением вечера в лазарете воцарила тишина. Деревянные скамьи были сгружены у алтаря. Вместо них расставлены две дюжины коек. Почти два десятка больных детей, укутанных в шерстяные одеяла, спали под присмотром Чимина. В здании церкви тускло горела пара керосиновых ламп, расставленных по углам – чтобы не приходилось действовать в потемках в случае чего.       Чимин сидел у дальней стены, около койки, на которой спал Еджун. Он поджал под себя одну ногу, накинув поверх теплого свитера мятый белый халат, и, склонившись над постелью, смотрел на лицо младшего брата, освещенное колеблющимся светом. Щеки его были с лихорадочным румянцем на фоне бледной кожи, губы – сухие, дыхание – тяжелое, будто каждый вдох требовал от него неимоверных усилий. Чимин боялся отойти от него даже на шаг, но вынужден был это делать, ведь другим дети тоже нуждались в нем.       Он протянул руку и, еле касаясь, убрал прилипшую влажную прядь со лба Еджуна. Кожа все еще была горячей. Но хуже пока не становилось – это он знал точно. Юнги сказал, что теперь все зависело лишь от организма Еджуна. От времени. От того, дождется ли он сыворотку, которую везли издалека, через бури и метель.       Чимин подумал о Чонгуке. Выдохнул, тихо шмыгнув носом. Столько его близких людей сейчас были в опасности, а он ничего не мог с этим сделать. Никому из них не мог помочь. Даже к Тэхёну отправиться не мог – мало того, что он сейчас потенциально опасен для всех, так даже отойти надолго из лазарета не может. И от этого еще более тошно. Теперь, с новостями, которые ему сообщил сегодня Чонгук, он все думал: что, если он нужен Тэхёну прямо сейчас? А он здесь, без возможности быть с ним рядом. И Тэхён сейчас совсем один. Чимина не покидала тревога. Может, передать через кого-нибудь записку Хосоку, чтобы узнал, как там Тэхён? А пока приходилось надеяться, что Хосок и сам сообразит приглядеть за Тэхёном, учитывая обстановку.       Чимин стиснул зубы и отвел взгляд, чувствуя, как в горле встает ком. Он провел тыльной стороной руки по лицу, пытаясь совладать с собой, но это не помогло. Слезы снова подступили, и он уткнулся носом в рукав халата, чтобы никто не услышал, как он плачет. Он плакал беззвучно, как всегда, когда не мог сдержаться. Все в его теле сжималось от страха.       В болезни Еджуна он винил себя. Не нужно было ему приходить домой. Это ведь он мог принести заразу, когда заходил за вещами. Конечно, Еджун тут же бросился к нему. Скучал ведь. И вот, теперь он в числе тех, кто болен. Один из детей, которых, возможно, никто не сможет спасти, если что-то пойдет не так. Если сыворотку не доставят в ближайшее время.       Чимин зажмурился, силясь сдержать новый приступ рыданий. Он не знал, сколько просидел около постели брата – время в лазарете текло иначе. Он не замечал часов. Только слушал детское дыхание, кашель и редкий скрип половиц, когда рядом ходил Юнги. Все остальное будто и не существовало, будто мира за пределами этих стен не было вовсе. Даже вьюга за окнами стихла. Или просто он перестал ее слышать.       Дверь лазарета негромко скрипнула, и Чимин, вытерев нос рукавом, обернулся. Из больницы, куда ходил за жаропонижающими, вернулся Юнги. Пальто на нем было покрыто снегом, воротник поднят, прикрывая лицо. Он оставил свой кожаный портфель на рабочем столе, поставленном в углу, стянул с себя пальто и повесил его на спинку стула. Заметив Чимина у койки Еджуна, он направился к нему.       Чимин поспешил вытереть слезы с щек, надеясь, что Юнги не успеет их заметить. Но он, конечно, заметил.       — Эй, — мягко проговорил он, опускаясь рядом на корточки, быстрым взглядом окинув спящего Еджуна. Его голос был хриплым от усталости, но с привычной сдержанной заботой, которая так сильно действовала на Чимина. — Все в порядке?       — Без изменений, — прошептал Чимин, с трудом подбирая слова. — Жар не спал.       Юнги кивнул, снова взглянув на ребенка. Затем посмотрел на самого Чимина. Долго и внимательно.       — Ты ел сегодня?       Чимин покачал головой. Аппетита не было, хотя папа просил задержаться хотя бы на десять минут и нормально поесть. А Чимин, боясь подойти к нему и на метр, поспешил скорее убраться из дома. Ему нужно было лишь одним глазочком посмотреть на папу, убедиться, что он в порядке. И сказать, что Еджун тоже относительно в порядке. Хотя на самом деле это было не так. Он боялся расстроить его подробностями о том, как бредит Еджун из-за высокой температуры.       Юнги ничего не сказал. Придвинул стул, сел рядом и потер ладонями лицо. Некоторое время они сидели в тишине. Чимин тихонько утирал слезы, не понимая, как может держать себя в руках, когда все вокруг рассыпается у него на глазах. Единственное, что еще хоть как-то держало его на плаву – это присутствие Юнги рядом. Но даже это не могло избавить его от ужасающего страха за жизнь Еджуна.       — Наверное, это я виноват, что он заболел. Я думал, он уже спит, когда ходил домой, чтобы взять некоторые вещи. А он не спал и тут же ко мне бросился. Зачем я вообще пошел... Надо было попросить через кого-нибудь, чтобы отец просто оставил сумку с моими вещами на крыльце больницы. Нет же, поперся…       — Чимин. — Юнги вздохнул, протянул руку и сжал его ладонь в своей. — В этом нет твоей вины. Болезнь повсюду. Тебе не нужно было ходить домой, чтобы Еджун смог заразиться. Он мог сделать это где угодно. Это не твоя вина, что Еджун заболел. Ни один человек в этом городе не может сейчас гарантировать, что не заразен, что не принес инфекцию на своих руках или подошвах ботинок. Ты не можешь это контролировать.       — Да, но я сейчас гораздо опаснее, чем любой другой житель города. Я сегодня заходил домой, и папа тоже хотел ко мне подойти, чтобы обнять. А я сказал ему не приближаться. Поднялся наверх, взял чистые вещи и ушел. Наверное, он думает, что я все еще на него злюсь.       Он сжал губы, отводя взгляд, а Юнги протянул руку и мягко коснулся его плеча. Тепло от его ладони разлилось по телу.       — А ты злишься?       — Конечно, нет... — прошептал он. — Я скучаю. И по нему, и по отцу.       — Я надеюсь, что скоро все закончится. Нам нужно продержаться еще немного.       Он положил руку на затылок Чимина и потянул его ближе, чтобы прижать к себе. Чимин позволил себе обмякнуть в его объятиях, спрятать лицо у него на груди, вдохнуть уже привычный запах. Все в Юнги было таким родным, что это только усиливало ту боль, что сидела в груди.       Юнги обнял его обеими руками, и его губы коснулись макушки Чимина сквозь слой повязки на лице. Глаза понемногу начинали слипаться. Они спали урывками, по очереди, на одноместной койке, что стояла в самом углу, за ширмой. Большего в этих условиях позволить себе не могли. Нужно было всегда быть готовыми броситься к любому из детей. Этот режим выматывал, изводил, но Чимин не жаловался. Юнги было тяжелее, чем ему.       — Я сегодня заходил к Чонгуку, — тихо сказал он.       Рука Юнги, гладившая его по спине, остановилась.       — И… как он?       Чимин пожал плечами.       — Мы говорили недолго. Я зашел всего на несколько минут. Но в целом… кажется, он был в порядке. Готовил упряжку к гонке.       Юнги слабо кивнул и чуть сильнее прижал Чимина к себе. Чимин знал, как сильно он переживает за Чонгука – ему не нужно было говорить об этом вслух. Юнги всегда переживал. У Чонгука ведь кроме него больше не было никого из родных. Как и у Юнги кроме Чонгука.       Он помнил, что нужно было сказать Юнги еще кое-что. Важное. И, может быть, это его отвлекло бы, приободрило. Но Чимин не мог. Ему было невыносимо неловко – не из-за тайны, а из-за того, что не он должен быть тем, кто скажет Юнги эту новость. Чимин не хотел отбирать у Чонгука эту возможность. Знал, что он попросил его об этом лишь потому, что впереди у него была одна сплошная неизвестность. Он не знал, что его ждет в этой гонке за сывороткой. Но Чимин изо всех сил верил в лучшее. Чонгук вернется и сам скажет обо всем своему отцу.       Потянувшись к Юнги, Чимин приспустил свою повязку и повязку Юнги, коротко поцеловал его в губы и погладил по щеке. Он выглядел едва ли лучше, чем сам Чимин.       — Иди, поспи немного.       — А ты?       — А я посижу еще с Еджуном. И попробую что-нибудь съесть.       Юнги обхватил его щеки и поцеловал еще раз – глубже, чувственнее, а потом натянул его повязку на лицо снова.       — Не снимай ее, хорошо? — попросил он, посмотрев на Чимина слишком серьезно. — Когда все только начиналось, я отложил одну ампулу сыворотки для тебя. На случай, если ты заболеешь. Но позже я ввел ее ребенку. Не мог оставить его без антитоксина. Он бы не выжил. — Юнги опустил голову и чуть тише добавил: — Поэтому у меня ничего нет для тебя теперь, Чимин.       — Ты все сделал правильно. Не переживай об этом. Скоро Чонгук привезет сыворотку в Ном. Все будет хорошо. Я верю.       Но Юнги, кажется, его слова ни капли не убедили.

***

      В доме Чонгука было тревожно тихо и пусто. Тэхён сидел на краю софы, спрятав ладони в рукава своего свитера, и в который раз ловил себя на том, что просто смотрит в одну точку, слушая, как ветер проникает в щели.       Он обещал Чонгуку, что дождется его здесь, но с самого начала прекрасно знал, что обещание сдержать не сможет. Ему нужно было возвращаться, пока не стало хуже. Пока он своими руками все не усугубил. Стены, которые всего пару часов назад казались теплыми и надежными, теперь давили, будто с каждой секундой положение Тэхёна становилось все опаснее. Будто над Чонгуком, где бы он сейчас ни был, все больше и больше сгущалась угроза.       Сынхо уже наверняка вернулся домой. Уже увидел, что Тэхёна нет. Уже начал думать, где он мог быть. Не нужно быть провидцем, чтобы понять: первым делом он подумает на Чонгука. Не зря же он приказал ему сидеть дома и не высовываться. Наверняка понимал, что, как только Тэхён узнает о гонке, тут же сорвется к Чонгуку.       Тэхён знал, как умеет злиться Сынхо. И знал, что теперь, когда все вышло из-под его контроля, он способен на многое. В голове только и крутились все его колкие слова, все его абсолютно прозрачные намеки на то, что с Чонгуком может случиться что угодно, если Тэхён будет плохо себя вести. Он не мог так рисковать. Не сейчас, когда Чонгуку и впрямь каждую минуту грозила опасность. Он боялся разозлить Сынхо еще больше. И, если он не вернется сегодня домой, последствия могут быть ужасающими. Он должен был вернуться – показать, что не сбежал, что подчинился. Сделать все, чтобы Сынхо не разозлился еще больше.       Решив, что оттягивать уже попросту некуда, он поднялся с софы, быстро натянул шапку и пальто и побрел прочь из дома Чонгука. Шел быстро, не давая себе времени на колебания. Чем ближе он подходил, тем сильнее сжималось все внутри. Крыльцо оказалось завалено тонким слоем снега, но дверь была не заперта, а в окнах гостиной горел свет керосиновых ламп.       Он толкнул дверь и шагнул внутрь. Половица под ногой предательски скрипнула, выдав его возвращение.       Пахло спиртным и табаком. Удушливо и мерзко. Совсем не так, как было, когда он уходил. Не так, как оставил Борам. Всего за несколько часов все здесь пропиталось Сынхо, вернувшимся домой.       Он сделал еще шаг, останавливаясь в проходе гостиной. Сынхо сидел в полутьме, при свете одной единственной керосиновой лампы, стоящей на низком столике рядом с полупустой бутылкой виски. Одной рукой Сынхо держал бокал, в другой вертел зажженную спичку, давая ей догореть почти до пальцев. Он был в расстегнутом жилете, галстук ослаблен, волосы растрепаны. И, на первый взгляд, мог показаться просто уставшим. Почти обычным, каким видит его Тэхён каждый вечер. Но это было ложное впечатление. Тэхён сразу почувствовал: он пил. Пил не один час. И ждал. Ждал его.       Он не сразу посмотрел на Тэхёна. Будто его возвращение осталось незамеченным. Неважным. Сперва он допил бокал и только потом повернул голову. Глаза были мутные, тяжелые, губы растянуты в слишком спокойной, почти довольной улыбке. От которой холодело внутри.       — А я уж думал, ты сдох где-то в сугробе, — сказал он, растягивая слова. Голос хрипел от алкоголя и, возможно, от количества выкуренных сигар. — Или… вдруг передумал возвращаться. Бывает же. Молодые, горячие, глупые. Любовь, все дела. Не могло же быть настолько предсказуемо, правда?       Тэхён молчал. Сбросил с плеч снег, не раздеваясь, и остался стоять в проходе, будто врос в пол. Пошевелиться было страшно. Сынхо больше не говорил намеками. Он прямо говорил, что знает о Тэхёне все.       На спине под шерстяными слоями одежды проступал холодный пот. Тэхён знал этот тон. И знал, чем это может закончиться.       Он встретился со взглядом Сынхо. Увидел, как в нем уже зарождается нечто знакомое. Темное.       — Так где ты был? — спросил он. И вовсе не для того, чтобы действительно узнать. Он и так все знал. Просто забавлялся. Хотел посмотреть, как Тэхён будет выкручиваться, судорожно пытаясь спасти свою задницу.       Он не собирался оправдываться. И лгать не стал. Потому что в этом не было никакого смысла – он видел это по лицу Сынхо.       Тот усмехнулся и встал. Медленно, совсем никуда не спеша. Ведь Тэхёну от него никуда не деться. Он заметно пошатывался, но все еще пытался контролировать движения.       — Может быть, ты гулял? — с улыбкой подсказал он Тэхёну.       Он подошел ближе, почти вплотную. От него пахло горьким виски, сигарами и злостью. Грязной, прокисшей злостью, которая бродила в нем не один месяц.       — Или ты был у своего щенка? — продолжил он. — У этого идиота, который думает, что может меня переиграть. Думаешь, я не знаю, Тэхён? Думаешь, ты был хоть раз осторожен? Нет, малыш, ты все это время был как на ладони. И, если у меня не было времени разбираться с тем, что ты блядуешь, это не значит, что я слепец.       Он прошел мимо, поддев пальцем его подбородок, отчего Тэхён невольно дернулся, остановился у заснеженного окна, не переставая смотреть. Глаза его были прищурены. А затем он повернулся и с грохотом поставил бокал на стол.       Тэхён вздрогнул.       — Ты в моем доме. В моем, Тэхён. Или ты уже забыл, кто дал тебе крышу над головой, тепло, еду, статус?       — Ты дал мне все это не просто так, — выдохнул Тэхён, пытаясь скрыть, как сильно дрожит внутри. — И я заплатил за это сполна.       — Чем? — усмехнулся Сынхо. — Тем, что безропотно подставляешь задницу, когда я тебе скажу?       Сынхо развернулся к нему. Его лицо исказилось – прошитая гневом усмешка, пьяная ярость.       — Ты – дешевая шлюха, мой дражайший супруг, — прошипел он. — И всегда ею был. Это было лишь вопросом времени – когда ты оборзеешь настолько, что решишь даже не скрывать этого. Но теперь ты не просто шлюха. Теперь ты еще и дурак. Глупый, глупый омега. Ты правда думал, что я этого не узнаю? Что я буду молча смотреть, как ты раздвигаешь ноги под этим сопляком, пока я здесь, как идиот, пытаюсь держать в узде этот вонючий город?       Он снова подошел вплотную. Тэхён не отступал, но чувствовал, как внутри его трясет. Он сжал кулаки в карманах пальто. Его сердце колотилось так громко, что он слышал собственный пульс в ушах, а голос Сынхо звучал глухо и низко.       — А он уже знает, что ты понес? М? Знает? Или он планирует трахать тебя, пока ты не разродишься моим сыном?       — Замолчи, — прошептал Тэхён. Слезы уже стояли поперек горла, невозможно было даже сглотнуть.       — А если не замолчу? — рассмеялся Сынхо. — Что ты сделаешь? Ничего. Ничего ты не сделаешь. Потому что ты здесь никто. У тебя нет прав, у тебя нет голоса. Все, что от тебя требовалось – это быть послушным и вести себя подобающе супругу не последнего в городе человека. Но ты не справился даже с этим. Может, я недостаточно хорошо тебя трахал? Меня тебе было мало? Так чесалось между ног, что ты не сдержался и прыгнул на другой член?       Сынхо двигался медленно, обходя Тэхёна по кругу, словно он – пойманная в сети добыча. Он смаковал каждую секунду, наблюдая, как Тэхён стоял перед ним, сжавшийся, перепуганный, и не мог сделать ни шага.       — Знаешь, что самое забавное? — произнес он тихо, мурлыча, будто говорил с ребенком. — Я ведь думал, что ты все‑таки научишься. Поймешь, по чьим правилам следует играть. Будешь вести себя разумно, как все нормальные омеги. Но нет… — Сынхо ухмыльнулся, изучая его лицо. — Ты даже в этом оказался никудышным. И поэтому никчемной шлюхе вроде тебя не место в моем доме. Родишь сына – и я выставлю тебя за дверь этого дома голышом. Ты ничего отсюда не унесешь. И потом вали на все четыре стороны. Хочешь – к этой тряпке, которая ни на что не способна, видимо, кроме того, чтобы член в тебя вгонять. Хочешь – куда-нибудь еще. Может, он у тебя еще и не один? Хосоку ты тоже даешь? Утешаешь его своей задницей, раз с моим братишкой у него ничего не вышло? Впрочем, мне уже не интересно. Сейчас от тебя требуется только родить. А потом – свободен. Только, боюсь, к тому моменту идти тебе будет уже не к кому. Обещаю тебе. А свои обещания я выполняю. Тебе это известно.       В Тэхёне все оборвалось.       Он мог стерпеть оскорбления в свой адрес. Мог смолчать, пока Сынхо смешивает его с грязью. Но терпеть угрозы в адрес Чонгука и их ребенка он не мог. Это выше его сил. Пелена ярости застелила его глаза. Слова сорвались с его губ, прежде чем он успел понять, что делает:       — Это не твой ребенок!! Не твой! Ты не его отец! И тебе он не достанется!       Тишина обрушилась на гостиную мгновенно. Тэхён тяжело дышал, смотря прямо на Сынхо. Тот застыл, прищурился, и в этот миг в его взгляде мелькнула настоящая, неприкрытая ярость – черная, вязкая. Он медленно выпрямился, шагнул вперед, в секунду преодолев между ними и без того небольшое расстояние, и схватил Тэхёна за подбородок, сжав его до побеления.       А потом гостиную оглушил хлопок.       Сынхо ударил Тэхёна по лицу с такой силой, что голова откинулась набок, а нижняя губа лопнула.       Удар отозвался звоном в ушах. В глазах на мгновение потемнело. Теплая струйка крови потекла по подбородку. Тэхён прикоснулся к губам. Пальцы испачкались в алом.       — Я искренне полагал, что у щенка хватит мозгов хотя бы не спускать в тебя. От тебя-то я уже ничего не ждал. Разве потаскухи вроде тебя думают о последствиях?       — Ненавижу тебя, — выдохнул Тэхён. Голос дрожал, но слова резали воздух. — Ты – чудовище. Никогда тебе не заполучить ни меня, ни моего ребенка, ни этот город.       И Сынхо, лицо которого перекосило от ярости, кинулся прямо на него.       Тэхён дернулся в сторону – и удар пролетел мимо, с силой разрезав воздух. Тэхён отпрянул, но Сынхо шагнул за ним. Его глаза полыхали, а Тэхёна колотило так, что тело едва слушалось.       — Тварь, — выплюнул Сынхо, хватая Тэхёна за волосы и таща за них. — Думаешь, сможешь убежать?       Тэхён, пытаясь вырваться, сам не зная, откуда нашел в себе силы, вывернулся и толкнул Сынхо в грудь. Тот пьяно пошатнулся, но тут же снова бросился вперед. Тэхён пытался бежать к двери, к выходу, пытался кричать о помощи, но Сынхо вцепился в ворот его пальто, дернул на себя, и они столкнулись друг с другом, так близко, что горячее, пропитанное алкоголем дыхание Сынхо обдало его лицо.       Тэхён из последних сил рванул в сторону, вырвался из хватки и схватил со стола первое, что попалось под руку – бутылку виски, опустошенную лишь наполовину.       Не соображая, повинуясь лишь инстинкту защитить себя и своего ребенка, он со всей дури ударил ею по голове Сынхо.       Раздался глухой звук. Бутылка раскололась. Крупные стеклянные осколки упали на пол, виски выплеснулся, заливая пол и одежду резким спиртовым запахом.       Тэхён едва дышал.       Сынхо качнулся, но устоял, зажал рану пальцами. Из‑под них к виску потекла темная кровь. Тэхён мог чувствовать запах металла в воздухе. Его затошнило.             — Убью… – прохрипел Сынхо. Он, шатаясь, метнулся к Тэхёну.       Он успел сделать шаг назад, но Сынхо схватил его за плечи, впился пальцами, как клещами. Он рванул Тэхёна на себя, повалил его на пол. Тот почувствовал под спиной острые осколки и от страха с трудом втянул воздух. Сынхо был тяжелее и сильнее, его руки давили, словно железные, и никакие попытки вырваться не давали результата. Тэхён пытался брыкаться, отталкивая его руками и ногами. В очередной раз толкнув Сынхо ногой, пытаясь из-под него выбраться, Тэхён задел столик.       Раздался звон стекла.       Керосиновая лампа, стоявшая на нем, упала на паркет и раскололась.       Пламя мгновенно вспыхнуло на пропитанной алкоголем ткани жилета Сынхо. И секунды не прошло, как огонь перекинулся на пальто Тэхёна.       Тэхён неистово закричал. Жар ударил в лицо. Воздух наполнился запахом горелого керосина и тлеющей ткани. Внутри все смешалось – паника, прошивающий насквозь ужас и отчаяние. Тэхён нащупал рукой осколок бутылки, сжал его так крепко, что острая грань впилась в ладонь. Он изо всех сил полоснул им по плечу Сынхо и толкнул что было сил.       Заорав, тот свалился с Тэхёна и попытался кататься по полу, тушить горящий на нем жилет. Этого было достаточно, чтобы Тэхён успел подскочить на ноги и отпрянуть. Тэхён судорожно рвал на себе пуговицы, чтобы скинуть загоревшееся пальто. Огонь уже перебрался на ковер и диван. Языки пламени с треском пожирали ткань, свет становился все ярче, а воздух – удушливее. Тэхён едва мог дышать.       Сынхо, обжигаемый огнем, попытался подняться на ноги. Он потянулся к Тэхёну, пытался схватить его за ноги. Глаза его были налиты кровью, лицо – искажено яростью и болью. Он тянулся вперед, словно не чувствовал, что огонь уже пожирает его плечо и бок, а кровь течет из пореза, оставленного стеклом. Тэхён, сбросив загоревшееся пальто, отскочил назад, хватая ртом воздух, в котором уже стоял густой, едкий дым. Глаза слезились. Горло жгло.       Сынхо приподнялся на дрожащих вытянутых руках, но потерял равновесие и рухнул, с глухим стуком ударившись о пол. Он пытался подняться снова, но пламя уже перекинулось на воротник его рубашки, охватывая все больше ткани. Запах горящей плоти смешался с дымом, и Тэхёна выворачивало от ужаса.       — Сука… — прохрипел Сынхо, но голос его был больше похож на хрип. Он поднял голову, и их взгляды на мгновение встретились. В этом взгляде не осталось ничего человеческого – только животная ярость и ненависть.