Ном

      Снег хлестал в лицо острыми крупицами. Будто тысячи крошечных игл вонзались в неприкрытые участки кожи. Ветер дул навстречу, поднимая снежные вихри вверх и ухудшая видимость, но Чонгук не останавливался. Он стоял на подножках нарт, чуть наклонившись вперед, чувствуя, как полозья дрожат под ногами. Нарты скрипели по снегу, но псы тянули ровно и слаженно, как и всегда. Его команда.       Юкио бежал впереди, уверенно, опуская вниз морду и часто дыша открытой пастью. В напарники ему Чонгук поставил Скальди. Эридан, поставленный в ближайшую к нартам пару – рулевую, самую выносливую, – держался на удивление сосредоточенно, не отвлекаясь ни на что вокруг. Он не тянул невпопад, не рвался в сторону, желая все превратить в свою собственную игру, как часто бывало на тренировках. Он будто пытался соответствовать. А ведь Чонгук всерьез сомневался, стоит ли брать его с собой. У него не было права на ошибку. В его руках сейчас жизни сотен детей. Жизнь всего города.       Чонгук смотрел вперед, в белую пустоту, где горизонт и небо сливались воедино и размывались границы. Дорога была ему знакома, но в такую погоду все казалось чужим и пугающим. Угрожающим. Снег слепил глаза, и ему приходилось полагаться на инстинкт, на память и на собак, которые знали этот путь так же хорошо, как он сам. Юкио его не подведет, в этом он был уверен. Самому же Чонгуку оставалось лишь надеяться, что его вожака не подведет здоровье и не подкосит опасность, висящая над ними каждую минуту этой гонки.       В голове то и дело возникали образы. Тэхён, стоящий на крыльце его дома, когда он уходил. Чимин, лицо которого было бледным, когда они говорили о Еджуне. Хмурый Хосок, переживающий за город не меньше, чем мэр. Эти воспоминания не давали ему остановиться. Там, в Номе, сейчас без лекарства задыхался ребенок, которого он с самого его рождения считал своим младшим братом. И любимый человек ждал его возвращения как можно скорее. У Чонгука не было права их подвести. Одно успокаивало: Тэхён у него дома, где его вряд ли кто-то тронет.       Он сильнее сжал рулевую дугу нарт, склонился вперед. Собаки работали слаженно, тяжело дыша. Пар поднимался из их пастей рассеянными белыми облаками, тут же увлекаемыми ветром. Ветер все бил в лицо, пальцы на руках начинали неметь, но он гнал упряжку дальше.

***

      Намджун сидел за столом, уткнувшись взглядом в телеграфный аппарат, хотя тот молчал уже несколько часов. На столе рядом лежала стопка полученных за день телеграмм: короткие, сухие сообщения из населенных пунктов Аляски с информацией о сыворотке и о гонке упряжек. Их приходилось перечитывать снова и снова, будто в них могло появиться что‑то новое, что‑то обнадеживающее, если достаточно долго смотреть. Но нет. Ном все еще был в подвешенном состоянии, в опасности, и голова Намджуна разрывалась от мыслей о городе и о собственных детях.       Вечер тянулся бесконечно. На улицах уже не было слышно голосов, хоть и вряд ли этой ночью кто-то будет крепко спать. Город был взбудоражен новостями о гонке собачьих упряжек за сывороткой. И пока семьи, чьи дети уже больны, тихо молились за Чонгука, другие восторженно делали ставки на деньги, споря, за сколько дней упряжка довезет антитоксин до города. И довезет ли вообще. И хоть все знали, что, пока Чонгук в пути, пока упряжки мчатся навстречу морозу и метели, жизнь каждого ребенка висит на волоске – это не мешало городу развлекать себя. Может, это и к лучшему, ведь пока народ воодушевлен и раззадорен – он готов бороться. А азартным Ном был всегда.       Намджун же чувствовал, что ожидание давит на него сильнее, чем любой выбор, который ему приходилось делать. Быть мэром означало принимать решения, но сейчас все было в чужих руках. Он сделал все, что в его силах, и теперь мог только ждать. И молиться, конечно.       Он снял очки, потер лицо ладонями. Глаза жгло от усталости, но уйти домой он не мог. Он хотел дождаться новых вестей. Мысли возвращались к семье: Джин наверняка не спал, тревожился. Чимин все это время находился в лазарете. И Еджун… Намджун сжал пальцы в замок и вздохнул, пытаясь отогнать дурные мысли о младшем сыне. Обещал себе, что не будет представлять худшее. Но каждый новый час ожидания лишь усиливал страх. Он думал о том, чтобы заглянуть в лазарет, когда будет возвращаться домой. Увидеть своих детей хоть издалека. Хоть на секунду. Но сначала нужно было дождаться вестей.       Он уже собирался встать, чтобы пройтись по кабинету и размяться, когда с лестницы раздались спешные шаги. Те приближались все больше. Спустя секунды дверь в кабинет распахнулась. На пороге застыл Хосок – запыхавшийся, бледный, с лицом, перекошенным от ужаса. Его руки дрожали, а грудная клетка часто вздымалась, будто он не шел сюда, а бежал со всех ног.       Намджун резко поднялся из‑за стола, так, что кресло с грохотом отодвинулось. Он сразу понял, что ничего хорошего Хосок не скажет.       — Что случилось?       Хосок открыл рот, чтобы ответить, но слова будто застряли в его горле. Он выглядел так, словно не мог заставить себя произнести то, с чем пришел. Спина Намджуна покрылась нервной испариной.       — Дом Сынхо… — выдавил Хосок, тяжело сглатывая. — Горит.       Намджун замер. Взгляд заметался от Хосока к окну, где, если подойти поближе и посмотреть в сторону от мэрии, можно было увидеть особняк, возвышающийся над большинством построек как минимум на один этаж.       — Что? — переспросил он, ощущая, как сжимаются в груди легкие.       — Горит, — повторил Хосок уже громче, срывающимся на дрожь голосом. — Пламя охватило все три этажа. Люди пытаются тушить, но там… там уже поздно. От него почти ничего не осталось.       Слова Хосока повисли в воздухе. Намджун чувствовал, как в висках нарастает болезненное давление. В голове – пустота. Он метнулся к окну, едва не вжавшись в него лбом. Вдалеке, там, где должен быть дом Сынхо, небо освещало оранжевым. Клубы черного дыма поднимались вверх.       — Идем, — хрипло бросил Намджун.       Он накинул пальто, даже не застегнув его, надел шапку и быстрым шагом направился к выходу. Хосок поспешил за ним, не говоря больше ни слова.       Улица была пуста, только редкие керосиновые фонари рассеивали желтый свет. Впереди виднелось зарево. В воздухе пахло горелым. У Намджуна перехватило дыхание. Никак не приходило осознание, что это и правда происходит. Дом Сынхо горит.       Он, не сбавляя шага, который затрудняли нечищенные от снега дороги, пытался вспомнить, во сколько Сынхо сегодня покинул мэрию, говорил ли что-то о том, куда собирается после. Ничего. Намджун ничего не мог вспомнить. Они не говорили с самого утра, после того, как был окончательно решен вопрос с сывороткой и они разошлись по своим кабинетам на весь оставшийся рабочий день. Хосок, идущий рядом, молчал. Слышно было только тяжелое дыхание. Намджун не хотел знать, о чем он сейчас думает, пока не увидит все своими глазами.       Он ускорил шаг, почти перешел на бег, не чувствуя, как снег проваливается под ногами. Холодный воздух обжигал лицо и легкие. Он игнорировал все. Слышал только собственное дыхание, шум ветра и отрывистые скрипучие шаги Хосока рядом.       Чем больше они приближались к дому, тем зарево становилось ярче. Небо горело. Чем ближе они подходили, тем сильнее ощущался запах гари. Едкий, тяжелый, щиплющий глаза и горло. Ветер разносил искры по округе, и они сыпались на снег, мгновенно исчезая.       На углу, не подходя к дому близко, уже толпились люди: кто-то пытался что-то кричать, кто-то стоял молча, с застывшими лицами глядя на то, что некогда было самым большим, самым богатым домом в Номе.       Намджун с Хосоком обошли толпу и остановились напротив охваченного пламенем особняка. Жар был такой, что приходилось закрывать лицо рукавицей, но взгляд оторвать было невозможно. Каждый новый обрушившийся фрагмент дома отзывался внутри гулким ударом. От дома Сынхо осталась лишь горящая оболочка. Пламя рвалось из окон наружу, вырываясь вверх, пожирая балки и стены. Желто-оранжевые языки охватывали весь фасад. С треском рушились перекрытия. Сквозь гул огня доносился хруст разрушающегося, тлеющего дерева.       Наверху что-то громыхнуло, и крыша с оглушительным треском просела. Горящие балки рухнули вниз, выбив фонтан искр. Люди вокруг невольно отшатнулись. Третий этаж дома обвалился.       Намджун стоял неподвижно, чувствуя, как подгибаются ноги. Он не мог сосредоточиться ни на одной мысли. Перед глазами всплывали последние дни – их сухие разговоры с Сынхо, неприятные споры. Усмешки. Неутихающее желание придушить его своими собственными руками. Волновался ли он сейчас о своем заместителе? Было страшно от собственной жестокости, но нет. Ему было плевать на него. Он думал совсем о другом.       Намджун повернулся к Хосоку. Тот стоял чуть позади, с мокрыми от слез щеками, красными глазами, в которых застыло отчаяние, и медленно, потрясенно моргал.       — Где Тэхён, Хосок?.. — тихо спросил Намджун.       Хосок приоткрыл рот – хотел ответить, но лишь судорожно выдохнул, будто воздуха в легких не хватило. Его плечи дрогнули, из горла вырвался громкий всхлип, и он отвел взгляд.       Намджун смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается дыра.

***

      Когда силы и тепло были уже на исходе, Чонгук наконец увидел вдалеке тускло светящиеся окна придорожного домика. Тот стоял чуть в стороне от заметенной колеи, покрытой шапкой снега, с крыльцом, которое едва виднелось из-под слоя наледи. Упряжка, учуяв скорый отдых, заметно оживилась, ускоряя шаг.       Он спрыгнул с подножек, когда они остановились у входа. Свет в окошке стал ярче – кто-то поднес лампу к окну, чтобы посмотреть на улицу. Дверь распахнулась уже через несколько секунд: на пороге показался молодой альфа, парень лет восемнадцати на вид, в теплом свитере и меховом жилете поверх.       — Скорее, заходите, — замахал он рукой, не теряя времени на приветствия. — Ты, наверное, из Нома?       Чонгук только кивнул и принялся замерзшими руками высвобождать псов из шлеек.       — Заходи в дом. Собаками я займусь. — Парень схватил шубу, накинул ее на себя и выскочил за порог, направляясь к упряжке.       У Чонгука не было ни сил, ни причин спорить, поэтому он доверил собак парнишке, а сам побрел к дому. От предвкушения тепла и горячей еды в животе заныло. Чонгук машинально стряхнул снег с плеч у входа, ступил внутрь и только теперь заметил, как сильно дрожали его пальцы.       В домике пахло тушеным мясом, горящими в печи поленьями и специями. В дороге он не слишком думал о голоде – хотел побыстрее добраться до первого перевалочного пункта. Но сейчас, почувствовав аромат, понял, как сильно проголодался. Пока он снимал варежки, шапку и шубу, парень занимался его псами. Через приоткрытую дверь было слышно, как он переговаривается с собаками, подбадривая их и хваля. Собаки тянулись к нему, виляя хвостами, обнюхивая руки – чужак умел обращаться с ними. Вскоре псы по одному прошмыгнули в дом.       — Я ждал вас позже, — пробубнил парнишка, заглядывая в печь. — Хотя, вроде уже все готово. Я Джейк, кстати.       Он повернулся к Чонгуку, устало опустившемуся за грубый деревянный стол, и улыбнулся.       — Чонгук, — прохрипел он в ответ.       Джейк снова отвернулся к печи, и вскоре на столе перед Чонгуком оказался горшочек с горячим мясом и картофелем. Парень принес воду, хлеб, положил рядом небольшой кусок сладкого по виду пирога.       — Ешь. Силы пригодятся. Это папа готовил, — указал он на пирог. — Он отправился дальше, чтобы ждать каюров в следующем пункте.       Чонгук вновь кивнул, не находя в себе слов. Ложка дрожала в руке, но с каждым куском горячая еда понемногу приводила в чувства.       Тем временем Джейк снял с печи большой чан, поставил его на пол на подставку и принялся наполнять собачьи миски мясной кашей, расставляя их вдоль стены. Псы Чонгука нетерпеливо принялись есть. Эридан смел свою порцию самым первым и, переступая с лапы на лапу, снова уставился на Джейка. Тот усмехнулся, подумал, но дал волчонку еще немного каши.       — Все, остальное на утро, — объяснил он им, будто они впрямь способны понять. Чонгук сделал вывод, что, возможно, у Джейка тоже была своя упряжка.       Юкио, получив, как и все, свою миску с едой, съел лишь половину. Потом отошел к печи и лег, положив голову на лапы. Он смотрел на Чонгука, не моргая.       Едва встала у Чонгука поперек горла. Он замер с ложкой в руке, чувствуя, как внутри все сжимается. Отведя взгляд, он вернулся к еде, но вкус исчез. Он проглатывал почти механически, чувствуя, как сердце колко бьется где‑то в горле. Оно болело за Юкио. Все, что Чонгук сейчас мог – это только молиться, чтобы завершить эту гонку как можно скорее. Больше он не подвергнет своего вожака такой опасности. Юкио пора на заслуженную пенсию. Ну, а вместо него… может, Скальди мог бы попробовать взять на себя бремя вожака. Чонгуку нужно будет подумать.

***

      Тишина пустого дома угнетала. Джин сидел в гостиной на диване, обхватив руками колени, и смотрел на камин, в котором давно прогорели дрова. Пламя потухло, остались лишь остывающие угольки, но он так и не поднялся, чтобы подбросить дров. Казалось, любое движение потребует от него слишком много сил. Он чувствовал себя оцепеневшим от беспомощности. Все в этот час что-то делали. Намджун не прекращал работу мэрии, Юнги и Чимин не покидали больницы и лазарета. Чонгук со своей упряжкой рисковал жизнью ради того, чтобы доставить в город сыворотку от дифтерии. А Джин медленно раскачивался, смотря в одну точку, и боялся даже дышать.       Он думал о том, что не может никому помочь. Не может по-настоящему поддержать Чимина – тот выбрал быть рядом с Юнги, рядом с больными, и от этого в груди был тяжелый ком из страха и тоски. Он не мог быть рядом с Еджуном, хотя отчаянно этого хотел. И даже с Намджуном – не получалось. Они виделись едва ли несколько раз за последнее время.       Может, ему стоило собраться и отправиться в лазарет? Помогать Чимину и Юнги. Не прогонят же они его? А так он мало того, что может оказаться полезным, так еще и будет поближе к Еджуну.       Джин поднял голову. Часы тикали громче обычного. Он попытался подняться, но снова опустился обратно, чувствуя, что ноги словно налиты свинцом. Он обхватил руками голову и прикрыл глаза. Мысли о сыновьях не давали покоя.       Вдруг раздался стук в дверь. Не слишком громкий, неуверенный. Джин замер, чувствуя, как холод прокатывается по спине. Он медленно повернул голову в сторону прихожей и сглотнул.       Никто не приходит в ночи с хорошими новостями.       Он поднялся с софы, чуть не споткнувшись о собственные ноги. Сердце бешено колотилось от страха. Мысли бились в голове: кто мог прийти? Хосок? Юнги? Кто-то другой?       Рука легла на холодную ручку двери. Он попытался собрать в себе остатки мужества, хотя на глаза уже наворачивались слезы. Кто бы ни стоял по ту сторону – он пришел с плохими вестями.       Джин глубоко вдохнул, пытаясь найти в себе силы, повернул ключ в замке и распахнул дверь.       На пороге стоял Тэхён.       Разбитый. Потерянный. Лицо было вымазано сажей, на щеках – запекшиеся следы крови. Разбитая губа. Подбородок тоже весь в крови. Волосы прилипли ко лбу темными прядями, покрытыми инеем. Губы посинели от холода. На нем был лишь свитер и вязаный жилет поверх, местами прожженный и тоже весь в саже. Рукава испачканы буро-красными пятнами – кровь, много крови. Он дрожал так, что казалось, еще немного – и упадет прямо на пороге.       У Джина внутри все похолодело.       — Тэхён?.. — голос прозвучал едва слышно.       Тот не ответил. Только смотрел на него огромными, полными ужаса глазами, в которых застыло что‑то сломанное и беспомощное. Губы его дрогнули, но ни звука не сорвалось.       Джин опомнился, избавляясь от секундного оцепенения. Он шагнул вперед, схватил Тэхёна за плечи, пальцами ощущая, как его трясет. Он затащил его в дом, захлопнув дверь так, что по нему прокатилось глухое эхо, а Тэхён вздрогнул. Джин, не впуская его плеча из мягкой хватки, повел в гостиную. Тэхён не сопротивлялся, шагал с ним. Его движения были заторможенными.       — Что случилось? — выдохнул Джин, усадив Тэхёна на софу и опустившись перед ним. — Господи, что с тобой произошло?       Джин вглядывался в его лицо, пытаясь понять, что именно он видит. Сынхо что-то с ним сделал?..       — Ты ранен? — Он осторожно взял его за руки, глядя на темные пятна на свитере. — Это твоя кровь?       Джин осторожно ощупал плечи Тэхёна, затем голову, ища раны, но тот не реагировал. Будто даже не чувствовал его прикосновений. Продолжал дрожать, смотря как сквозь него.       Джин наклонился ближе, стараясь поймать его взгляд.       — Тэхён, — позвал он тише, почти шепотом, чтобы тот услышал, чтобы вернулся из того кошмара, в котором застрял. — Посмотри на меня.       Тэхён моргнул, словно с трудом вынырнув из глубины, и наконец приоткрыл рот. Слова прозвучали хрипло, словно их из него выдавили:       — Я… я, кажется, убил… его…       Джин замер, смотря на Тэхёна распахнутыми глазами.       А Тэхён продолжал заторможено моргать, смотря вникуда.       — Я убил, — тихо повторил он. Не для Сокджина, ведь тот все услышал с первого раза. Он повторял для себя. — Убил.       Джин нервно облизнул пересохшие губы, пытаясь совладать с нахлынувшей волной паники. В голове роились десятки вопросов, но было не время требовать ответы. Тэхён едва ли был в себе. Он выглядел истерзанным и потрясенным.       — Тэхён, — произнес Джин как можно спокойнее, хотя голос предательски дрогнул. — Нужно тебя согреть. Все остальное подождет.       Он потянулся к краю его жилета, чтобы потянуть его наверх, но Тэхён резко отпрянул.       — Не надо, — прохрипел он, покачав головой. — Пожалуйста. Мне холодно.       — Знаю, — мягко заверил Джин. — Поэтому сначала мы снимем твою одежду – она все равно вся грязная и, к тому же, ледяная, а потом ты сядешь в теплую ванну. Согреешься быстро. А после я дам тебе сухие вещи. И сразу ляжешь под одеяло.       Тэхён колебался: пальцы его вцепились в рукава, брови были нахмурены, а губы – поджаты. Джин осторожно отцепил его руки, стянул с него жилет, чувствуя, как сильно от его одежды пахнет гарью. Опустив голову, Тэхён позволил стянуть с себя продырявленный подпалинами жилет и свитер, оставаясь в шелковой пижамной рубашке.       — Пойдем наверх. — Джин взял его под руки, помогая подняться.       Шаги по лестнице давались тяжело. Джин чувствовал, как подрагивают ноги Тэхёна, поэтому поддерживал его за локоть, боясь, что тот рухнет прямо на ступенях.       Они вошли в ванную. Джин усадил Тэхёна на тумбу, попросив пока снять одежду, а сам отправился за водой. Благо, на печи стояла горячая. Он вернулся с большим тазом и заметил, что Тэхён сидит так, как он его и оставил. Сокджин вылил воду в ванну, а затем повернулся к нему. Пар тем временем начал подниматься вверх, смягчая прохладный воздух в комнате.       — Все будет хорошо, — пообещал Джин.       Тэхён опустил взгляд, когда он принялся стягивать с него рубашку. Джин невольно отметил совсем худенькие плечи, угловатые и бледные, со следами от чужих пальцев на нежной коже. То, как съежился Тэхён, делало его еще меньше.       — Привстань-ка, — шепотом попросил Джин.       Тэхён нехотя спустил ноги на пол, вставая, и Джин потянул его теплые штаны вниз. Под ними оказались шелковые пижамные, сидящие низко на бедрах. Под маленьким округлым животиком. Тэхён мгновенно прижал к нему ладони, словно прикрывая от чужого взгляда. Сокджин замер лишь на миг. Поднял взгляд на Тэхёна, затем вновь опустил на его живот. Душа болезненно разнылась.       — Господи… — только выдохнул он, качнув головой. — Сколько же времени ты пробыл на морозе?       — Я сразу пошел к вам, — едва различимо вымолвил Тэхён.       Джин встретился с его глазами, в которых читался стыд и неловкость, и кое-как справился с порывом прижать Тэхёна к себе, заключить в крепкие родительские объятия.       — Ты все правильно сделал. Давай, залезай в воду.       Он помог Тэхёну стянуть остатки одежды и придержал его за руку, когда тот осторожно опустился в ванну. Тэхён тихо выдохнул. Джин не стал уходить, остался рядом с ним. Поставил поближе мыло, потрогал воду, чтобы убедиться, что она достаточно теплая и способна согреть. Тэхён сидел, не шевелясь, и Джин принялся осторожно смывать с него кровь и грязь. Он намылил руки и провел ими по шее Тэхёна, затем по плечам, стирая копоть и кровь. Тот не сопротивлялся, но и не помогал – сидел в воде неподвижно, о чем-то думал. Тонкие ключицы и острые лопатки проступали под бледной кожей слишком сильно. Было больно на него смотреть. Он не думал, что все настолько плохо.       Пальцы чуть дрожали, когда он касался Тэхёна. Как будто боялся сделать ему больно, хотя видимых травм или очевидно глубоких ран у него, кажется, не было. Джин делал все медленно, тщательно, но мысли беспокойным вихрем крутились в голове. Он видел следы сажи на теле, тонкие полосы порезов, как от стекла, на руках, выжженные дырки на свитере и пытался все сложить в единую картину в попытках понять, что могло произойти. Что этому ребенку пришлось пережить сегодняшним вечером. Одно было для него очевидным: если Тэхён сейчас здесь, значит, в инциденте был замешан никто иной как Сынхо. И слова Тэхёна о том, что он убил…       Джину слабо в это верилось. Сынхо из живучих.       Он осторожно ополоснул его волосы, убирая комки засохшей крови и золы, вытер лицо полотенцем, убрал мокрые пряди со лба и погладил его по щеке. Тэхён, все еще глядя вниз, молчал, но его губы дрогнули в ответ на ласку Сокджина, а подбородок поджался. Казалось, он вот-вот разрыдается, но нет. Сколько же в нем силы? Джину было страшно представить.       Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Тэхён медленно поднял голову. Его глаза, похожие на две бездны, встретились с глазами Джина – покрасневшие, усталые, но пронизывающие до мурашек.       — Я защищал себя. — Тэхён произнес это хрипло, надломлено. — И своего ребенка. Я… не думал… что так получится.       Джин замер, сжимая в руках полотенце, и лишь шепотом спросил:       — Что ты сделал?..       Тэхён отвел взгляд. Его плечи сжались.       — Я… не специально. Лампа упала, разбилась… и… и… — Он замолчал, содрогнувшись всем телом, а потом продолжил еще тише. — И он остался в горящем доме.       Джин смотрел на него и чувствовал, как в груди растет смесь ужаса, понимания и… облегчения?       Он пытался осмыслить слова Тэхёна. Зачем-то представлял в голове, как Сынхо горит в собственном доме, как будто это сделает произнесенное реальнее, правдоподобнее. Но он с трудом мог в это поверить. Такое не происходит с такими, как Сынхо. У таких, как он, все схвачено и просчитано на два шага вперед. Это просто не укладывалось в голове. Хотелось встряхнуть Тэхёна за плечи и попросить выложить все, что он знает, все как было, но он смотрел на него и не мог произнести и слова. Только продолжал поливать его водой из ковша, пока не смыл с него всю грязь.       Джин подождал, пока Тэхён сам поднимется, и подставил руки, чтобы поддержать его. Он аккуратно накинул ему на плечи большое полотенце, помог вытереться и достал заранее приготовленные чистые вещи Чимина – рубашку из мягкой фланели, теплые домашние штаны и вязаные носки.       — Постелить тебе сразу постель?       Тэхён покачал головой:        — Нет, я хотел бы… Можно мне попить чего‑нибудь горячего?       Он кивнул, чувствуя облегчение от того, что Тэхён не закрылся от него и не предпочел уйти спать. В одиночестве Джин бы с ума сошел от своих размышлений и догадок.       — Конечно. Сейчас сделаю нам чай.       Он помог ему натянуть теплые носки на ступни – пальцы были покрасневшими от холода и не отогрелись даже в воде. Затем Джин взял Тэхёна под локоть и повел вниз по лестнице. В гостиной усадил его на диван, укутал в большой плед так, что выглядывало только бледное лицо.       — Посиди немного. Я быстро.       — Спасибо.       На кухне Джин зажег лампу, достал из шкафа мешочек с сушеными травами, выбрав самые теплые и успокаивающие, и, не раздумывая, высыпал все в заварник. Пока чай настаивался, он достал из печи еще теплый киш с рыбой, который готовил в надежде, что Намджун придет домой и поест. Он разрезал его на большие куски, поставил на поднос две кружки чая и тарелку с кишем и вернулся в гостиную.       — Осторожно, чай очень горячий.       Тэхён взял кружку обеими руками, поднес ее к губам и сделал крошечный глоток. Пар коснулся его лица, и он устало прикрыл глаза, втягивая носом аромат шиповника. Джин сел рядом, но не стал задавать вопросов, решив подождать, пока Тэхён заговорит сам. Вместо этого он украдкой опустил взгляд ниже, туда, где под слоями тканей Тэхён прятал совсем еще маленький живот, и размышлял, от кого он ждет ребенка. Интересно, кто-нибудь знает?       Минуты тянулись мучительно долго, прежде чем Тэхён заговорил отстраненным голосом:       — Он ждал меня. Сидел в гостиной… и пил. Он был пьян, когда я вернулся домой.       — Где ты был?       Тэхён судорожно вдохнул, и плед на его плечах немного сполз.       — У Чонгука. Я узнал про гонку упряжек. Мне нужно было с ним попрощаться. А когда я вернулся… Сынхо меня уже ждал.       Джин невольно нахмурил лоб, рассматривая Тэхёна:       — Он знал, где ты был?       — Да. Он знал.       — Что он сделал?..       — Он сказал, что выставит меня, как только я рожу. Потому что я потаскуха и мне нет места в его доме. Сказал, что заберет моего ребенка. Что уберет Чонгука и мне будет не к кому идти. — Голос Тэхёна дрогнул, а на глаза навернулись слезы. Впервые с того момента, как он пришел. — А я сказал, что это не его ребенок. Это правда. Он не его. И тогда он как с цепи сорвался. Я думал, что не выйду оттуда живым этим вечером.       Тэхён вытащил из-под пледа свободную руку и вытер с щек скатывающиеся слезинки.       — Я… не думал. Ничего не соображал. Мне было страшно за себя и за ребенка. Я схватил бутылку и со всей дури ударил Сынхо по голове. Мы начали драться, и… лампа упала, разбилась. Наверное, я задел ее. Или стол, где она стояла. И все… все просто загорелось.       Джин прижимал ладонь ко рту, во все глаза глядя на Тэхёна.       Не выдержав, Тэхён отставил на столик кружку, трясущуюся в его руке, и закрыл лицо руками. И расплакался, больше себя не сдерживая. Джин тут же придвинулся ближе и заключил его в объятия, принялся поглаживать по спине, успокаивая.        — Все, все, тише. Все хорошо, — приговаривал он, укачивая Тэхёна в своих руках словно ребенка. — Ты жив – это самое главное, слышишь? Живот ведь не болит?       Тэхён покачал головой, продолжив прижиматься к Джину.       — Значит, с твоим малышом наверняка все хорошо. Все остальное ерунда. Ты ни в чем не виноват, понял? Это все точно не твоя вина. Он получил по заслугам. Такие как он не заканчивают хорошо, милый. Что бы ни произошло, он виноват в этом сам. Ты защищал себя и свое дитя.       Джин держал Тэхёна в объятиях, ощущая, как его худое, все еще дрожащее тело постепенно перестает так судорожно сотрясаться от рыданий. Тэхён уткнулся лбом в его плечо, пока Джин продолжал гладить его по спине, чувствуя под пальцами хрупкие лопатки. С каждым вдохом дыхание Тэхёна становилось чуть ровнее, а руки, вцепившиеся в плед, наконец немного ослабили хватку.       Послышался тихий скрип входной двери, и по дому прокатился легкий сквозняк. Джин вскинул голову и, все еще удерживая Тэхёна одной рукой, прислушался.       — Это, должно быть, Намджун пришел, — сказал он мягко и, осторожно высвободившись, погладил Тэхёна по плечу. — Посиди немного, я сейчас.       Он поднялся с софы и направился в прихожую.       На пороге стоял Намджун, и при виде его у Джина в секунду разогнался пульс. Он растерянно смотрел на мужа, лицо которого было серым. Губы его были плотно сжаты, глаза казались пустыми. Если присмотреться, можно было увидеть, как покраснели и припухли веки. Он выглядел так, будто постарел на годы за то время, что они не виделись.       — Намджун… — Голос Джина сорвался на хрип, а в голове тут же мелькнула ужасная мысль. — Что-то с Еджуном?.. С Чимином?..       Он покачал головой. Потер лицо ладонями, глухо выдохнул, и грудь Джина сдавило еще больше в ожидании плохих вестей.       — Джин… — хрипло проговорил Намджун. — Кажется, случилось страшное.       Джин застыл, не находя в себе сил спросить что‑то еще. Он видел, как дрожат пальцы Намджуна, и ждал продолжения, которое наверняка добьет его окончательно. В голове было пусто от напряжения.       — Дом Сынхо… Он сгорел дотла. Сынхо и Тэхён были дома в момент пожара, Джин.       До него не сразу дошел смысл сказанного. Будто каждое слово долетало до него с запозданием, сначала спутываясь с другими и лишь только потом складываясь во фразы. Он моргнул, всматриваясь в Намджуна, на котором не было лица. Погибли. Сынхо. Тэхён.       Он машинально отступил на шаг и, не сказав ни слова, взял Намджуна за плечо и подтолкнул в сторону гостиной.       Намджун, ничего не понимая, сделал несколько шагов и замер. На диване, укутанный в плед, с кружкой остывающего чая в руках сидел Тэхён. Бледный, измученный, с потухшим взглядом, который поднял на застывшего в проходе Намджуна. Живой.       Плечи Намджуна опустились. Он медленно прикрыл глаза и выдохнул.

***

      Серое зимнее утро встретило Чонгука ледяным ветром, который пробирал до костей, напоминая, насколько долгий путь еще ждет их впереди. Он поднялся рано, когда небо только-только начинало светлеть и в воздухе стоял едва заметный розоватый отблеск рассвета. Все равно спалось плохо. Попеременно терзали мысли то о Тэхёне, то о Юкио.       Снег под ногами хрустел звонко и сухо, а из пастей собак клубился пар, мгновенно растворяясь в морозном воздухе. Чонгук проверил шлейки, любезно закрепленные Джейком, закрепил на нартах ящик с запасом еды для собак и пригладил шерсть Юкио, который стоял в упряжке первым.       — Ты только держись, ладно, друг? — пробормотал он, поглаживая пса по голове.       Юкио слегка повел хвостом, словно в ответ, и это привычное движение сдавило Чонгуку горло. Он сжал рулевую дугу и встал на подножки. Короткая команда – и псы рванули вперед, проваливаясь лапами в снег.       Эридан, ни в чем не уступающий остальным псам, будто повзрослел. Чонгук поглядывал на него и вспоминал все, что говорил Тэхён, с самого начала уверенный, что волчонку в его упряжке самое место. Дай Бог, он не ошибся.       Путь казался бесконечным. На горизонте не было ничего, кроме бескрайней белой пустоты, и только редкие искривленные деревца вдоль тропы служили ориентиром.       Через несколько часов пути показались очертания следующего перевалочного домика. Небольшое бревенчатое строение с низкой крышей, утопающее в сугробах, казалось почти миражом посреди пустынной белизны. Из трубы лениво тянулся дым: значит, внутри натопили печь.       Он остановил упряжку у крыльца, спрыгнул на землю, сразу почувствовав, как подкашиваются ноги. Дверь домика распахнулась, и на пороге показался омега лет сорока, в шерстяном свитере и выцветшей куртке поверх. Должно быть, папа Джейка. Лицо его было уставшим, но озарилось приветливой улыбкой, завидев его вместе с псами.       — Из Нома? — спросил он, выходя на крыльцо.       Чонгук кивнул. Забавно, насколько Джейк походил на своего папу.       — Проходи, грейся и скорее обедай. Собаками я займусь, не волнуйся. Для них у меня тоже есть вкусное, — сказал омега, спускаясь по заснеженным ступеням.       — Спасибо, — выдохнул Чонгук, чувствуя, как голос хрипит от мороза. Не заболеть бы. Не до этого сейчас.       Пока он поднимался по ступеням в дом, а затем раздевался, омега освободил собак от шлеек и отвел к мискам, в которые быстро наложил еды. Псы тут же набросились на угощения, но Чонгук не сводил глаз с Юкио. Тот ел медленно, почти нехотя, а затем отошел в сторону и лег напротив него. Пришлось приложить усилие, чтобы отвести от него тяжелый взгляд.       — О сыворотке есть новости? Где она сейчас? — спросил Чонгук.       Омега покачал головой.       — Пока ничего не знаем. Ждем.       Он медленно кивнул и бросил взгляд на Юкио. Тот все так же лежал, сложив голову, и внимательно смотрел на него.

***

      Тэхён, сделав глоток травяного чая, поднял глаза и столкнулся ими со взглядом Намджуна. Тот застыл на пороге гостиной, словно не верил своим глазам. Несколько секунд он просто смотрел на укутанного в плед Тэхёна и молчал, затем его веки болезненно опустились, а легкие вытолкнули воздух. Не нужно было даже спрашивать, чтобы понять, что мэр уже знает о пожаре. Возможно, знает уже весь город.       Он шагнул в гостиную, но, не дойдя до дивана, опустился в ближайшее кресло. Его широкие плечи поникли. Локтями он уперся в колени. Джин стоял у дверного косяка, наблюдая за мужем и не вмешиваясь.       Прошло несколько тягучих секунд, прежде чем Намджун, не поднимая головы, заговорил устало:       — Я только что от твоего дома.       Пальцы крепче сжали кружку, и он, едва подняв глаза, спросил негромко, почти шепотом:       — Что там?..       — Он догорает. Почти ничего не осталось. Утром нужно будет идти разбирать завалы. Но не думаю, что там что-то уцелеет.       От этих слов комок вины в груди Тэхёна стал почти невыносимым. Он опустил голову, стараясь не встречаться с мэром взглядом.       Намджун поднял глаза и тихо спросил:       — Сынхо был в доме?       Тэхён кивнул.        — Меня отправят в тюрьму, да?       — За что?       — Из-за меня начался пожар. — Тэхён говорил тише и тише. — Я оставил его там… умирать. Я ничего не сделал, чтобы его спасти. Я даже не позвал на помощь. Я… просто пришел сюда.       Намджун выпрямился и твердо посмотрел на него:        — Никто тебя не тронет.       Джин, все это время стоявший в стороне, сделал шаг вперед, обошел журнальный столик и сел около Тэхёна.       — Вот бы еще тебе сейчас переживать о подонке, который вел себя как урод, — проворчал он и погладил Тэхёна по плечу, а затем обратился к мужу: — Поужинаешь? Или набрать тебе ванну?       Но Намджун только устало покачал головой.       — Мне нужно возвращаться, — устало сказал он. — И… нужно сказать Хосоку, что Тэхён жив. Он там убит горем. Да и в связи с этим пожаром забот сейчас прибавится.       Намджун поднялся. Несколько секунд он словно колебался, а потом сделал пару шагов вперед и остановился возле дивана и потянулся, чтобы обнять Тэхёна. Обнял крепко, как никогда прежде, прижав его к себе, будто пытался убедиться, что тот действительно живой.       — Прости меня, Тэхён, — выдохнул он тихо.       Тэхён, сведя брови, поднял на Намджуна глаза:        — За что?        — За то, что был слеп столько времени. И за то, что ты думал, будто ты один. Но это не так. Оставайся у нас столько, сколько захочешь, хорошо?       — Думаю, теперь он захочет остаться у Чонгука, а не у нас, — улыбнулся Джин, проведя по волосам Тэхёна пальцами.       Тэхён прикрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе чуть сильнее прижаться к чужим объятиям, ощущая, как тяжесть на сердце становится хоть немного легче.

***

      Чонгук, едва приоткрыв глаза после короткого и беспокойного сна, чувствовал, как тяжесть усталости придавила все тело, но он заставил себя подняться с жесткой постели.       Когда он вышел на крыльцо, его встретил омега, хозяин дома. Лицо его было хмурым. В руках – метла, которой он чистил двор от снега. Если в этом вообще был смысл, учитывая, как быстро заметало вновь.       — Плохие новости, — начал он, не поднимая взгляда. — Сыворотка задерживается. Последний каюр не доехал. Слег по дороге, говорят, сильно заболел. Остался в домике дальше по маршруту. Может, отлежится. А может, нет. Ждем, когда до него доедет кто-нибудь, кто сможет продолжить путь вместе с сывороткой. Дорогу совсем замело. Придется ждать.       Чонгук нахмурился, чувствуя, как тревожно стало в груди. Конечно, в подобных условиях глупо было надеяться, что все пройдет гладко, но он все равно надеялся.       — Значит, сыворотка у него? — уточнил он.       — У него. — Омега кивнул.       Чонгук молчал, глядя поверх плеча омеги в густое утреннее небо, обещающее обрушиться новой порцией снега. Он думал. Каждый час промедления означал новые заражения, новые жертвы. И все его близкие люди были в опасности. Как он сможет сейчас спокойно сидеть и ждать, когда кто-то заберет сыворотку, привезет ее сюда? Да и остался последний отрезок пути. Всего день дороги, и он может добраться до сыворотки, чтобы с ней отправиться обратно, домой. Спасти свой город, спасти детей, отчаянно нуждающихся в помощи. Как он может их подвести?       Он обернулся к омеге и коротко сказал:       — Ждать нельзя. Я поеду дальше.       Омега посмотрел на него с пониманием. Он лишь кивнул, поставил метлу на крыльце и направился в дом. Без лишних вопросов принялся собирать ему узелок в дорогу: еда для Чонгука – вяленое мясо и кусочек сыра; еда для псов – замороженная рыба и мясные обрезки; немного керосина. Плотно все завязав, отдал в руки Чонгука.       — Спасибо.       Чонгук вышел на улицу, закрепил все на нартах. Омега тем временем вывел его собак, помог поставить всех в упряжку, закрепив шлейки вдоль потяга. Закончив, Чонгук наклонился к Юкио, потрепав его за ухом.       — Держись, старик. Еще немного, — прошептал он. — Нам нужно это сделать.       Ветер завывал, обдавая лицо ледяными потоками воздуха, но Чонгук уже не чувствовал его. В голове упрямо билась лишь одна мысль – добраться. Добраться любой ценой, забрать вакцину и привезти ее в Ном.       Он встал на подножки, сжал руками рулевую дугу, и короткая команда сорвала упряжку с места. Псы рванули вперед, оставляя позади еще один перевалочный пункт. Впереди снова ждала только бескрайняя белая пустота, и где-то там, в этой пустоте, его ждала сыворотка, без которой город обречен.       Путь был долгий, тяжелый. К вечеру, когда видимость стала практически нулевой и Чонгук уже боялся, что они могли пропустить дом, к его облегчению, он все же заметил впереди темный силуэт, выбивающийся на фоне угрюмого полотна метели. Псы, совсем уставшие, замедлили шаг. Завидев заметенные снегом чужие нарты, Чонгук спрыгнул с подножек, подал короткую команду, и его упряжка остановилась перед крыльцом.       Дверь дома была не заперта. Чонгук осторожно толкнул ее плечом, и петли скрипнули. Шесть псов поднялись на лапы, встречая чужака. Внутри пахло топящейся печью, было достаточно тепло. В углу на одной из двух узких лежанок лежал мужчина – укутавшийся в одеяло, с осунувшимся и блестящим от пота лицом. Он попытался приподняться, но лишь простонал, обхватив грудь рукой, и закашлялся.       — Здесь есть кто‑нибудь еще? – спросил Чонгук, переступая порог.       Мужчина отрицательно покачал головой. Голос его был сиплым:       — Только я и собаки. Больше никто пока не доехал. В этом доме никто не проживает постоянно, — выдохнул он, с трудом переводя дыхание. — Только завозят дров и керосина для каюров.       — Понятно.       — Ты из Нулато?       — Я из Нома.       — Из Нома?       Кажется, мужчина удивился. Чонгук хмуро кивнул, оглядел пустой стол, на котором кроме ковша с водой ничего не было, и снова вышел на улицу. Освободил из упряжки своих собак, развязал на нартах вещи и понес в дом, окликнув собак, чтобы ступали за ним.       Чужие псы утробно зарычали, когда он распахнул двери для своей своры.       — Нельзя, — грозно шикнул Чонгук на всех сразу, и собаки разошлись по разным углам.       Он поставил котомку своих вещей на пол, затем быстро снял рукавицы и повесил шубу на крюк у двери. Лицо и ладони болели от мороза, но раскисать было некогда, и Чонгук сразу принялся за работу: подкинул в топку поленья, затем раздал еды всем псам – и своим, и чужим. Потом глянул на мужчину. Тот выглядел изможденным.       — У меня есть лекарства, — сказал Чонгук, присаживаясь на корточки и принимаясь искать сверток с ними. — Сейчас найду жаропонижающее, потом поесть приготовлю.       — Спасибо… — слабо пробормотал каюр и прикрыл глаза.       Достав сверток с лекарствами, Чонгук принялся расставлять их на край стола, поближе к лежанке каюра.       — Здесь аспирин, камфорный спирт и настойка опия.       — Откуда?..       — Я сын доктора, — ответил Чонгук. — Аспирин от температуры, а настойка опия облегчит кашель. И камфорным спиртом нужно обтереться, если вдруг температура не будет снижаться.       — Сп… спасибо, — прохрипел мужчина.       Чонгук помог ему принять аспирин, обильно запив водой, а потом принялся за приготовление ужина. Хотелось лишь быстро закинуть в себя что-то и упасть на лежанку, но больному мужчине не помешает поесть горячего, и потому он поставил на печь воду, чтобы приготовить горячую мясную похлебку. От мысли о горячем бульоне у него и самого желудок сводило.       Готовя ужин, он поглядывал на собак. Что свои, что чужие ели жадно, чавкая и урча от удовольствия. Юкио же снова ел медленно, без особого удовольствия. Как будто делал это лишь чтобы продержаться еще немного, ведь в дороге нужны силы. Много сил.       В доме, между тем, стало теплее. Аромат похлебки наполнил воздух. Чонгук помог больному каюру приподняться, подложив ему под спину подушку, и вручил миску с бульоном и кусочками мяса. Поели молча. Чонгук лишь спросил, где лежит сыворотка, и мужчина, представившийся Томми, указал на ящик под его лежанкой.       Ночь выдалась тревожной. Томми стонал во сне, несколько раз кашлял так сильно, что Чонгук просыпался, подходил к нему, поправлял одеяло, менял мокрую от пота тряпицу на лбу. Он сам почти не сомкнул глаз. В голове крутилось одно: как только наступит утро, нужно будет решать, что делать дальше. Ждать, пока кто‑то еще доберется сюда – означало терять время. Но и бросить каюра на верную смерть он не мог. Сможет ли он подкинуть дров в печь, если ему станет хуже? Сможет ли сам поесть? А его псы? Что будет с ними? Их оставлять тоже нельзя.       На рассвете Чонгук засобирался. Дал еды всем псам, разогрел похлебку для себя и Томми. Он уже принял решение и пошел будить каюра.       — Пора отправляться дальше, — тихо сказал Чонгук. — Я заберу вас с собой. Сядете на мои нарты. Собак запрягу вместе со своими. Доберемся до следующего пункта – там за вами смогут ухаживать.       Каюр с трудом открыл глаза и покачал головой.       — Нет, я не доеду, Чонгук. Езжай сам. Я буду лишь обузой. Дорога и так тяжелая. Бери сыворотку и езжай в Ном. Не теряй времени.       — Я не могу оставить вас здесь, — сказал он упрямо.       Мужчина слабо улыбнулся.       — Кто-нибудь доберется сюда, не переживай. Сейчас буря поуляжется, и кто-нибудь доедет.       Выдохнув, Чонгук свел брови и на пару секунд закрыл глаза, пытаясь подавить ком, вставший в горле. Заставить его он не мог. Но как оставить здесь – не понимал. А если никто не доедет? Или доедут, но будет уже поздно?       — Езжай, езжай, Чонгук. Не теряй времени.       Он медленно поднялся и огляделся. Похлебки в котелке хватит еще на день. Может, оставить немного мороженой рыбы для собак и мяса для Томми?       Чонгук перебрал свои запасы, отполовинил их.       — Я оставлю рыбу и мясо за окном. Поешьте и накормите собак, когда будут силы, ладно?       — Не возьмешь моих псов?       Он покачал головой в ответ:       — Боюсь, что не сработаются, а проверять нет времени. Надеюсь, что вам ваша упряжка пригодится больше. Выздоравливайте и отправляйтесь домой. Лекарства я оставлю тоже.       — Храни тебя господь, Чонгук. Тебя и твой Ном.       Слабо улыбнувшись, Чонгук опустился на корточки и вытащил из-под лежанки увесистый ящик с сывороткой. Осторожно поставил у порога, рядом с остальными своими вещами.       Он подбросил в печь еще дров, укрыл мужчину до самого подбородка, проверил, чтобы рядом стояла кружка с теплой водой. Задержался у двери на несколько секунд, глядя на Томми.       — Береги себя.       Чонгук кивнул:       — Вы тоже.

***

      Юнги вернулся в лазарет поздно вечером, принеся с собой из здания больницы простерилизованные лотки, чистые салфетки и несколько журналов учета. На ведение документации оставалось не так много времени, но забрасывать было нельзя, иначе потом у него в документах будет полная неразбериха и никто за него с ней не разберется.       Он заметил Чимина, который в этот момент помогал одному из больных мальчиков сесть, чтобы переодеть его в сухую пижаму. Большинство детей уже спали, и Юнги наблюдал, как лазарет медленно погружается в сон. Чимин прошел вдоль ровных рядов больничных коек, подольше задержался возле постели Еджуна, а потом направился к Юнги.       — Чимин, — негромко обратился он к нему. — Нужно поговорить.       Чимин обеспокоенно приподнял брови, но ничего не сказал. Юнги жестом показал на дальний угол лазарета, где за ширмой стояла одноместная койка. Они вдвоем зашли за ширму, Юнги присел на край кровати и потянул Чимина за ладонь, чтобы тот уселся рядом.       Слова застревали в горле – слишком много всего произошло за последние сутки, и нужно было как-то сказать об этом Чимину. Он чувствовал, как Чимин пристально на него смотрит, наверняка ожидая плохих вестей. А Юнги даже не знал, как квалифицировать эти новости – как хорошие или все же не очень? Ведь, с одной стороны, сам он испытывал облегчение и странное удовлетворение, но с другой… как будто это выставляло его не в самом лучшем свете?       — Вчера вечером… в доме Сынхо был пожар, — произнес он.       Чимин застыл. Его взгляд метнулся в сторону, затем снова вернулся к Юнги. На лице не было ни радости, ни облегчения – только растерянность.       — Пожар? — тихо переспросил он.       Юнги кивнул, внимательно наблюдая за ним.       — Дом выгорел дотла. В общем… Сынхо погиб. Сегодня утром я выдал мэрии справку о его смерти.       Губы Чимина слегка приоткрылись в изумлении. Он отвел взгляд, бегающий по темному паркету, нервно облизал губы.       — А Тэхён? — спросил он. — Где Тэхён?       — Он у вас дома, с ним Джин. Тэхён почти не пострадал.       — Ты его видел? Ты осмотрел его?       — Нет, я его еще не видел.       — Его нужно немедленно осмотреть, Юнги! — вспылил вдруг Чимин. — А если с ним что-то не в порядке?       Юнги пришлось поймать Чимина за ладонь и притянуть к себе, пока он не перебудил детей.       — Намджун сказал, что он относительно цел. Ожогов у него нет. Он успел выбраться из дома.       — Помимо ожогов бывают и другие повреждения! Он же наверняка надышался дымом!       — Если выбирать между дымом и дифтерией, я бы выбрал дым, — спокойно сказал Юнги, и это оказалось для Чимина достаточным аргументом. Он вздохнул и опустил плечи. Притих и молчал какое-то время. По его лицу было сложно что-то прочитать.       — Значит… Сынхо больше нет? — спросил он спустя минуты.       — Получается так.       В ответ Чимин задумчиво кивнул.       — Что ты чувствуешь?       Чимин не ответил сразу, задумался. Он чуть шевельнулся, выпрямился, провел ладонью по колену. Прикусил губу. Лицо его оставалось спокойным, почти непроницаемым, но Юнги слишком хорошо его знал, чтобы обмануться.       — Я не знаю, — признался он. — Это… так странно.       Юнги смотрел на него молча. Не перебивал.       — Я должен испытывать какую-то скорбь? Но я ничего не чувствую, — продолжил Чимин, глядя все так же мимо. — Совсем ничего не чувствую. Кроме волнения за Тэхёна. Я должен горевать из-за Сынхо? Он же… брат мне, получается.       Он замолчал, повел плечом, как будто эта мысль сама по себе была для него инородной.       — Я не думаю, что ты должен испытывать хоть что-то. Он был тебе никем – никем и останется.       — Кто будет его хоронить? У него ведь из близких, получается, я – кровный брат и Тэхён – супруг. Мы должны его хоронить?       — А ты бы хотел?       Чимин покачал головой:       — Нет. Не хочу, чтобы Тэхён и близко там был.       — Скорее всего, похороны Сынхо возьмет на себя мэрия.       — Да, так было бы лучше для всех, — рассеянно кивнул он. Потом подумал и поднял на него взгляд. — Значит, ты теперь не будешь против Тэхёна?       — У меня есть выбор? — Юнги устало вздохнул.       Чимин, едва сдерживая улыбку, просиял:       — На самом деле, думаю, у тебя уже давно нет никакого выбора. Совсем.       Юнги закатил глаза, но все же улыбнулся. Пусть так.

***

      Небо было неспокойным. Чонгук остановился у самого края залива, где снежная тропа резко обрывалась, уступая место ровному, искрящемуся полю замерзшей воды зловещего синего цвета. Горизонта видно не было. Сыплющийся снег, поддуваемый ветрами, размывал границу между серыми облаками и припорошенным льдом. Чонгук не знал, доберутся ли они по льду или же там, скрытые бурей, их ждали лишь треснувшие льдины и бушующая ледяная вода.       Приближающийся вечер лишь усугублял их положение. По его подсчетам, если они немедленно выдвинутся, то пересекут залив к рассвету. А там останутся последние шестьдесят миль до дома. Им продержаться еще сутки. Чуть больше суток, если взять несколько часов на сон после пересечения залива.       Он знал, что это возможно. Многие каюры пользовались этим путем через Нортон-Саунд, чтобы сократить дорогу – в ясные морозные дни, когда лед был особенно крепким и толщина и целостность его не вызывали сомнений. Но сейчас не было ни ясного неба, ни безветрия. Мороз стоял, да, и немалый, но буря лишь нарастала. Ждать прояснений было бесполезно.       Чонгук вытащил компас, взглянул на стрелку, затем поднял глаза и прикинул, сколько они сэкономят, если пойдут напрямую. Через залив – в два, может, даже в три раза быстрее.       Он глянул на собак. Те стояли настороженно. Ригель и Тенго, стоящие за Юкио, тихонько скулили, глядя на бескрайние льды. Эридан приподнял голову и негромко тявкнул. Плечи Чонгука невольно вздрогнули. Нужно было решаться. Если ошибется – погибнет не только он, но и вся упряжка. И сыворотка не дойдет до города.       Чонгук медленно вдохнул, наполнив грудь холодом. Снова взглянул на лед. Невозможно угадать наверняка. Остается только уповать на удачу. Он выругался про себя, вытер рукавицей нос и коротко свистнул. Псы нетерпеливо затоптались.       — Пойдем, — хрипло сказал он. — Через лед. У нас нет выбора. Вперед!       Упряжка сорвалась с места, ступая на лед. Чонгук стоял на подножках, плотно обхватив рулевую дугу и щурился от бьющего по и без того истерзанному лицу снега. Глаза слезились, но он не отводил взгляда от мутного полотна впереди. Собаки слушались четко, шаг за шагом везя нарты по скользкой, будто лакированной поверхности залива. Под полозьями то и дело поскрипывало. Чонгук тихо молился, шевеля одними губами и не спуская взгляда с Юкио.       — Давай, малыш. У тебя получится.       Чонгук напрягался всем телом, ловя малейшие изменения под ногами: где лед звучал глухо – можно было дышать чуть свободнее, где звенел – сердце уходило в пятки, а в горле застревал ком. Он вглядывался в тонкие, почти невидимые линии на поверхности, в тени и переливы – где тоньше, где опаснее.       Холод был невыносимый. Лицо обжигало так, что наворачивались слезы. Он прикрыл лицо меховым воротом, оставив лишь щель для глаз, и продолжал цеплять взглядом любые изменения на льду.       И вдруг – хруст. Сначала короткий, звонкий. Следом еще один – протяжный, будто кто-то начал медленно рвать плотную ткань.       Собаки сбились. Завизжали. Начали тормозить. Упряжка замедлилась.       Чонгук резко подался вперед. Глаза метнулись к вожаку. В сердце оборвалось.       Под лапами Юкио, всего в нескольких шагах впереди, образовалась трещина. Чонгук забыл, как дышать. Он успел только моргнуть – и лед под вожаком провалился, утягивая упряжку. Все произошло в одну секунду.       Глухой всплеск. Черная вода.       Юкио исчез.       Всю упряжку потянуло вперед, следом за ним.       — Назад! Назад!!       Чонгук, едва соображая от ужаса, соскочил с подножек и бросился к краю льдины. Собаки завыли, попятились назад. Чонгук упал на колени, но удержался на поверхности. Лед захрустел снова – теперь уже повсюду. Чонгук вцепился в потяг, захлебываясь от страха, и потянул его на себя.       Собаки скользили, в панике вырываясь, и он, не чувствуя пальцев, навалился всем телом, стараясь удержать упряжку и вытащить Юкио из-под воды. Ноги скользили, руки немели, но он не отпускал. Он даже не осознавал, как истошно кричит.       — Назад! Тяните назад!!       Он указывал псам отступать, а сам полз вперед, на четвереньках, приближаясь к воде. Лед под ним угрожающе потрескивал, но он не думал, только полз, пока не оказался совсем близко. Вода бушевала. Юкио барахтался и пытался держаться на поверхности, цепляясь лапами за обломки льда.       — Я вытащу тебя! Вытащу! — кричал Чонгук, пытаясь схватиться за мокрое и тяжелое тело пса.       Юкио тянул морду наверх. Лапы соскальзывали с краев льдины. Чонгук вцепился в шлейку, рванул на себя. Он подтягивал его из последних сил, каждый дюйм давался с боем. Один рывок, второй – и Юкио оказался почти на льду. Еще немного, и Чонгук схватил его под живот и опрокинул на себя.       Пес дрожал всем телом, из пасти вырывались захлебывающиеся вдохи. Остальные собаки выли и метались. Сердце Чонгука готово было переломать ему ребра.       — Все… все хорошо… — выдохнул он, прижимая мокрого Юкио к себе.       Чонгук поднялся на ноги, дрожа от адреналина и холода. Вода пропитала рукава, всю переднюю сторону его шубы. Пальцы не гнулись. Он вытащил из вещевого мешка тряпку и принялся быстро вытирать Юкио. Тот продолжал лежать. На лапы он больше не поднимался.       — Потерпи, — прошептал он. — Потерпи, малыш, потерпи.       Он отжимал шерсть тряпкой как мог. Юкио дрожал и выглядел ужасно.       — Ты не сможешь идти дальше в упряжке.       Чонгук, чувствуя, как от боли разрывает грудь, принялся снимать с Юкио шлейку. Освободив пса от ремней, он притянул его к себе. Тот обмяк в его руках.       — Дальше поедешь на нартах, ладно?       Скрипя зубами, он поднял Юкио на руки и уложил его на нарты. Плотно укутал одеялом, закрепил кожаным ремнем, чтобы не сполз. Сам отступил на шаг, дрожа. Но смотреть, как его пес лежит без движения, спрятав нос в одеяле, было больнее, чем пронизывающий холод.       — Ты только не засыпай, хорошо?.. Слышишь, Юкио? Не спи. Пожалуйста.       Что делать дальше, Чонгук не знал. Он остался без вожака. Как без него справляться, он не представлял. Юкио вел его псов с того самого дня, как Чонгук еще ребенком впервые встал на нарты.       Он оглядел своих псов. Эридан смотрел на него. Внимательно. Так, как никогда раньше не смотрел. Без задора и игры в глазах. Смотрел серьезно, будто только и ждал, когда Чонгук установит с ним зрительный контакт и поймет, что Эридан хочет ему о чем-то сказать. Чонгук вздохнул и подошел поближе. Эридан подался вперед, носом коснулся руки Чонгука.       — Мне тоже жаль, что так вышло, — пробормотал он.       Пора было выдвигаться дальше, ведь нельзя терять ни минуты, а впереди еще вся ночь в дороге, но он не знал, как переорганизовать упряжку так, чтобы она не потеряла своей эффективности. Скальди, идущий в паре с Юкио, никаких лидерских качеств не проявлял. Нет, он не сможет вести упряжку. Остальные псы – тем более. Наверное, ему стоило подумать об этом раньше, когда стало понятно, что Юкио неумолимо стареет.       Эридан вновь ткнулся носом ему в ладонь. Затем еще и еще, пока Чонгук на него не посмотрел.       — Ну, что? Не терпится бежать дальше, неугомонное создание?       Эридан переступил с лапы на лапу, громко гавкнул и ухватился зубами за кожаную шлейку Юкио, которую Чонгук держал в другой руке.       — Эй, это не твое.       Эридан в ответ коротко прорычал, снова гавкнул и опять ткнулся в его руку холодным носом.       Чонгук замер.       — Ты хочешь?.. — прошептал он, нахмурил лоб и посмотрел на шлейку Юкио.       Эридан не отступил. Наоборот – прогнулся в спине на мгновение, выпрямился и снова заурчал, как будто уже был готов вести всю стаю за собой.       — Черт с тобой, волчонок, — выдохнул Чонгук. Выбора у него все равно не было.       Он принялся перетягивать упряжку. Высвободил Эридана с его места, отвел его вперед и поставил во главе упряжки. Немного подумав, решил, что Скальди лучше поставить на прежнее место Эридана. Вдвоем им вести будет сложнее. Эридан слишком своенравный. Переставив собак, он подтянул шлейки, перепроверил каждую и вновь подошел к Эридану, заглядывая ему в глаза.       — На тебе большая ответственность. Не подведи нас, ладно? Я в тебя верю.       Тот не отвел взгляда, стоял спокойно и уверенно. Готов.       Чонгук провел рукой по его загривку, потрепал за ухом и изо всех сил попытался подбадривающе ему улыбнуться, хотя в пору было разреветься от бессилия.       Он снова встал на подножки, перевел взгляд на нарты – на Юкио, укрытого до носа, неподвижного. Сердце заныло, но времени на боль не было. Он сжал рукоять и подал команду. Упряжка во главе с Эриданом рванула с места, и они снова пошли вперед, переходя с льдины на льдину, сквозь бурю, идя вперед одними лишь молитвами.

***

      Чимин сидел у кровати, где шумно сопел Еджун, укутавшись в одеяло. Лучше ему не становилось, но хотя бы не было хуже. Но этому Чимин не смел радоваться. Страх, что в любой момент все может измениться, не покидал его ни на минуту. И даже когда он был с другими детьми, его взгляд каждый раз искал Еджуна, чтобы убедиться, что он в порядке. Чимин и спать ложился только тогда, когда засыпал брат.       Он бережно поправил подушку, встал и потер уставшие глаза. Все тело болело, в горле першило от сухого протапливаемового воздуха, губы потрескались.       — Я схожу в больницу, нужно там немного поработать, — услышал он за спиной голос Юнги. — Если понадоблюсь, то зови.       Оборачиваясь, Чимин уже знал, что тот стоит у выхода, в накинутом поверх халата пальто, с красными от недосыпа глазами.       — Хорошо, — кивнул Чимин и подошел ближе.       — Только попробуй опять ни разу не присесть, пока меня не будет, — шепнул он, наклонился и поцеловал его в висок через повязку.       — Обещать не буду, — покачал головой и улыбнулся глазами Чимин.       — Упрямый, — вздохнул Юнги и, немного помедлив, вышел, ненадолго оставив детей на Чимина.       Когда его шаги растворились за дверью, Чимин снова остался один на один с больными. Он медленно прошелся между двумя рядами, обводя взглядом койки. Малыши спали. Но у Чимина было еще много дел. Нужно было сложить в стопки принесенные днем в больницу выстиранные простыни, протереть все поверхности антисептиком, измерить температуру у каждого ребенка.       Он только взял чистую простыню из сложенной на пустой койке кучи и принялся складывать ее, как услышал, как скрипнула входная дверь. На мгновение показалось, что вернулся Юнги. Но нет. Шаги были другими – неуверенными. Кто-то будто потоптался у порога, но дальше пройти побоялся.       Чимин поднял голову и замер.       На пороге стоял Хосок. Такой же измученный, как он сам. Небритый, со слегка растрепанными волосами, с марлевой повязкой в руке.       Они не виделись уже много дней. Не смотрели друг другу в глаза. Не разговаривали. Хосок с ним не разговаривал.       — Привет, — хрипло сказал он, неуверенно глянув на Чимина.       — Немедленно надень повязку, — строго приказал Чимин, рассердившись на такую беспечность.       Хосок, спохватившись, оторвал от него взгляд и принялся завязывать повязку на затылке, скрывая половину лица.       — Что ты здесь делаешь?       — Я пришел помогать. Если не возражаешь. Доктор Мин позволил. Это он мне выдал, — указал он пальцем на свою повязку.       На какое-то время между ними повисло молчание. Чимин долго внимательно смотрел Хосоку в глаза, не понимая, как реагировать.       — Зачем?..       — Твой отец сказал, что рук не хватает и ты почти не спишь и не отдыхаешь.       — Это опасно.       — Сыворотка, должно быть, уже на подходе. По нашим прогнозам, упряжка Чонгука прибудет в город послезавтра утром.       Чимин прикусил щеку изнутри и, наконец, кивнул, почти незаметно.       — Хорошо. Помощь нам действительно не помешает.       Он отвернулся первым. Странно было снова находиться рядом с Хосоком, разговаривать с ним после того, как между ними образовалась дыра. Он ведь думал, что тот с ним больше никогда не заговорит – столько обиды было в его глазах всякий раз, когда они случайно пересекались взглядами. А теперь он здесь. Пришел. Сам.       Хосок, не говоря ни слова, снял пальто, закатал рукава и подошел ближе. Чимин выдал ему один из своих сменных халатов.       Они почти не разговаривали. Просто работали. Чимин раздавал тихие указания, направлял, показывал, как правильно. Они измеряли температуру у каждого ребенка по очереди, тут же меняли промокшие от испарины пижамы, если требовалось. Один раз их руки почти столкнулись, когда оба потянулись за сухой простыней. Но никто не отдернул руку. Просто продолжили работу, как будто ничего не произошло. Как будто обоим не было до смешного неловко.       В какой-то момент Чимин поднял глаза. Хосок задержался у постели Еджуна, держа его за ладошку, пока тот беспокойно спал, хмуря во сне брови.       — Ему не лучше? — тихо спросил Хосок, заметив взгляд Чимина.       — Нет. Без изменений, — устало ответил ему Чимин и вновь отвел глаза.       Поздней ночью, когда работа закончилась, все дети спали на чистом и сухом, а температура была записана в журнал, Чимин объявил, что пока это все. В лазарете наступила тишина, нарушаемая лишь редким кашлем. Он думал, что Хосок снимет халат и отправится домой, закончив с помощью, но тот, немного поколебавшись, придвинул стул к койке, на которой сидел Чимин, поджав под себя ноги, и опустился на него.       Несколько минут сидели молча, не зная, кто первый нарушит тишину. Чимин не знал, что сказать. Он просто хотел обнять Хосока и сказать, что ему его не хватает. Он скучает. Как так вышло, что все стало таким сложным? Это потому, что они повзрослели? Все четверо? И как прежде уже не будет?       — Знаешь… — заговорил Хосок. — Я все думал… Все злился, не мог понять, как же так. Мне казалось, что все идет к тому, что когда-нибудь мы поженимся. Ты и я. И… как будто я просто вбил себе это в голову, но ничего при этом не делал? Ни разу не пригласил тебя на настоящее свидание, ни разу не сказал, что на самом деле чувствую к тебе. Все чего-то ждал. Как будто кто-то должен был сделать это за меня. И поэтому узнать, что ты… с доктором Мином… это было для меня ударом. Я не оправдываю себя, но хотел, чтобы ты понял, почему моя реакция была такой.       Чимин потупил взгляд. Говорить об этом было странно, хоть он и понимал, что необходимо. Они же взрослые, черт возьми. Взрослые решают проблемы разговорами, да?       — Так… что изменилось теперь?..       — Теперь я понял: потерять тебя как друга – это куда хуже, чем не обрести тебя как пару.       Чимин посмотрел на него. Лицо Хосока было спокойным, открытым. В нем больше не было обиды – только тень грусти и… смирение?       — Мы были друзьями столько лет. Но, наверное, я слишком много думал о себе, а не о тебе. Потому что ты никогда ничего мне не обещал. Я сам додумывал.       — Окружающие тоже подкидывали дров в эту печь, — печально усмехнулся Чимин, вспомнив, сколько раз ему пророчили свадьбу с Хосоком и общих детишек. Кажется, он слышал подобные разговоры лет с четырнадцати.       — Прости, — тихо сказал он. — За все это. Я не хотел делать тебе больно. И… доктор Мин… он хороший. Думаю, он правда тебя достоин, хоть мне все еще странно это осознавать. Но я привыкну. Наверное. Если позволишь мне остаться твоим другом.       — Конечно, ты все еще мой друг, — прошептал Чимин и на глаза навернулись слезы. — Ты не прекращал им быть. Ни ты, ни Чонгук. Вы двое и Тэхён – одни из самых родных мне людей. Вы моя семья. Ничто этого не изменит.       Он поднялся с койки и протянул Хосоку ладонь. И тот принял ее, подаваясь навстречу и заключая Чимина в крепкие объятья.

***

      Ночь близилась к рассвету, когда трещины на поверхности залива начали редеть, уступая место более крепкому, неподвижному льду у дальнего берега. Радости, что самый сложный участок пути почти преодолен, не было. Разве что в груди теплилось чуть-чуть гордости за Эридана – он провел упряжку по опасному пути, даже не дрогнув, будто только для этого и был предназначен. Он искусно выбрал лучшие участки льда, держа свою команду в безопасности.       Чонгук не чувствовал пальцев – ни на руках, ни на ногах. Все в теле звенело от усталости и холода. Лицо болело от обморожения. Но он продолжал стоять на подножках, ни на миг не отпуская рулевую дугу, вглядываясь в приближающийся берег. Совсем скоро они смогут передохнуть и даже немного поспать на перевалочном пункте. За последние пару дней они спали от силы часов шесть. Но если еще немного поднажмут, то смогут быть в Номе уже к вечеру. Если дадут себе снова лишь только пару-тройку часов передышки. И тогда уже этим вечером он сможет как следует обогреть Юкио, сможет увидеть Тэхёна и отца. Сможет дать городу надежду на спасение. Еще чуть-чуть. Они справятся.       Залив заканчивался. Спустя несколько минут нарты выехали на снег, и Чонгук крикнул упряжке притормозить. Эридан беспрекословно послушался, и вся упряжка – за ним.       Чонгук спрыгнул с подножек и едва не повалился на колени, по щиколотки проваливаясь в сугроб. Он сделал несколько шагов, обойдя нарты сбоку, и наклонился, откинув шерстяной плед. Замер.       Юкио не дышал.       Глаза его были полуприкрыты. Морда обледенела.       Чонгук, пытаясь справиться с болью, опустил веки. Он тяжело выдохнул, ощущая боль в груди, опустил голову и зажал руками рот.       Слезы текли беззвучно. Он не мог выдавить из себя ни звука, ни рыдания. Просто смотрел, как оглушенный, на своего пса, чувствуя, как что-то внутри него разбивается.       Но времени не было. Не было права на горе. Не было права даже на прощание.       Он провел ладонью по загривку Юкио, снова накрыл его одеялом. Несколько мгновений просто стоял так, держа ладонь на его теле, как будто еще мог передать ему немного своего тепла.       Нужно было ехать дальше.       Он вытер лицо рукавицей, сделал пару шагов вперед, проверил Эридана. Тот стоял на месте, наблюдая за каждым его движением, и тихо проскулил, когда ладонь Чонгука коснулась его морды. Может быть, Эридан все понял еще раньше, чем он.       — Ты молодец, — надсадно сказал ему Чонгук. — Мы почти у цели, осталось совсем немного. Сегодня будем дома. Давай сделаем это, парень. Юкио будет тобой гордиться.       Чонгук похлопал каждого пса по морде, подбадривая, и снова посмотрел на вожака, накрытого тканью.       И вновь встал на подножки. Взялся за дугу. Подал команду, и упряжка, ведомая Эриданом, снова пошла вперед – по берегу, прочь от залива.

***

      Сынхо похоронили накануне. Ни Тэхён, ни Джин не пошли. Мэрия все взяла на себя. Намджун ушел один, вернулся, не проронив ни слова, прошептав лишь «все». Это действительно было «все», хотя Тэхён никак не мог привыкнуть к этой мысли. Было странно больше не переживать о том, чтобы вовремя вернуться домой. Не бояться новых болезненных отметин на теле. Не бояться, что в следующий раз Сынхо в гневе не рассчитает силу и малыш пострадает. И не нужно было думать, что дальше. Нет, конечно, вопрос о будущем над Тэхёном висел и сейчас, но все как будто… стало проще? Понятнее?       Когда сегодня с утра Тэхён спустился на кухню, Джин уже наливал ему в чашку травяной чай. Это ощущалось так, будто ничего не изменилось. Будто для него было не в новинку просыпаться там, где о нем заботятся, где волнуются о его самочувствии и хотят хоть чуть-чуть его окружить любовью. Он так давно не ощущал себя как дома, в любящей семье. И не думал, что таковой для него вдруг станет семья мэра. Он глядел, как хлопочет на кухне Сокджин, не приемлющий на своей территории домработников, и думал, что теперь начиналась новая глава его жизни – тихая, неспешная.       Все последние дни они были вдвоем. Хосок приходил на следующий день после пожара – долго обнимал Тэхёна, предлагал пожить пока у него, если хочет. Но Джин запротестовал, заверив, что Тэхёну и здесь прекрасно живется, и вызвал этим у обоих улыбки. Хосок больше не появлялся – начал помогать Чимину в лазарете.       А Тэхёну действительно нравилось оставаться с Джином. Не было неловкости, но зато было много разговоров, посиделок у камина и литры ароматного чая. С медом.       Он много спал эти дни. Джин иногда приносил еду прямо в спальню, поднимал подушки, натирал обветренные и изрезанные ладони бальзамом, чтобы скорее заживали. Иногда они сидели вместе в креслах, иногда пили чай на кухне. Иногда молчали. Но молчание с Джином никогда не было пустым. Оно будто заполняло разрывы в его груди.       Тэхён не выходил из дома. От одной только мысли, что кто-то на улице может коснуться его взглядом, сжимался желудок. Он не знал, что думают о нем в городе, обсуждают ли за спиной. Наверное, это и не важно, но знать об этом сейчас он не желал. Он предпочитал оставаться в маленьком уютном и безопасном мире, выросшем вокруг него за последние дни.       О беременности они с Джином говорили чаще всего. Потому что больше Тэхёну об этом поговорить было не с кем, а у Джина было двое детей. А у Тэхёна была уйма вопросов.       — Ты его еще не чувствуешь? — поинтересовался Джин, когда они вдвоем вечером сидели в гостиной.       Фонари на улице уже погасили, но для сна было еще рано. Джину вдруг пришло в голову, что для малыша Тэхёна обязательно нужно сшить именное одеяльце. Этим он и занялся, обставившись лампами, усевшись со спицами и пряжей в кресло и принявшись вязать ровные цветные квадратики для будущего одеяльца. Тэхён был не против – понимал, что Джину в эти дни тоже необходимо себя чем-то отвлекать, пока Еджун болел и был от него далеко.       — Еще, наверное, рано, — ответил Тэхён. — Я пока ничего не чувствую.       — Юнги тебя не смотрел? Какой у тебя сейчас срок?       Тэхён, смутившись, пожал плечами. Он лишь предполагал, что забеременел в октябре, ведь в ноябре уже заподозрил беременность. Значит, у него сейчас около четырех месяцев.       — Н-нет. Не смотрел.       — Обязательно покажись ему, хорошо? Он должен наблюдать за твоей беременностью.       — Это как-то… неловко.       — Почему это? — Джин, удивившись, перестал вязать и посмотрел на покрасневшего Тэхёна. — Юнги ведь врач. Кому еще ты здесь покажешься? Больше некому. Тебе нужно было сразу к нему сходить.       — Просто… это ведь… Чонгука.       Несколько секунд Джин молча смотрел на него, как будто детальки у него в голове постепенно вставали на свои места, а потом сжал губы, явно всеми силами пытаясь не заулыбаться.       — Тем более. Кому, как не Юнги, важно убедиться, что его внук в порядке. — Затем он покачал головой и вернулся к вязанию, пробормотав себе под нос: — С ума сойти. Уже внуки пошли, а мы детей думаем заводить.       Тэхён, чуть расслабившись от реакции Джина, издал тихий смешок. Переглянувшись, они продолжили сидеть, молча улыбаясь. Все это было по-хорошему странно. И ведь правда: если у доктора Мина с Чимином все серьезно и зайдет настолько далеко, что у них появятся дети… это что же получается, внук будет старше ребенка? От этого осознания у Тэхёна закружилась голова. Бывает же такое. Удивительно. Хотя… может, Сокджин имел в виду не Юнги и Чимина? Может, он говорил о себе и Намджуне? Они ведь тоже еще достаточно молоды.       — А Намджун… — заговорил Тэхён после паузы. — Он винит себя из-за меня, да?       — Да, — почти без раздумий ответил Джин. — Он считает, что испортил тебе жизнь. Хоть формально ты и был уже взрослым, мог принимать решения самостоятельно, но это он поспособствовал твоему браку с Сынхо.       — Но он правда хотел как лучше. Тогда, в начале. Он ведь не знал. Никто не знал. И… — он прикусил губу. — Первое время… все было совсем не так. Я даже думал, что смогу его полюбить. Он казался порядочным.       — Сынхо очень хорошо знал, как добиться уважения и послушания, как понравиться. В нем не было ничего хорошего, и многие это понимали, но все равно заглядывали ему в рот. Это потрясающая способность влиять на людей. Он родился в семье, где все интуитивно знали, как завладеть властью. Как добиться всего, чего пожелаешь. Любыми путями. Его отец – бывший мэр – был в точности таким же. Но я, дурак, долгое время думал, что яблоко может упасть далеко.       Он устало потер лоб тыльной стороной ладони и взглянул в окно.       — Знаешь, иногда мне хочется вернуться туда. В тот год, когда мы похоронили твоего отца. В момент, когда Намджун только решил поговорить с тобой о браке. Все остановить. Оградить тебя и не дать этому случиться. Но время так не работает. Прошлого не исправить. Мы не можем идти назад. Только вперед. И я надеюсь, что теперь мы сможем сделать достаточно, чтобы искупить свою вину перед тобой.       — Но вы ни в чем не виноваты.       — Виноваты, Тэхён. Виноваты.       Тэхён вздохнул и провел ладонью по животу.       — Что мне теперь делать?       Джин посмотрел на него долгим взглядом.       — Надеюсь, твой муженек оставил тебе свое состояние.       — Я не возьму оттуда ни цента, — поморщился Тэхён.       — Возьмешь. Возьмешь все, что тебе полагается, и обеспечишь своему ребенку достойное будущее. Да и у тебя вся жизнь впереди, Тэхён. Ты еще в самом начале, можешь себе представить? — улыбнулся он.       Тэхён одарил Джина сомневающимся взглядом. Он пока не мог себе представить, что сможет прикоснуться к чему-то, что принадлежало его мужу. Сейчас его бросало в дрожь от одной только мысли об этом.       — Давай-ка лучше пойдем согреем чаю? Как ты на это смотришь? Там, кстати, ваш домработник передал тебе твой любимый пирог, пока ты дремал.       — Борам был здесь?..       — Был, — кивнул Джин. — Приходил узнать, как ты. Но я сказал, что ты спишь.       Тэхён поник: выходит, домработник Сынхо теперь остался без работы. Но все равно принес ему его любимую сладость. И ведь именно Борам сказал ему, что Чонгук уходит в гонку. Получается, все это время рядом с ним был союзник, а он не знал?       За окнами вдруг зажглись фонари. Послышался гул голосов. Тэхён и Джин вытянули шеи, смотря в сторону окна. Улица, еще минуту назад дремавшая в морозной тишине, вдруг проснулась. Кто-то громко окликнул соседей. Под чьими-то ногами захрустел снег.       Джин поднялся первым. Подошел к окну, чуть отодвинул край полупрозрачного тюля. Прищурился, вглядываясь сквозь запотевшее стекло.       — Люди собираются на улице, — прошептал он. — Кажется, Чонгук возвращается.       Тэхён подскочил с места и бросился к окну. Плед соскользнул с плеч, упав на пол. Люди куда-то спешили, мелькая силуэтами в свете керосиновых фонарей.       Чонгук вернулся. Вернулся.       — Можно мне крутку? Пожалуйста? — нетерпеливо взмолился Тэхён. Ему немедленно нужно было туда.       — Ты уверен? Хорошо себя чувствуешь?       — Да, да. Я в порядке!       — Тогда я пойду с тобой. Сейчас найду что-нибудь из теплых вещей Чимина. Только не ходи босиком, ты и так ослаблен.       Они оба суетливо засобирались: натягивали на себя теплые вещи, обувались. У Тэхёна от напряжения не слушались пальцы – так сильно он торопился. От предвкушения перед долгожданной встречей с Чонгуком внутри все полыхало.       Он так скучал.

***

      Главная улица Нома, несмотря на поздний час, была полна людей. Горожане выходили из своих домов, кутаясь в шубы и зимние пальто, стекались к эпицентру события – в Ном ехала противодифтерийная сыворотка, героически доставленная из Ненаны собачьими упряжками. Народ ликовал. Радостные возгласы нарастали пропорционально приближению упряжке Чонгука.       Из-за занесенного снегом поворота показалась упряжка. Вожак несся с опущенной головой, сосредоточенный, делающий последний рывок. За ним – остальная стая.       Чонгук едва стоял на подножках, но крепко держался, чтобы не упасть. Он был изможден. Лицо было сильно обожжено морозом, губы потрескались, ресницы слиплись от инея. Он держался из последних сил.       Он не видел лиц в толпе, не слышал ни радостных выкриков и свиста, ни вздохов облегчения. Его взгляд был прикован только к тусклому свету в окнах больницы.       Нарты качнулись, когда упряжка свернула прямиком к больничному крыльцу. Собаки замедлили шаг и спустя секунды остановились точно перед ступенями госпиталя. Дверь больницы распахнулась, и на крыльце показался встревоженный доктор Мин, едва накинувший на плечи пальто.       Толпа взорвалась радостными воскликами.       Чонгук медленно спустился с подножек. Он поднял глаза, окинул взглядом лица, расплывающиеся в отблесках керосиновых фонарей. Он видел размытые силуэты и чувствовал себя парализованным. Толпа будто растворялась перед ним: не было ни голосов, ни шума, ни ликования. Он стоял посреди родного города, который так ждал его возвращения, и чувствовал лишь тупую боль в груди. Сердце, разрывающееся на части, все еще отказывалось верить в то, что все позади.       Позади, но такой ценой.       Кто-то из горожан начал выкрикивать его имя. Чонгук слышал его как из-под воды – приглушенно и издалека. Уши будто заложило.       Он покачнулся, шагнул вперед, к нартам… и опустился на колени в снег.       Замер на миг, не чувствуя на себе сотни взглядов, протянул руку и сжал край одеяла. Долго держал его в пальцах, прежде чем наклониться вперед и прижаться к нему лбом. И тихо разрыдался.       — Прости. Прости. Прости…       Город вмиг затих. Свист и поздравления больше не раздавались со всех сторон. Улица наполнилась тихими перешептываниями. А Чонгук плакал, уткнувшись лбом в тело Юкио, и не знал, как успокоиться.       — Занесите сыворотку в здание, — послышалось где-то рядом.       А потом около Чонгука на снег опустился отец. Прижал его к себе, оторвав от пса, крепко обнял и гладил по спине, как ребенка.       — Поплачь, поплачь, — тихо приговаривал он, укачивая Чонгука в своих руках.       Чонгук позволил себе быть слабым. Ему больше не нужно было держаться, не нужно было гнать упряжку и думать о том, чтобы выжить и доставить антитоксин. Он мог оплакать свою потерю. Он прижался саднящей щекой к отцовской груди, спрятал лицо в мех воротника и сжал в кулаке край его пальто, беззвучно плача.       Когда руки отца разжались, Чонгук еще мгновение не поднимал головы. Будто боялся, что, открыв глаза, снова окажется где-то в пути – один на один со стихией, среди бескрайнего холода, грохочущих льдов и стонов ветра. И черной воды, забирающей его любимого пса. Его самого верного друга. Но рядом уже не было ни льда, ни ветра, ни воды. Рядом были люди. Его семья.       Он медленно выпрямился, дрожащей рукой смахнул влагу с лица, чувствуя, как замерзшие ресницы склеились в уголках глаз. Лицо невыносимо болело.       Кто-то осторожно шагнул ближе.       — Чонгук, — раздался шепот. Знакомый, дрожащий от слез.       Он поднял глаза.       Перед ним стоял Чимин, закутанный в теплый шарф, с покрасневшими глазами. За его спиной – Хосок, такой же раздавленный.       Они смотрели на него молча, и Чонгук не знал, кто из них первым шагнул вперед. Возможно, оба одновременно. В следующее мгновение он оказался заключен в объятия – сначала Чимина, затем Хосока. Они сжимали его в своих руках, а он все плакал от этой дыры в груди. Он чувствовал, как кто-то из них дрожал. Или, может, дрожал он сам.       — Эй, — вдруг хрипло выдохнул Хосок. — Эй, посмотри, кто к тебе спешит.       Чонгук отпрянул, растерянно обернувшись. И замер.       Сквозь толпу бежал Тэхён. Тэхён, которого не должно быть здесь в такой час.       Он спотыкался, едва не падал, но не останавливался – бежал к нему. Прямо за ним, чуть позади – Сокджин, зовущий его по имени и ругающийся. Но Тэхён уже ничего не слышал.       Чонгук поймал его прямо в свои объятия, прижал к себе. Руки Тэхёна тут же обвили его шею, вжавшись в него слишком сильно.       — Как ты тут оказался?.. — не веря своим глазам, спросил Чонгук, отстранив Тэхёна от себя на пару дюймов, чтобы внимательно на него посмотреть.       — Я тебе все объясню дома. Просто обними меня сейчас, — сквозь слезы попросил Тэхён.       И Чонгук обнял, наплевав на сотню свидетелей. Он гладил его по спине, по затылку, прижимал крепче. И повторял, шепча дрожащими губами:       — Все хорошо. Я с тобой. Я с тобой.       Мгновение, и они оба оказались в объятиях Чимина и Хосока. Снова вчетвером, снова вместе. Снова одна семья.