Плохой человек

Май, 2002 год

Ги-Хун хмурится, едва переступая порог собственного дома, и оглядывается по сторонам в попытке понять природу неясного, незнакомого ему ранее шума. В ушах непривычно звенит, а руки боязливо трясутся при одной лишь мысли о том, что где-то здесь, в стенах его уютной и тихой обители, находится кто-то ещё. Кто-то, настроенный крайне враждебно к полноправному хозяину, намеренный его убить. Ладони потеют, и он еле слышно перебирает ногами, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то, отдалённо напоминающее оружие. В углу прихожей притаилась старая бейсбольная бита, и Ги-Хун хватается за неё, как за спасательный круг, в напряжении стискивая челюсти. Замирает тут же. Потому что слышит смех. Приятный, детский, родной. И бархатистый, смешанный с хриплым басом, голос, который вторит ребяческому веселью. Он так и останавливается — в проходе, соединяющем две небольшие, бедно обставленные комнаты, и смотрит на открывшуюся картину долго-долго, изредка моргая и не находя в себе сил элементарно закрыть рот и возобновить дыхание. Рука, до этого крепко державшая биту, безвольно повисает в воздухе. — Ин-Хо... — он произносит нерешительно, и его голос жалко ломается, выдавая с потрохами каждую его мысль, беспрерывно крутящуюся в голове в эту самую секунду. — Как мне это понимать? Мужчина, до этого преспокойно сидящий в большом кресле с потрёпанной обшивкой, медленно оборачивается, мягко удерживая маленькую девочку, сидящую на его коленях и, как и всегда, довольную его присутствием, за плечи. Его лицо, расслабленное и умиротворённое, вмиг становится серьёзным, когда он встречается своими бездонными глазами с глазами Ги-Хуна, холодными и болезненно-пустыми. На вопрос Ин-Хо не отвечает. — Где ты взял это? — уточняет Ги-Хун, решая перефразировать сказанное двумя минутами ранее предложение, и кожа на его переносице строго собирается небольшими складками. — Милая, — обращается к ребёнку Ин-Хо, и его тон, хоть и сдержанный, больше не кажется столь дружелюбным, — поиграй в саду. Девочка нехотя отрывается от экрана телевизора, но спорить со взрослым на этот раз не решается, потому что чувствует изменившееся настроение «дяди Ин-Хо». Она соскальзывает с его коленей, оказываясь на полу, и, быстро подобрав упавшего в ходе их игры плюшевого зайчика, выходит на улицу, для вида сохраняя улыбку. Ги-Хун может только кинуть резкое "надень кофту" ей вслед, а затем снова уставиться на своего парня обвиняюще-шокированно. — Настоящий отец, — подмечает Ин-Хо, ухмыляясь уголком губ, и, судя по выражению лица и вибрациям голоса, хвалит Ги-Хуна. Ведёт себя так, будто ничего не случилось. — Объясни мне кое-что, любимый, — плюётся Ги-Хун, оскалившись от подбирающейся к горлу злости. — Что в нашей гостиной делает телевизор? Где ты взял его? — Я его купил, — жёстко отрезает Ин-Хо, и эта фраза колется, причиняя Ги-Хуну щекочущую боль, осевшую где-то в районе трахеи. — Неправда, — не соглашается он, отрицательно качая головой. — У нас нет денег на подобные покупки. У тебя нет. Ин-Хо на него злится тоже. — Ну, не было раньше, а сейчас вот появились! — его голос дрожит от гнева, а руки сжимают обивку кресла, обнажая всю его нервозность. — Какого чёрта ты устраиваешь скандал на ровном месте?! Ги-Хун на этот раз отступать не собирается: — Деньги не могли взяться из ниоткуда! Ты постоянно в долгах и всё продолжаешь занимать, даже не рассчитавшись с теми, у кого уже просил. Почему я должен верить тебе? — Ох, блять, серьёзно? — возмущается мужчина, откидываясь на спинку кресла и прижимая ладонь ко лбу, демонстрируя наигранную усталость. — Почему? Да потому что мы любовники, Ги-Хун! Верь мне хотя бы немного. Разве я когда-то предавал тебя? И он зависает. Зависает, потому что, конечно, не предавал. Потому что влюбил в себя и его, и дочку, которая даже Чон Бэ воспринимала в штыки, ни при каких обстоятельствах не даваясь в руки, несмотря на их многолетнюю дружбу с её отцом. Потому что Ин-Хо хороший, заботливый и ласковый, когда живёт с ними под одной крышей по несколько недель в пару-тройку месяцев. Потому что он умный, усердно занимается в университете и мечтает получить высокооплачиваемую должность в будущем. Потому что его речи сладкие, а у них жизнь без него безвкусная совсем. Ги-Хун вздыхает, позволяя тяжёлым векам опуститься на секунду, и произносит размеренно, чтобы не перейти на ненужный крик, который только спровоцирует бессмысленную ссору: — Если ты украл это, я клянусь, что... Договорить ему не даёт Ин-Хо, внезапно подлетевший к нему и закрывший его рот своей ладонью, тесно прижимая того к стене и не оставляя ни единой возможности двинуться. Глаза Ги-Хуна расширяются в испуге, а сердцебиение бесконтрольно учащается. — О, милый, — начинает Ин-Хо слащаво, расплываясь в пугающей, ненормальной от слова совсем улыбке, — Никогда не угрожай мне. Прошу тебя. Никогда, хорошо? Слышишь же? — его пальцы зарываются в смолянистые волосы и несильно оттягивают их назад, заставляя реагировать на свои слова. Ги-Хун кивает, весь покрываясь мурашками и чувствуя, как его глаза начинает щипать. — Вот так, малыш, отлично. Мне так нравится твоя шея, знаешь? — он утыкается носом куда-то в область ключиц и ведёт им до самого уха, обжигая неровным дыханием. — Будет так жаль, если придётся пожертвовать ею, чтобы ты замолчал. Не хочу так делать, понимаешь? — мужчина целует в оголившееся плечо и трётся щекой о часто вздымающуюся грудь, прижимая к себе за талию двумя руками. — Так люблю тебя... Ги-Хун смотрит в потолок и вздрагивает в немых рыданиях, обнимая Ин-Хо вдруг освободившимися от сильной хватки руками, принимая его нежные "извинения" и оглаживая ладонями выпирающие лопатки. Ему впервые стало настолько страшно рядом с этим человеком, и это подкосило его, потому что так быть не должно, но Ин-Хо снова дарит ему самые крепкие, самые чувственные и необходимые объятия, и Ги-Хун утопает в них, погружаясь в запах родного тела с головой. Он думает, что, вероятно, переборщил со своей напористостью, поэтому Ин-Хо и позволил себе угрозы, — и это совсем не значит, что он плохой, злой или опасный. Просто Ги-Хун сегодня перегнул палку и снова ему не поверил, а конфликты на почве недопонимания — случаются у всех. — Я... не скажу никому, — наконец выдавливает он, улыбаясь сквозь слёзы. — Не стану. — Какой ты у меня чудесный, Ги-Хун, — восхищённо произносит Ин-Хо, и его глаза сверкают по-настоящему влюблённо, когда он выравнивается, чтобы попросить разрешения для примирительного поцелуя. — Бесподобный. И Ги-Хун ему разрешает. Целует в ответ, глотая горечь, с наслаждением отдаётся запретным объятиям, позабыв обо всём на свете, и миллионы мыслей успевает пропустить сквозь себя, пока не хлопает входная дверь и не заходит внутрь, смешно топая ножками, раздражённая Ка Ён, которую безжалостно покусали комары, пока она гуляла во дворе, чтобы сообщить им об этом, недовольно жалуясь и беспомощно хныча. Весь оставшийся вечер они посвящают тому, чтобы отвлечь девочку от неприятного происшествия придуманными на ходу играми, дурачась и танцуя под радио. То самое радио, которого до сегодняшнего дня в их доме тоже не было. То самое, которое Ин-Хо украл.

***

Июль, 2002 год

— Добрый вечер, офицер! — Ин-Хо расплывается в притворно-дружелюбной улыбке и крепче сжимает руль, чувствуя, как ладони становятся влажными от склизкого ощущения страха внутри. Страха перед законом. Впервые. До этого момента, до этого до смешного нелепого стечения обстоятельств, он даже не задумывался о том, что случится, если его вдруг задержат. Поймают с поличным. Найдут улики. Раскроют. Он не думал, что однажды ему придётся столкнуться с хранителем закона вот так — на безлюдной дороге, мокрой от недавно прошедшего дождя, сидя в машине, которую помыл только вчера специально для этой "поездки", крепко сжимая челюсти и руки до побеления костяшек. — Добрый, — без особого энтузиазма отвечают ему, наклоняясь корпусом чуть вперёд. — Я не хочу делать поспешных выводов, но Вы дважды проигнорировали наш сигнал, призывающий остановиться. Могу ли я увидеть Ваши документы? Ин-Хо слегка вскидывает брови и открывает рот, формируя ровную букву "о" своими губами, потому что слова полицейского отрезвляют, а он словно бы спал всё это время, что ехал по ночной трассе совершенно один, слушая приглушённые звуки радио. Он выглядит невинно и мило, и сразу же покорно тянется рукой к бардачку, чтобы достать оттуда права. Мужчина в форме смотрит на него чересчур пристально, не доверяет авансом, а в мыслях уже проводит обыск автомобиля, так похожего на тот, что ищут его коллеги в Сеуле. — Конечно, — запоздало отвечает Ин-Хо и суёт ему несколько бумажек, удостоверяющих его личность, в руки, выдыхая даже слишком спокойно для того, кто облажался. — Простите, просто испугался ваших мигалок. Я ведь часто езжу этой дорогой, и ни разу не происходило ничего подобного. Да и задумался я что-то, офицер, время сейчас такое: одни проблемы, а решений никаких, — он всё забалтывает, улыбаясь беспечно, а у самого вена на лбу напрягается и холодный пот струится по спине несмотря на тёплый летний воздух, так внезапно наполнивший салон. — Честно, не хотел, чтобы так вышло. Глупая ситуация. Полицейский смотрит в ответ нечитаемо, глазами утопая в пестроте и соцветии незамысловатых закорючек, и находит в этом нелепом сочетании букв с цифрами нечто странное. Нечто, за что можно было бы зацепиться. Хван Ин-Хо. — Вы живёте в Чхонджу, — утвердительно произносит офицер, озвучивая очевидный факт, и хмурится недвусмысленно. — Так что же заставило вас покинуть этот город и отправиться в сторону Сеула в столь поздний час? Ин-Хо на это есть что ответить. Правда, есть. Но формулировок в голове крутится много чрезвычайно, а времени на ответ всё меньше — и взгляд полицейского становится всё строже с каждой секундой, проведённой в напряжённой тишине. — У меня там друг живёт, — решает вдруг сказать он, беспечно пожимая своими широкими плечами. — Хотел навестить его. Офицер замечает на пассажирском сидении бесформенные белые ленты, прикрывающие что-то железно-блестящее, и в свете луны ему такая "находка" кажется особенно опасной и дикой, а мужчина напротив — тем самым, кого ему нужно было остановить. Срочно. Поэтому в следующий момент он делает то, что должен: просит остановленного водителя покинуть машину, объявляет об аресте, застёгивает наручники у того за спиной, везёт в участок. Не встречает никаких сопротивлений. Сомневается. Но делает. Потому что что-то там, глубоко внутри, что называют, вероятно, той самой "интуицией", кричит почти бешено и наполняет глаза нездоровым блеском победы. Сладкой, заслуженной, весомой. Вероятно, это поспособствует его карьерному росту. Вероятно, предотвратит возможные преступления в их округе. Вероятно, заставит местных жителей наконец-то спать спокойно. И, одним словом, всем сделает лучше. Ну, точно. Да только вот в участке задержанный отпирается и смеётся, говоря, что весь этот хлам в машине ему не нужен, что это просто быт, и ему давно пора бы разобраться с вещами в своём багажнике, и это единственное, в чём они, полицейские, правы. Ведёт себя спокойно, даже крайне, соглашается на обыск квартиры, всеми действиями своими отчаянно показывая, что он не против, что он разрешает, что скрывать ему нечего. А потом его выпускают. Под залог. Обратно. На волю. Туда, где ходят толпы беззащитных людей, напуганных новостями о страшном маньяке, который орудует в их окрестностях. Туда, где страшно появляться на улице после захода солнца, — и всё по той же причине. Туда, где его, Хван Ин-Хо, знают как "обворожительного, харизматичного и весёлого" юношу. Где он студент юридического факультета, учится на последнем курсе, изучает религию, имеет множественные связи с привлекательными парнями и любит Сон Ги-Хуна. Туда, где он может делать всё, что ему только вздумается.