Плохой человек

Дэчон, февраль 2003 года

В отеле тихо. Тусклый свет качающейся из стороны в сторону лампы — всё, что может предложить этот номер, дешёвый и неубранный, хранящий в себе тайны каждого из гостей, когда-то ночевавших в этих стенах. В воздухе пахнет сыростью, а в углах прорастает не выводимая плесень. Обои оборваны и изрисованы в некоторых местах, а то немногое, к чему действительно можно прикоснуться, непременно скрипит и стонет от гнетущей тоски, норовя вот-вот развалиться. Тут, откровенно, плохо, и находиться не хочется совсем. Но где ему, бедному студенту из Чхонджу, ещё быть в такой-то час? Где ему, бесчестному маньяку, ещё прятаться? Ин-Хо сидит, сгорбившись, на небольшой табуретке в ванной комнате, заслоняя собой проход в спальню, из которого лениво и скудно падает на кафельный пол небогатый свет, разливаясь небольшими еле-тёплыми струйками. Его взгляд тёмный, а руки сцеплены перед собой и уложены на колени, будто у него есть всё время мира, чтобы просто любоваться, наслаждаясь моментом. Особенным, чудовищным, незабываемым. Как он сможет забыть? Каждая жертва въедается в его тело самыми мощными ядами, отравляет, заводит и топит в себе, словно бы в отместку. Поражает разум, овладевает, делая его безумным. Побуждает его продолжать. В холодной ванной, наполовину наполненной водой, лежит юноша — бледный, хрупкий, обмякший. Неживой. Его лицо длинные волосы цвета тёмного шоколада распались на спутанные локоны, тонкие руки покорно лежат у бёдер, ладонями прикрывая их верхнюю часть, покрытую мелкими укусами и точечными синяками. На талии, плечах и ключицах красовались красноватые царапины и заметные ссадины, а колени были нещадно сбиты в кровь. Всё это — красиво до рвоты и затравленных криков о помощи, обречённых быть неуслышанными, восхищает в самом ненормальном и больном смысле. Его работа. И почерк — тоже его. Он проводит сухими, огрубевшими подушечками пальцев по полосующей шею багровой линии, и его мысли мутнеют, погружая в воспоминания. Задушил его, чувствовал, как лихорадочно пульсирует венка на шее вырывающегося парня. Губы трогает усмешка. — Какой ты жалкий теперь, — произносит он в отвращении, крепче сжимая горло. — А был таким славным. Подумать только: ведь прошло всего несколько часов! Рука скользит вниз, к рёбрам, а кулак уже накручивает пару прядей, с силой натягивая их на себя, отчего дёргается покоящаяся на самом краю голова убитого. Если бы он был жив сейчас, то непременно бы почувствовал боль и вскрикнул в попытке отстраниться. Назвал бы психом, покрыл бы проклятиями и разразился бы мольбами о пощаде, осознав свою беспомощность и абсолютный проигрыш. Смотрел он — до того, как утратил эту способность, навсегда сомкнув тяжёлые веки, — на Ин-Хо с ненавистью, со злобой и животным страхом, заставляющим его беспорядочно брыкаться и рыдать отчаянно в охватившей всё тело истерике. А каким дружелюбным он казался Ин-Хо там, в клубе! С каким рвением согласился поехать в этот отель, не веря в свою удачу и явно предвкушая отличный перепихон. Грязный, грязный лгун. Лицемерная тварь. — Я не такой жестокий, как ты думаешь, мой милый, — он склоняет голову вбок и гладит его волосы, рассматривая лицо, не выражающее почти ничего, кроме глубинного спокойствия с отголосками ноющей, не проходящей — и навсегда застывшей в каждой мелкой морщинке — боли. — Сделаю тебя красивым и желанным. Хочешь? И он трогает воду, проверяя температуру в очередной раз, чтобы в следующую секунду утопить в ней бездыханное тело, вдавливая в чугунное дно в порыве внезапной агрессии. Он вцепляется ладонью в макушку, крепко сжимая, и ещё несколько раз ударяет жертву затылком о твёрдую поверхность, создавая бьющиеся с противным звучанием мокрых шлепков волны. Ин-Хо не нравится, что его игнорируют. Ему не нравится, когда на его вопросы не отвечают, когда отводят взгляд и отмалчиваются, потому что это значит одно: люди лгут ему. Люди скрывают от него правду. Люди не уважают его, не ценят, не заботятся о его чувствах. Люди злые, а Ин-Хо... он во всём этом не виноват. Он сам — жертва. И страдает. И жаждет отмщения. — Плохая, плохая игрушка, — мужчина стискивает челюсти, и все мышцы на его шее напрягаются, каменеют буквально. — Утомил меня. Как же ты, сука, меня утомил. Следующие пятнадцать минут он старательно вымывает его волосы, пропуская между пальцев их влажную черноту и массируя с издевательским нажимом кожу под ними. Грязь, пыль и пот с кровью отходят от леденеющего тела, меняя окрас застоявшейся воды. Запах стоит жуткий, но что пугает по-настоящему — его лицо. Такие изящные черты, приятный изгиб губ и мягкая кожа. Натуральная красота. Самый рассвет прекрасной молодости. — Так на него похож, — грустно подмечает Ин-Хо, и его глаза начинают блестеть, покрываясь налётом печальной дымки. До встречи с ним Ин-Хо и не подозревал, что можно раствориться в другом человеке настолько полно, что каждый вдох без него покажется пустым, а каждая секунда порознь - потерянной. Джи-Ун был его первой любовью, его якорем в мире, где Ин-Хо всегда чувствовал себя чужим. — Зачем же ты такой? Как жаль... Несправедливо совсем. Гадкая у тебя судьба, дурная, — продолжает рассуждать убийца полушёпотом, впиваясь пальцами в подбородок жертвы до бугристых вмятин, вертит из стороны в сторону, рассматривая оценивающе и бесстыдно. — Точно плата за твоё милое личико. И действительно, похож ведь. На всех предыдущих парней, пострадавших от его рук, и на всех следующих похож тоже, но главным образом — на того самого, с которого всё началось. Которого Ин-Хо и правда любил когда-то, в далёком начале девяностых годов. Который летом девяносто третьего его чувства растоптал нещадно, бросив Ин-Хо на самом краю пугающей своей чернотой пропасти, не выдержав общественного давления и родительского недовольства. «Прости, Ин-Хо, я хочу быть нормальным. Я был глупым, думал, что могу жить как хочу. Но мой отец...он уже всё решил. Мои родители нашли хорошую девушку. И я женюсь. Через месяц» Каждое слово Джи-Уна било наотмашь, разрушая не просто их отношения – саму суть его существования. Джи-Ун не просто бросил его – он перечеркнул всё, что было между ними. Объявил их любовь ошибкой, чем-то неправильным, от чего нужно "вылечиться". Он его ненавидит остро, фундаментально почти. Питается этим чувством, словно вампир, и другой пищи видеть на своём серебряном подносе не хочет. Сам себя изнутри пожирает, пытаясь утащить в эти горящие ворота как можно больше людей, обречённо надеясь, что это его боль приглушит, передаст другим, избавляя от незаслуженных мук. Ошибочно считает. Напрасно ждёт. Тактика — никудышная, а он — стратег посредственный. Только не объяснить это ему, не достучаться. Барьер прочный выстроен, душа испорчена совсем, разум прогнил и иссох, а чувства давно притупились. И он всё ищет, ищет... То единственное, что могло бы их разжечь по новой, обволакивая полностью и от всего былого защищая надёжнейшей бронёй. Не находит. Страдает, страдает, страдает. Блуждает бесцельно, каждый раз обманываясь. Сидит вот сейчас, расчёсывает прелестные локоны, бережно зачёсывает их назад, чтобы эстетично было, чтобы нравилось ему. Потом складывает на впалом животе руки жертвы, подтягивает ноги выше, сгибая в коленях, и смотрит тягуче, довольствуясь результатом проделанной работы. Хорошо вышло. Модельная фигура, идеальный баланс между мужественностью и женственностью во всём. Прекрасная и омерзительная кукла. Мужчина подносит к лицу старенький тяжёлый полароид, который он выиграл в каком-то академическом конкурсе ещё в средней школе, и щёлкает его единственной кнопкой. Это важно — вовремя запечатлеть момент. Это ценно — иметь коллекцию таких снимков, подтверждающих его превосходство над другими, его власть. Демонстрируя вседозволенность, отмщение и похоть. Ему нравится быть судьёй, вершителем чужих судеб. Потому что это нельзя сравнить ни с чем другим. Красиво, красиво, красиво. Из узкого отверстия фотоаппарата выезжает свежий снимок, ещё не успевший остыть и проявиться. Ин-Хо берёт его в руки и зависает так надолго. Красиво.

***

Сеул, октябрь 2003 года

Ночь поглотила уставший от дневной суеты город, ложась плотным покрывалом на крыши бетонных, сквозящих унылостью домов. Потухли огни фонарных столбов и квартирных окон, больше не слышен гул проезжающих машин и громкий, сумбурно-надоедливый галдёж прогуливающейся меж замусоренных дворов молодёжи. Кругом мирно, спокойно. Даже собаки предпочли излюбленному лаю тихий, наполняющий необходимыми для жизни силами сон. Всё замерло, словно бы готовясь к наступлению утра, и только лишь несильный ветер мягко и мелодично завывает за окном, убаюкивая неспокойные мысли. Ин-Хо не спится, потому что неспокойных мыслей в голове много. У него под боком нелепо сопит Ги-Хун, свернувшись неловким калачиком, и всем своим видом выражает безмятежность. У Ин-Хо сердце бьётся быстрее обычного и появляется неясная сухость во рту, словно бы жажда, но пить ему не хочется. Его мысли дурные, грязные. И чернота его души топит комнату во мраке совсем нездоровом, съедая все звёзды, олицетворяющие сдавившую грудь надежду на лучшее и самый последний в жизни шанс не сглупить, вместе с луной. Ги-Хун лежит к нему спиной, его длинная растянутая футболка задралась до самых лопаток от неспокойного сна. Он беззащитный, красивый и сладкий. У него мягкая кожа, гладкая, и Ин-Хо каждый её участок знает на ощупь. На вкус знает. На запах. Каждый изгиб этого прекрасного тела изучил собственными шершавыми губами. Он все его стоны помнит, болезненные и от возникшей в сплетении двух тел жары тающие, все вздохи сладострастные впитал в себя, подобно губке, и забыть это не получается теперь никак. Ги-Хун его с ума свёл, заклеймил и овладел полноправно, одним лишь взглядом поманив однажды. Рядом с ним сложно. Очень. Хочется Ги-Хуна взять целиком, растерзать и испортить, демонстрируя превосходство и всесильность, забавляясь. Господствуя и под полный свой контроль забирая. Доминируя. Ин-Хо так доминировать над ним хочется, что руки чешутся и зубы скрипят. Хочется показать всю свою власть, полный спектр своих чудовищных возможностей предоставить. Но нельзя. С ним — нельзя. Потому что с ним у Ин-Хо всё по-другому, всё лучше, чем на самом деле есть. Правильнее, несмотря ни на что. Кромешная темнота мешает ему наслаждаться этим видом, не даёт думать о нормальном и хорошем, и он злится совершенно серьёзно, злится на ночь. На прикроватной тумбочке лежит небольшой фонарик, припасённый на экстренный случай, и Ин-Хо незамедлительно хватает его в руки, в ту же секунду включая. На лбу выступает испарина, во рту накапливается жадная слюна. Глаза беспорядочно бегают в разные стороны, и сконцентрироваться на положительном не получается никак. Ин-Хо страшно сорваться. И паника эта всё тело сковывает, погружая в настоящий, терроризирующий душу хаос. Ги-Хун от потоков холодного воздуха, касающегося его голой спины, дёргается — слишком для своего парня внезапно — и просыпается нехотя, издав вымученный и недовольный стон. Осознание приходит медленнее, чем хотелось бы, и он опасливо приподнимается на локтях, оборачиваясь. — Ты что делаешь? — спрашивает он хрипло, а у Ин-Хо весь мир с ног на голову переворачивается, когда он натыкается на его лицо, освещённое ярко-жёлтым свечением фонарика. Невинное такое, откровенное, живое. Любимое лицо. Как он мог? Мужчина глотает тугой ком в горле, моргает единожды, приходя в себя, и произносит спокойно, улыбаясь: — Читаю, — и когда у Ги-Хуна взлетают брови в неподдельном удивлении, добавляет уверенно-быстро, чтобы тот не заметил отсутствия книги в его руках: — К заседанию суда готовлюсь, малыш. Я же хочу его выиграть. Ради нас всех. Ги-Хун выдыхает с облегчением и тоже улыбается, полностью поворачиваясь на другой бок, оказываясь к Ин-Хо лицом. Он ему подозрительным не кажется вообще — скорее, обворожительно-смешным с этими непослушно торчащими в разные стороны волосами, кудрявыми от повышенной влажности и даже при таком плохом освещении блестящими. — Нас? — уточняет Ги-Хун и тянется рукой к Ин-Хо, чтобы влюблённо заправить одну из прядей ему за ухо. — Ну, да, — пожимает плечами Ин-Хо и от этого незамысловатого прикосновения расслабляется, на секунду в блаженстве прикрывая глаза. — Ради тебя, Ка Ён и нашей будущей собаки. И особняка за городом, в котором мы все будем жить однажды. — Однажды? — у Ги-Хуна сердце забилось часто-часто от накатившей нежности, но голос свою непринуждённость сохранил, держась по-мужественному стойко. — Да, однажды, — подтверждает Ин-Хо и подпирает подбородок ладонью, удерживая голову согнутой в локте рукой. — Это то, о чём я мечтаю. У Ги-Хуна внутри сжимается всё и чувство такое, будто все органы подкатили к горлу, собравшись в один напряжённый шар размером с кулак. Вина его грызёт, сердце обливается кровью, а губы... изнывают по недостающей ласке. Такой необходимой, беспримерной и желанной. На которую только один человек в этом мире и способен. — Хочешь завести собаку? — усмехается он, бросая на парня, лежащего перед ним, полный теплоты и искреннего сожаления взгляд. — А ты нет? — Не знаю, — честно отвечает Ги-Хун, и его раскрытая ладонь тянется к фонарику, чтобы прикрыть источник бьющего по ещё не привыкшим глазам света. — С ними сложно? Как они себя ведут? Ин-Хо сверкает глазами и убирает несчастный фонарь в сторону, приближаясь к затаившему дыхание Ги-Хуну: — Я покажу, — и он набрасывается на открытую шею, изображая собачий вой, и делает вид, что вгрызается в неё, желая откусить самую лакомую часть. Ги-Хун от такого дурачества смеётся. — Нееет, — он берёт его лицо в свои руки, останавливая, и смотрит прямо в тёмные бусины горящих в темноте глаз. — Собаки своих хозяев лижут. — А, — Ин-Хо растягивается в нескромной, тривиальной улыбке, и его колено устраивается между ног лежащего под ним Ги-Хуна, заявляя о намерениях, — Я понял. Только нам нужно быть тише. Ты же не хочешь, чтобы Ка Ён проснулась, правда? И он снова опускается к шее, получая смущённый и неуверенный кивок вместо ответа. Ги-Хун под ним прерывисто выдыхает, чувствуя нарастающее возбуждение, и удобнее устраивается на постели, подставляясь под сильные руки. Ин-Хо вдруг понимает, что ему Ги-Хуна себе подчинять не нужно. Силой — не нужно. Он ему и так отдаст всё, что имеет. До последнего вздоха, до касания последнего и слова. Без боя. Без остатка. Всего. Потому что они зависимы друг от друга, ослеплены этой любовью, и так — до самого конца. До вздоха последнего, касания и слова.