Плохой человек

Февраль 2004 года

— Поверить не могу, — Ги-Хун сидел, сложив руки над головой и крепко прижимаясь подбородком к собственной груди, тяжело дыша и мечтая в таком положении задохнуться, чтобы больше ничего не чувствовать. Никогда. — Это, блять, абсурд какой-то... Чон Бэ стоял около плиты, помешивая недавно сваренный в турке кофе, и смотрел на поникшего друга с жалостью, виной и нескрываемой озабоченностью, потому что наблюдать его таким разбитым было равно медленной и мучительной смерти, допустить которую нельзя никак. — Ги-Хун, — вздыхает Чон Бэ и ставит перед ним на стол кружку с дымящимся напитком, призывая обратить на себя внимание и хотя бы попытаться взбодриться. — Всё сложилось так, как должно было. Незачем убиваться. — Серьёзно? — он поднимает голову и смотрит на друга с дурным огнём в глазах, с отражением кипящей на языке ненависти. Пугающе смотрит, отравлено, и говорит также ядовито, с явной насмешкой в дрожащем голосе: — Это всё, что ты можешь сказать мне? Моего парня на пятнадцать лет посадили. За решётку отправили. Реально. Где твоя ебаная поддержка, друг? — Прости, я неправильные слова подобрал, — Чон Бэ поджимает губы и рассеяно оглядывается, опуская плечи, а потом пододвигает одной рукой стоящий в стороне стул и садится ближе к другу, устало закрывшему лицо собственными ладонями в попытке оградиться от всего мира. Он, этот мир, к Ги-Хуну очень несправедлив. — Ты же понимаешь, что это всё — не просто так? Ин-Хо признали виновным. Суд вынес приговор. У них достаточно улик, чтобы доказать его очевидную вину. Это хорошо, Ги-Хун. Хорошо, что он сел сейчас, когда вы с Ка Ён не успели пострадать от его рук. Ги-Хун издаёт звук, похожий одновременно на грубый животный рык и беспомощный, жалкий вой, потому что эти слова даются ему слишком тяжело. Он не готов смириться с тем, что говорит Чон Бэ. Он не готов поверить в правильность приговора, вынесенного судом. Он не согласен, не хочет быть согласным и не будет. Ему так не легче ни разу, но и хуже уже быть просто не может. — Он бы ничего нам не сделал... — тихо произносит Ги-Хун, и его тело дёргается, потому что он плачет. Внезапно для самого себя плачет, а сразу и не замечает этого, вероятно, содрогаясь уже не первую минуту. — Он, блять, никогда бы не посмел тронуть нас. — Мне жаль, — Чон Бэ обвивает плачущего друга своими руками и заставляет того прижаться к себе, позволяя ему быть слабым. Ги-Хуну можно, потому что у него и правда ситуация паршивая. — Но Ин-Хо убийца, и ты бы его всё равно не спас. Не смог бы, как бы того ни хотел. — Почему, Бэ? — Ги-Хун в его руках трясётся неконтролируемо и вжимается сильнее, вспоминая Ин-Хо. — Почему всё вот так? Он ведь ни в чём не виноват... Ни в чём. Это всего лишь грёбанные штрафы за неправильное вождение, это всего лишь... Ошибка. — Виноват, конечно, — не соглашается тот, но звучит крайне спокойно и ненавязчиво, отчего его фразы напоминают необходимую для долгожданного расслабления мантру. Чон Бэ понимает: даже если дело и началось с безобидных штрафов, судили Ин-Хо за похищение. Заседание было долгим, муторным, но никак не подставным. И ему было жаль, что его друг этих простых вещей понять сейчас не в состоянии, — из-за любви. — Я верю в нашу полицию и справедливый суд. Они не могли ошибиться. Ги-Хуну хочется возразить, но все слова упрямо застревают в воспалённом, содранном истерическим воплем горле. Перед глазами всё плывёт, размываясь, и, наверное, думает он, причина тому застилающая взгляд пелена солёных слёз, обжигающих и несправедливо-горьких. Но это быстро проходит, а вот картина зала, наполненного людьми в официальных костюмах, в голову въелась очень хорошо, и так просто его теперь не отпустит. Он видит Ин-Хо, вспоминая невольно спину его, обтянутую серой клетчатой тканью идеально сидящего на нём пиджака. Его напряжённые мышцы замечает, под одеждой играющие, и даже вену на шее, внезапно и так отчётливо набухшую. Пальцы его, медленно в кулак сжимающиеся и возвращающиеся в привычное для себя положение снова и снова, с каждой секундой, проведённой в давящем на психику молчании, всё чаще, влажные, скользкие, и даже на вид холодные. Только глаз разглядеть не может — и это заставляет волноваться его ещё сильнее, потому что вот так он поддержки, к которой так привык, не чувствует совсем, но надеется, что свою собственную передать Ин-Хо может и без явного зрительного контакта, и на расстоянии в невозможных три метра между ними. А вот судья провоцирует подсудимого каждой своей фразой, желая вывести на эмоции даже тогда, когда стадия допросов, казалось бы, давно себя исчерпала и пошли сухие факты, подкреплённые неопровержимыми доказательствами, — чтобы несомненно в чём-то уличить, подлавливая.. Ги-Хуну от этой атмосферы невыносимой противно. Адвокат даже не старается оправдать Ин-Хо, как кажется Ги-Хуну, непрерывно за всем этим волнующим процессом наблюдающим. Единственное, за что тот борется, — возможность сократить срок. Ин-Хо этого мало, и каждое его движение сквозит отвращением к этому человеку и ко всему, что он тут говорит, пытаясь выполнять свою невесёлую работу, утопающую в скучных цифрах, названиях уголовных статей и непрезентабельных фотографиях расчленёнки. Ин-Хо в себе уверен. В себе, своих силах и чудовищной убедительности, которая должна была, на пару с высокой начитанностью и образованностью, дать положительный результат, освобождая его, наконец, от всей этой лжи, нервотрёпки и успевшей наскучить осторожности. И он спорит, со своим же защитником спорит, усложняя процесс принятия судом решения в разы. Он думает: его невозможно разгадать, — и то и дело надменно хмыкает, потешаясь над бессвязной речью мужчины с до безобразия уродливым галстуком, чувствуя себя совершенно расслабленным. А потом приходит в шок, когда слышит решение суда. Безумие. Его признали виновным. Это... Это какая-то шутка. Ни капли не смешная, коварная и абсурдная до злого, придуманная кем-то ненормальным, каким-то психом с отвратительным, больным чувством юмора. Ин-Хо не верит. Сжимает челюсти, тёмным взглядом очерчивая силуэты в официальных, нарочито-деловых костюмах, — и в свой проигрыш не верит. Сдаваться, свою вину признавая, — не собирается. Слишком уж далеко он в этой попытке убежать от себя самого и скрыться в чужом тёплом взгляде зашёл, чтобы сейчас вот так позорно отступить и сознаться. Он не виноват. Нет слов, которыми бы Ги-Хун мог передать всё то, что было испытано им в тот самый момент, когда Ин-Хо подняли на ноги, бесцеремонно уводя за собой. Нет слов, которыми возможно было бы описать тот взгляд, которым тот одарил его на прощание. Ничего нет. И даже голоса. Поэтому рвущиеся наружу "люблю тебя" и "мне так жаль" выходят одними лишь губами, но его понимают. И улыбаются грустно, извиняясь за несдержанное обещание. Ги-Хун его прощает сразу же, а тело, вопреки желанию догнать и эгоистично вырвать из рук закона, не двигается ещё долгих пятнадцать минут, насильно удерживая на месте, таким поломанным, сверженным и затоптанным. — Ты будешь навещать его? — спрашивает Чон Бэ, вырывая друга из воспоминаний. — Не знаю, — отвечает ему Ги-Хун, но оба понимают, что это "не знаю" — всего лишь трусливое и невысказанное "да", которое осело на языке несмываемым налётом. Чон Бэ безрадостно вздыхает, решая отложить свои нравоучения на потом — иначе друг его просто-напросто прогонит, не выдержав лишнего давления. — Я просто не понимаю, что в нём такого особенного, — признаётся он, наклоняя голову ближе к чужому плечу. — Почему ты не можешь отпустить его? — Когда он рядом, я чувствую себя самым красивым человеком на земле, самым обаятельным и желанным, — Ги-Хун закрывает глаза и представляет, что на кухне он сейчас так тесно прижимается именно к Ин-Хо, которого всегда было так мало и недостаточно, а теперь и вовсе не будет, как и шанса на счастливую и размеренную жизнь, о которой они любили разговаривать наедине тихими вечерами, заглядывая в туманное, непроглядное будущее. — Его любовь окрыляет меня, и мне ещё ни с кем не было так хорошо. Мне страшно, что я больше не смогу влюбиться в кого-то. Потому что все они — не Ин-Хо, и никогда им не станут.

***

Март 2004 года

Ги-Хун колеблется несколько минут, прежде чем кивнуть тюремному служащему, с готовностью ступая на твёрдую поверхность бетонного пола. Дверь за ним захлопывается, и он в нерешительности застывает на месте, смотря на тёмную фигуру, очерченную тусклым светом настольной лампы. Время словно бы замедляется, отчего все движения этого нечёткого силуэта выглядят заторможено и нездорово, — Ги-Хун смотрит на него сквозь пелену неясного тумана и не верит тому, что видит. Его Ин-Хо, такой невообразимый и притягательный, сидит перед ним в потрёпанной одежде, в которой обычно работал в гараже, когда машина нуждалась в ремонте, и смотрит на него затравлено из-под недлинной чёлки, сверкая прекрасными в своей непохожести ни на одни другие глазами. — Я так рад, — говорит он негромко, не давая жалкому всхлипу ускользнуть дальше своего горла. — Я так рад, что ты пришёл, Ги-Хун. Ги-Хун встрепенулся, услышав своё имя, и тут же подошёл ближе, присаживаясь на отведённое ему место напротив заключённого. — Разве я мог не прийти? — спрашивает он, неоднозначно хмыкая, и этот вопрос звучит так, словно он и не ожидает услышать на него ответ, словно он сказал это себе, пытаясь разобраться в собственном смятении. Но ему отвечают, расплываясь чем-то вязким от накатившей вдруг нежности: — Я боялся, — с шумом выдыхает Ин-Хо, сжимая свои же пальцы в незамысловатом сплетении правой и левой рук, движения которых ограничены холодным до бездушного металлом, — Что не придёшь. Как вы? Как там Ка Ён? — Она... хорошо, наверное, — мямлит Ги-Хун, чувствуя пронзившую всё его тело дрожь. Он не может видеть Ин-Хо с синяками на лице, с таким побитым, как у бездомной собаки, взглядом, с наручниками на исполосованных запястьях — потому что всё это напоминает ему о том, где они находятся. О том, что Ин-Хо — по мнению полиции, суда и, чёрт возьми, Чон Бэ — преступник, который заслужил здесь быть. — Она... постоянно спрашивает про тебя, говорит, что соскучилась, что хочет ещё раз поиграть с тобой во дворе, хочет, чтобы ты покатал её на спине, как тогда, на Новый год, и чтобы ты наконец сделал для неё эти глупые качели, как и обещал, потому что... Потому что у неё скоро день рождения, и... — Ги-Хун, конечно, замечает, как начинает рыдать, сбиваясь с мысли, но проконтролировать это, остановить себя не может. Ему так плохо. Ему так плохо сидеть с любимым человеком на расстоянии грёбанного метра и даже не иметь возможности коснуться его, потому что они в чёртовой тюрьме, за ними наблюдают и не позволят лишних вольностей, а Ги-Хуну... ему так этого всего хочется. И сдерживать себя от проявления этой недостойной, совершенно жалкой слабости совсем не получается. — Почему ты плачешь? — выдавливает из себя Ин-Хо, звуча при этом крайне тихо и сломлено, и его пальцы дёргаются в безуспешной попытке дотронуться до руки Ги-Хуна. Ему кажется, что ему больше не позволено трогать этого человека, как прежде. Потому что теперь... теперь, когда он приговорён к пятнадцати годам лишения свободы, всё становится в разы сложнее, чем было в самом начале. — Потому что все считают тебя убийцей, — отвечает ему Ги-Хун и вытирает рукавом скатившиеся к подбородку солёные капли. — Не говори так, — просит Ин-Хо со вселенской тоской, жалостью и отчаянием в разбитом голосе, и его нахмуренные брови, если честно, говорят куда больше, чем эти бессмысленные слова, которых и так было сказано до невозможного много. — Ты же знаешь, что я ни в чём не виноват. Меня просто подставили. Видишь же: полиция в ужасе. Они не могут поймать действительно совершившего все эти ужасные преступления человека, но — Боже! — дело ведь им закрыть нужно! — он театрально повышает голос, едва не взмахивая обездвиженными руками, привыкшими иметь свободу, и снова выпускает из лёгких свинцовый воздух. — Я добьюсь своего, слышишь? Я отсюда выйду. Ты только верь мне, Ги-Хун. Верь в меня и не теряй надежды, ладно? И Ги-Хун думает, что верит ему. Конечно, верит. Даже если бы он стал свидетелем того, как Ин-Хо убивает человека, даже если бы увидел, как тот заманивает парней к себе домой, чтобы надругаться над их телами, а потом задушить, как говорилось в документах по его делу, даже если бы он нашёл в его — чёрт возьми — красной машине чей-то труп... Ин-Хо достаточно было бы сказать что-то глупое и несвязное в своё оправдание, выпалить наивное и до невозможного искреннее "я не хотел, чтобы так вышло" или "он сам виноват", чтобы Ги-Хун кивнул ему, дослушав, подошёл ближе и обнял крепче обычного, чтобы утопить свой крик в чужой потёртой джинсовке и действительно его словам поверить, несмотря на все эти очевидные факты, доказательства и улики. Ин-Хо не нужно быть изобретательным, сверхумным или ещё каким-то, чтобы Ги-Хун выбрал его сторону, — ему достаточно просто быть тем Хван Ин-Хо, в которого Ги-Хун влюбился на тесном танцполе в ночном клубе, заботливым и нежным, расспрашивающим о том, хорошо ли ест их дочка и тепло ли одевается сам Ги-Хун, пока его нет рядом с ними. — Ладно, — кивает Ги-Хун, смаргивая с глаз последнюю влагу, и улыбается сквозь сдавившую грудную клетку боль, словно кривится от приступа колики, и сам тянет к Ин-Хо ладонь, незаметно сдавливая вместо обещания. — Ты со всем справишься. Мы со всем справимся. Ин-Хо кивает, поджимая губы, и сжимает пальцы своего парня в ответ, не говоря больше ни слова.