Плохой человек

Июль 2004 года

У них одна ночь. Всего одна. Завтра Ин-Хо уедет на юг страны, чтобы скрыться от полиции, и Ги-Хун его, возможно, больше никогда не увидит. Потому что, если честно, ему хочется, чтобы всё сложилось именно так — чтобы Ин-Хо сумел избежать наказания, суда, чтобы спасся и начал новую жизнь, другую. Вероятно, было бы лучше, если бы он покинул Корею и больше никогда в неё не возвращался, но все границы для него закрыты, потому что, блять, он в ебаном розыске, сбежал прямиком из здания суда через чёртово открытое окно на втором этаже, пользуясь тем, что отвлеклась охрана, и пришёл сюда. К Ги-Хуну. Зная, что его будут искать. Рискуя. Ги-Хун чувствует себя настоящим куском дерьма, потому что он этим фактом польщён. Доволен и обескуражен. И это даже возбуждает — то, насколько Ин-Хо может быть безумным, когда дело касается его любовника. Его главного союзника и бесчестного предателя. Его спасения. Его погибели. Так нельзя, и это, блять, понятно. Но для Ги-Хуна — невозможно. Он хочет быть рядом с этим человеком, обнимать, целовать, упиваться им. Всеми подаренными моментами насладиться, выжав максимум из собственных чувств — безжалостно, нещадно, саморазрушительно. Разделить на двоих всю боль, любую казнь, и каждое препятствие преодолеть, держась за руки мёртвой хваткой. Хочет, чтобы тот рассказал ему о каждой своей жертве — подробно, в деталях, — а следующей сделал его самого, потому что другой смерти для себя он больше не желает. Потому что это наваждение, вражда с собственным "я" и бред полный, но ему так нравится. Так манит. Его ищет вся Южная Корея. Его хотят убить, потому что он этого наказания достоин. Потому что он маньяк. Серийный убийца. Потрошитель и сволочь. Но Ги-Хуну на это плевать, потому что сейчас он здесь, рядом с ним, в одной постели, — и это единственное, о чём получается думать. Ин-Хо говорил ему, говорил тысячи раз: он не виноват. Всё это — чудовищная ошибка, неопытность следователей, настоящая подстава и блядский заговор. Но, если честно, подстава — это когда у тебя всё тело пульсирует от одного лишь жгучего желания ощутить в себе плоть этого маньяка, убийцы и морального урода, потому что это — горячо, опасно и приятно до воплей. Потому что Ин-Хо его касается сладко, любовно, с упоением. Ги-Хун не верит, что эти же руки — такие нежные, бархатистые и тёплые — могли держать стальной хваткой нож, беспощадно и до скурпулёзного точно наносить им смертельные удары и наслаждаться хрипами дрожащих под ним тел, которые становилось холоднее с каждой утекающей сквозь стеклянные безжизненные глаза, лишённые всякого осознания, секундой. Как можно целовать так приторно и страстно губами, которыми дурманил невинных парней, заставляя тех довериться и пойти навстречу своей смерти добровольно, без тени всякого сомнения? Как можно говорить долгожданное "люблю" одному из тысячи, когда до этого расчленил с десяток таких же? Он не может быть тем преступником, за которым уже несколько месяцев охотится полиция. Он не имеет, блять, никакого права на это, потому что так — нельзя. По всем определениям, правилам и законам. — Детка, я хочу начать всё заново, — Ин-Хо шепчет в раскрасневшиеся от поцелуев губы и дышит жарко прямо Ги-Хуну в лицо, хватая пальцами свободной руки за подбородок. — Соглашайся, ну же. Я умру без тебя, понимаешь? Клянусь, что умру. И входит до самого основания, выбивая стоны вперемешку со всхлипами. Да будь он, Хван Ин-Хо, проклят, дважды и трижды, потому что Ги-Хун ему верит. Знает, что неправильно, нельзя и зря, но сделать с собой ничего не может. Потому что любит. Пусть Ин-Хо ублюдок, пусть гад, но он любит тоже. И они оба это знают. — Ты же знаешь, что не могу, — отвечает ему Ги-Хун, двигаясь навстречу бёдрами и до боли закусывая собственную губу, чтобы снова не застонать жалостливо, моля о большем. — Ты знаешь. — Брось, ты же хочешь этого, — настаивает мужчина своим хриплым басом, опаляя кожу. — Меня. Правда, малыш? Скажи это. Ну же. — М-м-м, — Ги-Хун под ним мычит и задыхается от такой запретной и непозволительной близости, запрокидывая голову и обнажая смуглую точёную шею, которую Ин-Хо тут же принимается оголодало усыпать поцелуями. — Нет... — Какой искусный лжец... — Ин-Хо растягивается в надменной ухмылке и проводит языком по одной из свежих отметин, снова прикусывая и оттягивая в своей любимой издевательской манере. — Да? Только я не верю, — толчки выходят рваными, резкими, выбивающими из лёгких весь воздух и заставляющими содрогаться от сладкого удушья. — Скажи, как сильно любишь меня. Как будешь скучать. Ги-Хун ломается, находя себя на самом краю пропасти и мечтая в неё не свалиться вместе с этим чёртовым Змеем, Дьяволом, с его Богом и самой великой Любовью. Самой гадкой, вязкой и желанной, отчаянной и до слёз несправедливой. Господи, ну зачем он пришёл? — Ин-Хо, пожалуйста... — он скулит, позволяя бессильным слезам катиться вниз по щеке. — Не заставляй меня. Просто уезжай. Уезжай и будь в порядке. Я волнуюсь. И я буду скучать, но это ничего не значит. Я останусь здесь, в Сеуле. Без тебя. Уезжай, прошу. И эта ночь — она о прощании. Нелепом, грязном, настоящем. Ин-Хо знает, что Ги-Хун за ним не поедет. Что оставляет его одного. Навсегда. Бороться с собственными страхами, с системой и законом, который он безбожно нарушил. И ему приходится принять это, потому что нет ничего, что бы он мог ему предложить взамен спокойной и размеренной жизни. Ги-Хуну мало безумных погонь, железного привкуса во рту и адреналина, бушующего в крови. Ему нужна стабильность, безопасность. Они не Бонни и Клайд, не Сид и Нэнси. И пусть они друг без друга несчастные и потерянные, но этого недостаточно. Позже, когда их тела остывают, а дыхание выравнивается, Ин-Хо закуривает. Дым от сигареты поднимается к потолку причудливыми спиралями, и Ги-Хун завороженно следит за ними. — Я уеду на юг страны, потому что там обо мне ещё никто не знает. Они будут искать меня здесь. И в ближних районах тоже. Полиция уверена, что я такой же очевидный, как все остальные. Идиоты. Полагаясь на человеческую психологию, они подумают, что я решил вернуться на места своих старых преступлений. Ведь это всем известный факт, не так ли? — его тонкие пальцы обхватывают фильтр сигареты, а голос сквозит одержимостью, помешательством и страхом. Он недвусмысленно дрожит, демонстрируя свою нервозность. Скуластое лицо выглядит напряжённым и до отвратительного притягательным, потому что он красив, красив до ужаса. — Так я выиграю для себя время, — губы Ин-Хо искажаются в улыбке, которую он благосклонно дарит сидящему напротив Ги-Хуну, и пальцы его правой руки разжимаются, чтобы выбросить изуродованный окурок прямо в окно. И в этот момент мурашки бегут у Ги-Хуна по спине. Он понимает, что Ин-Хо впервые говорит о себе так, словно признаёт, что он и есть тот маньяк, словно полиция и суд действительно не ошиблись, словно все его попытки оправдать себя и впрямь были просто попытками, а не истиной, в которую так хотел верить Ги-Хун. В этот момент Ги-Хун видит в нём того самого монстра, о котором кричат все газеты. Того, кто способен убивать хладнокровно и без сожаления. Желчь подкатывает к горлу, и он отчаянно старается не выдать внезапного наваждения, вцепляясь в смятую простынь. Ин-Хо с необъяснимой сосредоточенностью наблюдает за тем, как догорает и тлеет ничтожно-маленькая искра, приближаясь к совсем недавно постриженному газону, и просит: — Пожелай мне удачи. И Ги-Хун желает. От всей души желает, молчаливо притягивая за воротник и целуя в последний раз — терпко, сухо, с привкусом тревоги и металла. Прощаясь. Ин-Хо спрыгивает вслед за докуренной сигаретой и скрывается в ночной тени, ловко пробираясь между соседскими домами. А Ги-Хун обессиленно накрывается одеялом с головой и тихо рыдает, потому что он не знает, что ему теперь делать, как жить, потому что он не уверен больше ни в чём. Он зажимает себе рот ладонью потому, что в соседней комнате спит его дочка, видит, наверное, уже десятый сон и наверняка улыбается, крепче обнимая своего плюшевого зайку. Ги-Хуну теперь обнять некого. Поэтому он скручивается беспомощным калачиком и не смыкает глаз до самого утра, впившись взглядом в одну единственную жалкую точку на стене. Такую же жалкую, как он сам.

***

Некоторое время спустя, июль 2004 года

— Папа, — девочка присаживается на край расправленной кровати, складывая свои миниатюрные ручки на коленках, и заглядывает в лицо лежащего пластом отца, — почему ты грустишь? Ги-Хун усмехается, смотря на неё из-под собственной ладони, которой прикрывает глаза от излишне яркого солнечного света, просачивающегося в комнату сквозь незашторенное окно, и мягко спрашивает: — С чего ты это взяла, милая? Он и правда грустит, если так вообще можно выразиться, после последних новостей, которые неустанно крутили по всем новостным каналам и о чём печаталось без устали в многочисленных статьях с громкими, практически кричащими заголовками. Не прошло и двух недель, а Ин-Хо снова угодил за решётку. У него не вышло сбежать. Он скрывался в горах где-то в районе Тэгу, так и не достигнув своей цели добраться до крайне южных городов, а когда погодные условия и голод заставили его спуститься вниз, к людям, он тут же был замечен и пойман местными властями и передан Сеулу. Ги-Хуну думается, что Ин-Хо, вероятно, ужасно плох в побегах, несмотря на свой безграничный интеллект, и на удивление недальновиден, раз позволил простым физическим потребностям лишить его той свободы, к которой он так отчаянно стремился. Ги-Хун видел его интервью, и смотреть на осунувшееся лицо сильно исхудавшего за эти пару дней скитаний преступника казалось ему таким тяжёлым и жестоким испытанием. Смотреть на несчастного любовника, который так обожал дарить ему свои квадратные улыбки по утрам и целовать в макушку перед сном, ему больно — и да, он из-за всего этого грустит. Но маленькой Ка Ён знать об этом совсем не обязательно. Она смешно дует губки, догадываясь, что от неё что-то скрывают. — Ты всё утро тут лежишь. И даже завтрак мне не предложил. — Прости, — со вздохом произносит Ги-Хун, кажется, наконец-то осознавая пространство и время. — Сегодня твой папа немного не собран. Не бери с меня пример, ладно? — пытается пошутить он, чтобы развеять все детские сомнения и отгородить ни в чём не повинного ребёнка от своих взрослых проблем. — Ничего страшного, — мотает головой девочка, сохраняя во взгляде прежнее сочувствие. — Ты правда не расстроен? — Нет, милая, конечно, нет, — заверяет её Ги-Хун, приподнимаясь на локтях, и тянется к дочке, чтобы потрепать её по румяной пухленькой щёчке. — Просто я не выспался и совсем чуть-чуть устал. Расскажи мне лучше, как у тебя дела. Что там с тем мальчиком из группы? — кажется, отвлечь её от расспросов у Ги-Хуна получается, потому что в ту же секунду комнату наполняет девичий возмущённый писк: — Он самый настоящий дурак! — карикатурно обижается Ка Ён, взмахивая тонкими запястьями, и Ги-Хун делает строгое лицо, чтобы показать ей, как сильно он недоволен тем, какое слово она выбрала, чтобы описать того мальчика, но девочка только отнекивается, настаивая на своём: — Нет-нет-нет, папа, он на самом деле такой. Если он хочет, чтобы я называла его как-то иначе, пускай научится вести себя подобающе. Ги-Хун силится не засмеяться с этой деланной серьёзности и кашляет в кулак, скрывая расплывшиеся в улыбке губы: — И почему же он такой? Почему дураков называют дураками, а преступников — преступниками? — Он постоянно задирает меня! — жалуется Ка Ён, закатывая глаза. — Из-за него все в группе начали надо мной подшучивать и сплетничать за моей спиной. Конечно, я разозлилась. Но, вместо того, чтобы продолжать эти глупые игры, я набралась смелости и всё рассказала Бао-онни, которая обещала поговорить с его родителями. Ги-Хун удивляется тому, что слышит, потому что его дочка никогда не рассказывала ему такие подробности о своём спортивном кружке, в который ходила три раза в неделю вот уже полгода, и ему даже немного обидно, потому что, будь здесь Ин-Хо, она бы, вероятнее всего, поделилась с ним своими переживаниями сразу же, а не спустя долгие месяцы замалчивания несладкой правды. Но Ин-Хо здесь нет, и... И Ги-Хун спешит отогнать от себя эти мысли, отвечая лишь короткое: — А я думал, что этот мальчик нравится тебе. Он готов говорить что угодно — лишь бы снова не возвращаться к образу тёмных каштановых волос, к тёплому, как самый пряный мёд, взгляду и текучим, словно неукротимые потоки высочайших водопадов, прикосновениям родных до боли рук. Лишь бы снова не думать о Хван Ин-Хо. Ка Ён фыркает, складывая руки на груди: — Мне не нравится, когда меня обижают, — говорит она уверенно, отбрасывая непослушные волосы за спину резким взмахом головы, и Ги-Хуну почему-то кажется, что его маленькая Ка Ён, которую он, казалось, ещё вчера боялся держать на руках — настолько та была крохотной и хрупкой, — взрослеет слишком быстро, намереваясь в своей незамысловатой мудрости его обойти. — Разве я не права? Мне показалось, что будет лучше, если я расскажу всё тому, кто сможет как-то наказать его. Я ошиблась? — Что ты! Ты у меня такая умная, малышка. И ты поступила правильно, — он приглаживает торчащие в разные стороны пряди взлохмаченных волос и заправляет парочку из них ей за уши, тепло улыбаясь. — И я горжусь тобой, — добавляет он. Девочка лучезарно улыбается в ответ, начиная болтать обо всём на свете, потому что она, очевидно, по этим разговорам скучала, а у безответственного и эгоистичного взрослого времени на то, чтобы обсудить её бесценное детство, просто не было все эти недели. Его восьмилетняя дочка, которую Ги-Хун всегда считал и, наверное, всегда будет считать ребёнком, несмотря на свой возраст, эту нехитрую истину понимала: нельзя позволять другим обижать себя. А если не можешь защититься сам — попроси об этом других людей, более влиятельных, компетентных и опытных. Ги-Хун смотрит на неё, раскрасневшуюся от смеха и счастливую, и думает: "Ты — мой свет". Осознаёт: затмить этот свет он не позволит ни одной живой душе, насколько бы глубоко та не пробралась в его собственную. Ин-Хо для него — и в самом деле — угроза. Но даже это не идёт ни в какое сравнение с тем, что, ослеплённый своими к чувствами к этому человеку, он может подвергнуть опасности и свой драгоценный свет, затухание которого простить себе будет просто не в силах. — Может быть, хочешь мороженного? — предлагает он, смотря на полное неподдельной внимательности и интереса лицо. — Конечно! — тут же соглашается Ка Ён, соскакивая с кровати, и бежит в коридор, звонко топая босыми ногами по холодной поверхности пола. Ги-Хун неслышно смеётся, поднимаясь с кровати, и открывает шкаф, чтобы переодеться во что-нибудь удобное и в меру симпатичное, подходящее для дневной прогулки до магазина. Он застывает на месте, едва касаясь кончиками пальцев чужой футболки, небрежно свисающей с края второй, если считать сверху, полки, и читает возникшую где-то на подкорке головного мозга мысль, яркую и осознанно-верную: "Мне нужно порвать с Ин-Хо". И он впервые с собой не спорит.