Веер и воротник

Люди в своей самонадеянности считают, что могут предсказать хотя бы собственные поступки. А боги, глядя на них с небес, тем временем смеются и, возможно, бьются об заклад на то, какая соломинка, попав под колесо катящейся с горы телеги, свернет ее с пути. Семейство даосов с горы Ланъя сидело на своей вершине уже четвертое, дай памяти боги девяти небес, правление. Известная всем посторонним история гласила, что здешняя обитель была учреждена "императорским велением ради почитания Дао, преумножения знаний и совершения молений Лао-цзы". Семейное предание дополняло, что, конечно, почитание Дао никому еще не мешало, но вдобавок к тому прапрапрадедушке рода Линь досталась особенно сварливая жена, от которой невозможно было спрятаться даже в кабинете ученого, пришлось перенести свои занятия по изучению устройства Поднебесной на высокий склон горы, а там пошло-поехало, вплоть до учреждения знаменитого Архива. Короче, Лини с Ланъя ничем особенно не отличались от своих достопочтенных просветленных соседей по горной цепи к западу и к югу. Спали на досках, безропотно потребляли рис с овощами, совершенствовали свое тело в сотне упражнений, оттачивали разум, упорядочивая крупицы знаний в списки, и исправно производили на свет потомство, подобное им самим, чтобы отправить его в путь по той же накатанной дороге. Линь Чэнь, сын Линь Фу, был хорошим ребенком. Характер имел послушный, отца положенным образом чтил и в свои десять лет был жаден лишь до знаний, которых в Архиве было достаточно на любой вкус, хоть лопаткой для перемешивания риса ешь. И как-то это дитя забрело на здешний склад с письменными принадлежностями, где разжилось наилучшей бумагой из рисовой соломы и голубого сандала. Сперва Линь Чэнь, конечно, фыркнул: мол, зачем это мне бумага шэнсюань для мастеров каллиграфии мокрой кистью, вот еще баловство. А потом подумал еще раз: а не сделать ли мне из этой бумаги замечательный веер на бамбуковых планках, какого ни у кого нет? Собирал он готовый веер несколько лун. Но едва только тот, мерзавец, высох и лег на стол, как сразу начал возмутительно нашептывать своему владельцу всякое разное. Например, что рано выбирать и наносить на на него надпись, сначала должно не раз и не два перечитать “Дао Дэ Цзин”, а то ошибешься и поступишь как болван легкомысленный, а не потомок совершенномудрой семьи Линь! Шли месяцы. Выбранная с тщанием надпись про текущую воду вдруг взяла и захотела шелковую кисточку на ручку веера, голубую, как струи горной реки. А когда минуло несколько лун, кисточка ясно и определенно потребовала в дополнение к себе новое пао для владельца. Беда не ходит одна: проворочавшись в постели несколько ночей подряд, Линь Чэнь осознал, что пао это должно быть не какое-нибудь там, а сразу по лучшей столичной моде, развевающееся и с рукавами шириной в пару чи, и притом непременно вышитое облачным узором лазурным шелком из Гуандуна. Никогда сын почтенной семьи не носил эдакого баловства, пригодного лишь для щеголей из Цзиньлина, но уже давно жил он жизнью не своей, а негодного веера, и катился по этому склону все ниже и ниже, как неуправляемая повозка с горы. К такому фасону пао нужны были и плечи иные, той ширины, что бывают скорее у мимохожих молодцев из цзянху, день-деньской упражняющихся с мечом, а никак не у добродетельных кабинетных ученых. Но это было дело поправимое, и Линь Чэнь стал ежеутренне вставать за час до рассвета, чтобы исполнить воинский канон на скалистой площадке повыше от любопытных глаз. Однако, пока крепли его мышцы, укреплялся и веер и вовсю уже властвовал: подавай этой дрянной безделице из бумаги и бамбука модное платье, и никак иначе! Стоила такая одежда и вовсе не сообразных для скромного ученого денег, а лишних монет в кошеле Линь Чэня не завелось. Архив Ланъя не бедствовал, но не у отца же было клянчить серебряных лян на эдакое баловство? При одной мысли об этом у него зачесалась спина, словно уже отведала палок за дело. Линь Чэнь почувствовал, что совсем сбит с толку. Это ни в какие ворота не лезло, даже в дворцовые, куда, говорят, три повозки в ряд проходило: если в самом начале веер хотел от него добродетельного постижения Дао, зачем он теперь толкал его к вовсе не добродетельным поступкам? Подлый веер ничего не сказал, но в голову Линь Чэня сами собой полезли мысли о молодцах из вольных братств цзянху, что водят караваны в обход законов и императорских таможенных постов и умеют растворяться между рек и озер как тени. Молодцы эти, стоило попросить, извлекали из своих рек и заводей любой товар, как фокусник на ярмарочной площади достает цыпленка из воздуха. Делать было нечего; видно, слабость и безвольность характера Линь Чэня перед соблазнами веера была предопределена еще в прошлых рождениях. Так что он спустился в деревню у подножия горы Ланъя, заранее разведав имена и лица и имея твердое намерение свести знакомство с нужными людьми. Веер прицепился к его поясу, намекающе похлопывая по бедру всю дорогу, а в харчевне сразу потребовал заказать кувшин хорошего вина и без церемоний подсесть со своей просьбой к самому зверовидному из гостей, косматому и на полголовы выше его самого. – Я хочу заказать у вас товар, – начал Линь Чэнь, прежде выставив вино. – Денег у меня сейчас не слишком много, но я готов недостающее отплатить умениями. Я сведущ в лекарском деле, травах и каллиграфии… – А ты что за хрен с горы? – рыкнул зверовидный, поднял глаза и захохотал: – Ишь, красавчик! Не за то ты предлагаешь сторговаться. И весьма обидно ткнул его пальцем в бок. На поясе у косматого висел добрый цзянь, в брюхе у него уже плескался не первый кувшин вина, а ученикам на горе прославленных знаниями мудрецов всегда толковали, что не должно начинать просьбу об одолжении со ссоры. Линь Чэнь хотел было смолчать, но веер ответил за него: – С какой я горы, ты увидишь, если поднимешь глаза от жбана с вином да выглянешь в окно. А руки держал бы при себе, дядюшка, овец своих щупай! Должно быть, не так было обидно воспитанному юноше получить тычок в бок от дикого разбойника, как разбойнику услышать такое прозвание. Косматый скинул со своего цзяня ножны и пошел на обидчика с ревом, что мальчишке не стоило злить настоящего тигра цзянху. Линь Чэнь же увидел, что прыгает тигр свирепо, но не так быстро, как тренировочный манекен на площадке, когда мастер Чжунь, третий отцов помощник, взводит пружину. Он успел подхватить свой деревянный посох и отбил цзянь, не дав разрубить себя пополам. Стоило возблагодарить богов за удачливость и поскорей уйти, но небеса давно уже не приглядывали за Линь Чэнем. – И только-то? – нагло фыркнул за него веер. Они попрыгали с полпалочки времени, меч против шеста, но не успели пустить друг другу кровь, когда друзья тигра гор наконец-то повисли на плечах у него и у Линь Чэня и заставили их двоих разойтись и выпить за примирение. Тем вечером Линь Чэнь вернулся на гору, к счастью, со всеми руками и ногами, с какими с нее спускался, но пьяным, как армейский десятник, с подбитым глазом, вывихнутым плечом и еще с обещанием, что будет драчливому щенку к зиме городское пао из синего шелка в обмен на четыре связки монет и запас обезболивающего курения на ста горных травах… “эх, и забористое оно у тебя!” Посох он нес на здоровом плече, пока веер ухарски распевал за него песню про бойкую красавицу и монашка. Двери ему открыл сам дядюшка Чжунь. Мудрый, как змея, он не стал праздно тратить время на вопросы пьяному: “Где ты был?” – а одарил хозяйского сына вразумляющей затрещиной и отправил его до утра стоять на коленях во внутренний дворик, ожидая положенного наказания от отца. Тут даже у не знающего приличий веера хватило ума промолчать и не нарываться. Увы, отцовские палки и утреннее похмелье не вбили в Линь Чэня порядочности. С того дня веер забрал над ним воистину неприличную власть и повел невесть куда по кривой дорожке. С годами дело шло все хуже и хуже. Вместо того чтобы сидеть в медитации, беспутный сын семейства Линь отныне регулярно упражнялся с мечом, посохом и луком; книгам о взращивании внутренней киновари на пути к бессмертию он предпочитал вульгарные трактаты о медицине и суетных событиях окрестных государств; и даже не почерк ученого совершенствовал он с кистью в руках, а крутил со злосчастным веером что ни день по сто упражнений для пальцев. Поверх щегольского халата, а он был теперь у него не один, Линь Чэнь и волосы предпочел носить неприлично расплетенными, а не убранными в аккуратную косу, и положенную ему с возрастом шпильку хитро прятал в прическе так, что ничем не отличался от своих новых приятелей – цзянхуских бессовестных воров и лихих молодчиков. Дошло до того, что по окрестностям он обрел дурную славу человека, которого не побьет ни один герой цзянху, которому не откажет ни одна девица и от которого не уйдет к Желтому источнику ни один самый тяжело раненый. А уж с веером он расставался только во сне, и если рыдал по ночам от осознания ужаса своего положения, как то пророчили почтенные родственники, то ловко скрывал это поутру. Только посмеивался себе из-за проклятого бумажного экрана, сверкая непристойной серебряной серьгой в ухе, а на любые поносящие его поведение слова неизменно отвечал: “И только-то?” Отец же его был настолько добр и благостен, что не замечал, как сын живет не свою жизнь и ведет себя недолжно, и дал ему в руки власть над Архивом Ланъя и доступ к казне, обойдя гораздо более достойных кандидатов. Вот к такому человеку и попал в руки потерявший всякую надежду вместе с речью и человеческим обликом Линь Шу. *** Линь Шу был храбрым солдатом императора, почтительным сыном и добрым конфуцианцем, что совсем не шло к клочковатой белой шерсти. Как солдат он пребывал в умонастроении, подобном мыслям гуляки, безжалостно разбуженного в час Кролика (“Убить всех!”); как сын терзался виной за будущее неисполнение отцовского повеления (“Что может сделать для армии Чиянь белая обезьяна?”); а как конфуцианец просто полагал себя искаженным чудовищем, которому нет места в упорядоченном человеческом мире. Устремления эти раздирали бедолагу в разные стороны. Линь Чэнь хотел было ему посочувствовать, но веер вмешался и без всякого стыда ляпнул: – Я думал, у лянских воинов яйца покрепче, а ты, гляжу, совсем раскис! И слов-то таких не должен произносить добродетельный ученый. Но веер на том не остановился, а, когда Линь Шу возмущенно поднял голову, ткнулся ему непочтительно под покрытый белым мехом подбородок, задрал лицо повыше и спросил: – А что, если я скажу, что есть один зверский и ненадежный способ все-таки вернуть тебе нормальный вид? Линь Чэнь как целитель был человеколюбив и сострадателен, а вот веер его был циник и насмешник, острый на язык и безжалостный на слова. Потому он прямо объяснил, что предлагает, и потребовал от Линя-солдата в ответ не запинаться, не частить и не мычать, а перво-наперво воспользоваться данными богами разумом и здраво решить, что тот желает получить и чем для этой цели готов пожертвовать. Где был разум самого Линь Чэня, когда он решил рискнуть, распластать своего несчастного пациента, как боги – черепаху, и вывернуть мехом внутрь, один только веер и знал. Должно быть, в куске рисовой бумаги жила душа демона, жестокая и тщеславная, которая не дрожала, причиняя человеку муку, и не боялась, зная, что успех этого лечения еще у богов на коленях. Линь Шу был удачлив, молод и крепок телом и пережил все, что для него придумал веер. Но какой был в том прок, если, едва поднявшись на ноги, он вознамерился сразу пойти и убиться о дворцовую стену Цзиньлина в честных поисках справедливости. Линь Чэнь, ходивший в то время гордый достигнутым и без стыда за содеянное, чуть веер об него не обломал. – Ты и вправду думаешь, что стоит тебе пасть перед троном с возгласом: “Мерзкие заговорщики обманули Сына Неба!” – как свершится справедливость и все станет по-твоему? Линь Шу, может, так и думал, а вот веер не ставил ни в фынь ни святость императорской власти, ни людскую добродетель. Мысли его о человеческой природе были самые пошлые и циничные, и если учитель Кун-цзы писал, что благородный муж ищет исполнения долга, а низкий человек – выгоды, то веер к тому немедля прибавлял, что благородных мужей в этом мире можно сосчитать по пальцам, а вот выгода – надежные поводья, чтобы править любой повозкой. Поэтому по совету веера Линь Чэнь положил в кошель лишнюю связку монет и отправился к подножию горы к давним знакомцам, чтобы вернуться с опустевшим кошельком, зато с пухлым свертком. В свертке был теплый суконный плащ для Линь Шу. Линь Чэнь надел на него обновку и подвел к большому бронзовому зеркалу, совсем не подходящему к прочей обстановке покоев. Обычно в Архиве довольствовались скромной жизнью, но с щегольскими ухватками веера Линь Чэнь уже не мог обходиться без такой безобразно дорогой вещи. Плащ был не простой, а с богатым меховым воротником, завязывающимся под подбородком шелковой лентой. Если выровнять края этой ленты в точности по длине банта да красиво разложить по халату, получалось не дурно, а очень даже хорошо. Глаза на исхудавшем лице сразу сделались загадочными, скулы красиво подчеркнулись тенями, а изящность ленты потребовала уже не теплого ватного халата, а пао из неотваренного шелка. – Кого ты видишь перед собой? Что это за человек? – спросил веер. Линь Шу открыл было рот, чтобы возмутиться, но воротник пощекотал ему ухо, отчего то порозовело. – Не знаю, – ответил он, жадно разглядывая в зеркале очертания своего нового лица. Линь Чэнь был человеком образованным и знал, что лекарь больному – все равно что строгий отец, но веер вместо него рассмеялся и слегка ущипнул Линь Шу за щеку. Не успел честный солдат вспыхнуть от негодования, как веер еще и добавил: – Тогда познакомимся? Потом веер рассказал, что зовут его нового знакомца Мэй Чансу, и подарил ему шелковую ленту и гребень для отрастающих после лекарского ножа волос. Подарки эти не были приличными ни на какой взгляд, но веер своим бесстыдством сравнялся уже с вершиной Ланъя, и все ему было нипочем. *** Новоназванный Мэй Чансу вырос как молодой бамбук, быстро и прямо. Этот человек не был никем и был всем сразу. Ни конфуцианцем, ни даосом, ни ученым, ни солдатом, ни чиновником, ни бездельником, ни женатым человеком, ни монахом, ни крестьянином, ни торговцем… Мэй Чансу кутался в мех и шелк, играл на флейте, улыбался так, что улыбка не затрагивала глаз, и изредка делал добро, отлично помня долги. Еще он умел сходиться со всеми и никому не быть близким, был терпеливей тигра в засаде, а ум у него был таков, что о него можно было невзначай порезаться, как об острую кромку лаковой бумаги. С таким обыкновением он быстро познакомился и с цзянхускими лихими молодцами, которых ему показал Линь Чэнь, и, не завязав ссоры ни разу, со временем начал ими верховодить. В сторону же лянской столицы он не кидал и взгляда, словно не было такого места. Веер очень его одобрял и часто хвастался, как пляшет с мечом, или звал попить хорошего чаю. Под одной крышей и в одной комнате эти двое спали чаще, чем это бывает у членов одной семьи, а когда Мэй Чансу взялся странствовать по ближнему цзянху ради полезных знакомств и нужных встреч, то Линь Чэнь и вовсе навязался к нему в попутчики, говоря, что за тем нужен глаз да глаз. Веер при тех словах так и мелькал в его руках. Об этой дружбе все говорили без одобрения, но все же вполголоса, потому что никому не хотелось наживать себе во враги ни молодого хозяина Архива Ланъя, ни главу бойцовской гильдии. Вот что за человек был этот Мэй Чансу: он, слабосильный и кутающийся в меха, точно красавица, начал отдавать приказы множеству героев! Несмотря на то, что голоса он не повышал и говорил мягко, про него отчего-то ходили слухи, что человек он совершенно безжалостный. Один глупец в харчевне сказал, что такая власть в этих слабых руках, должно быть, получена большими деньгами, значит, глава Мэй не меньше чем императорский сын, в крайнем случае, племянник. Но тут же закашлялся и мало что насмерть не подавился. Пушинку, наверное, какую-то вдохнул. Или волосок с мехового воротника. Однако не то заботило Мэй Чансу. Пока про него говорили в харчевнях нелепицы, он сидел в хорошо протопленных покоях Линь Чэня всего в трех халатах, скинув верхний плащ на руки слуге, и сетовал. Сетование это было того свойства, что позволяет себе балованное дитя при родителях, но Линь Чэню было все равно. Первое правило их бесед наедине говорило, что Мэй Чансу вправе ныть, а он сам вправе щелкать Мэй Чансу по носу веером, если это нытье становится слишком раздражающим. Специально для воротника было добавлено второе правило: Мэй Чансу не имеет право на это дуться и таить на будущее мелкую месть, в чем он был весьма искусен. Но сейчас мех вместе с плащом унесли почистить, и лишенный его указаний глава Мэй мог только обиженно краснеть и бурчать. – Люди – идиоты, – жаловался он, кутаясь в новенький шарф из белого шелка. – А я первый идиот из всех, потому что добросердечно берусь решать их тревоги. Градоначальник Ланьчжоу… – Откуда это у тебя? – спросил Линь Чэнь, бесцеремонно поддевая веером край шарфа. – Украл! – сказал Мэй Чансу и грубо захохотал, отчего стало ясно, что вытребовал эту тряпку именно воротник. – Что за дурной вопрос? Вопрос был отнюдь не дурен. Шелк был точно той выделки и цвета, как у белых полотнищ, посылаемых императором своим провинившимся подданным, и звались эти полотнища, как и служащий той же цели яд, “белой радостью”. А если мудрецы сами желали высказать государю свое неповиновение, то носили такой шелк на шее: мол, смерть приму, но от своего не отступлюсь. – Ты впустую стараешься, в здешней глуши никто твоего намека не поймет, – сказал Линь Чэнь. – Ученые мужи в Ланьчжоу еще “Ши Цзин” по стихам разбирают. А если ты собрался помирать, оставь эти глупости: я тебя за уши из журавлиной колесницы выдерну. – Я должен выглядеть соответствующе своему положению и цели, – сказал Мэй Чансу важно, однако полыхая не скрытыми воротником ушами. Врать и не краснеть сам по себе он так и не научился – к чему, раз подлый воротник столько для этого трудится? Линь Чэнь с намеком похлопал веером по ладони. – Ладно! – признался Мэй Чансу, бегая глазами. – Градоначальник Ланьчжоу желает упрочить со мною связи и выдать за меня свою дочь. Девица воодушевлена. Никакие слова и намеки не помогают, и я не знаю, что с этим делать. Веер Линь Чэня был ветреным распутником, и ни женская, ни мужская любовь никогда не создавали для него препон. Но Мэй Чансу до того, как надел свой меховой плащ, был честным столичным юношей, еще и со свахами не говорившим, и воротник его был таким же – искусным в интригах, однако наивным в делах, которые знает каждый простец. Честный малый Линь Чэнь полагал, что врать в глаза другу, желающему тебе помочь, – дело глупое и не достойное такого ученого господина, как Мэй Чансу. Но пока воротник, хитрый, точно тысячелетняя лиса, проветривался в руках слуги, его владелец продолжал неумело юлить и правды открыть не решался. Тогда Линь Чэнь закатил глаза и предоставил вести расспрос своему вееру. – Благородная девица, – сказал веер, причмокнул и пошло ухмыльнулся. – С подрисованными цветом цин бровями, золочеными ногтями на руках и ногах, нефритовыми серьгами и духами с ароматами алоэ и гвоздики, да? Уж градоначальник Мао не бедствует и, верно, не отказывает в украшениях единственной доченьке! У тебя хороший вкус, друг мой. Мэй Чансу вспыхнул от негодования такой бесцеремонностью, но веер не намеревался давать ему спуску. – Откуда я это знаю? От нас до Ланьчжоу голубю по прямой час лететь, это вам не Южная Чу. Хорош я был бы мастер Архива, не зная таких подробности о наших ближайших соседях! Так лотос или алоэ? Алоэ в столицах нынче в моде, докатилось ли и до нашей глуши? – А меня зачем расспрашиваешь? Я-то не мастер Архива. – А про воодушевление девицы тебе откуда известно – птичка напела? Бьюсь об заклад, ты сидел к ней ближе, чем ко мне сейчас, и строгого батюшки рядом не было. Его друг не дал ответа, а стал теребить в пальцах край рукава. Линь Чэнь был человеком понятливым и грубым, поэтому так и сказал: – Да она к тебе в спальню пришла, не иначе! Если бы ты не мял с ней постель, то не смутился бы теперь. Чансу не сказал ни да, ни нет, но замахал руками и стал жаловаться сразу на духоту и холод и потребовал обратно свой плащ. Потому Линь Чэнь сдержал свое лекарское любопытство и не стал спрашивать, хорошо ли пест поработал в ступке и не испытал ли его переломанный прежде друг стеснений со здоровьем. Воротник таков: ты ему одно слово про дело, а он тебе – десять в ответ и только голову заморочит. Вместо того Линь Чэнь важно сказал: – Градоначальник своего добился: скомпрометировал тебя, чтобы ты поступил как честный человек после ночи, в которой ничего честного не было. Это свяжет тебя обязательствами в городе, в котором ты обосновался. Будь ты важный чиновник, мог бы и возмутиться, но никакой цзянхуский глава на твоем месте не стал бы медлить: тесть на хорошем посту – к прибытку. Вот ты подумай, как обернуть это в свою пользу. Например, приедешь ты в Цзиньлин из провинции, в простом халате, с женой в шелках не по моде и выводком детей, кто тебя такого узнает? Воротник свое дело уже делал и невозмутимости Мэй Чансу прибавил, но щеки у того все же покраснели. От горячего чая, от чего же еще! Линь Чэнь любопытства своего не показывал, но имел его в избытке, а считать до девяти умел лучше прочих. Вскоре, когда зацвели абрикосы, он пригласил все еще неженатого Мэй Чансу в сад полюбоваться белыми цветами с бордовой серединкой и там заметил, что к белому меху хороша лента для волос цвета крови, к той подходит заколка из белого нефрита, а особо чистый нефрит привозят торговцы, ведущие мену с варварами Дунъина, так что не составит ли дорогой друг ему компанию в путешествии? При том Линь Чэнь пожимал ему локоть так настойчиво, что невозможно было не понять намек. Сначала Мэй Чансу, а пуще того – его воротник, воспротивился долгой поездке. – Еще что выдумал! У меня дела, союз Цзянцзо присмотра требует, караван из Северной Янь на подходе, одно интересное письмо из Цзиньлина, еще переговоры с главой Жэнь, переписка с почтенным Су из Долины Яо-вана, да и градоначальник Мао в будущем месяце зовет на пир… Тут он замолк, видно, ощутив беспокойство в душе, одернул плащ поудобнее – и согласился. *** В путь пустились сообразно удобству (Линь Чэнь – верхом, Мэй Чансу – в повозке с мягкими подушками) и до побережья ехали с приятностью. Веер не слишком жаловал ни сырость – чтобы не намокнуть, ни жару – чтобы не перетрудиться, обмахивая хозяина. Тут же он развлекался как мог: ехал небыстро, бесстыдно подвязывал рукава до локтя, распевал срамные песни на два голоса с возницей, пил вино, читал вслух стихи пролетающим голубям, дошел до взаимных проклятий с каким-то бродячим монахом, торгуясь с ним за амулет ценой в пару фыней, и успел сводить в приречные заросли юную дочь паромщика якобы в поисках целебных пиявок, пока они все ждали перевоза. Попадись им по дороге лихие люди, досталось бы и им, но боги хранили разбойничков от этой встречи. Пару раз Мэй Чансу пытался его одергивать, еще не поняв, что на веер, желающий нанести добро, причинить справедливость и увеличить число чудесного в мире, нет никакой управы по велению самих богов. Потом Чансу смирился и только с задумчивым лицом кутался в меха: должно быть, вдохновенно строил козни в компании с воротником. Вечерами по указке веера Линь Чэнь учил Мэй Чансу правильному поведению в дороге своими охальными рассказами, точными иглами и умелыми пальцами. Тот смеялся и шипел сквозь зубы попеременно. Смех веер одобрял, а едва больной пытался жаловаться на жестокость лекаря или грубость его речей, Линь Чэнь громко и обидно хохотал. В остром словце что с воротником, что без него, тот был ему не соперник, но мягкий воротник был коварен и любил пролезать в душу такими путями, какими малая шерстинка втыкается под кожу. Линь Чэнь чуть чаем не подавился, когда услыхал от Мэй Чансу, которого только что всего измял и изломал: – Руки у тебя ласковые. – Я весь ласковый, – только и смог отрезать Линь Чэнь на эту неприкрытую лесть. А все же утром, перетряхивая плащ, прежде чем подать его Мэй Чансу, он тайно проверил, не завелась ли в воротнике ядовитая моль из Фуцзяни. Веер, даром что красовался даосской мудростью, на даосский принцип недеяния фыркал через плечо, а весенних картинок знал столько, словно его бумага с самого создания лежала между страницами желтых книг. Потому в дороге он тут же взялся ерзать у Линь Чэня на поясе и подталкивать под ребра, намекая, что неплохо было бы сесть бок о бок с Чансу в тесную повозку, где и руку можно положить на колено, и прижаться поближе. Но Линь Чэнь знал свойства и вещей, и людей. У его веера были жесткие бамбуковые ребра, зато воротник был шелковист и мягок. Разумный человек понимает, что клок ваты ни придавить, ни раскатать, а вот ветер легко его унесет. Рано или поздно ливень должен был загнать их двоих под один полог, а нетерпение – изглодать Мэй Чансу до самого нутра. Дух противоречия в его натуре был силен. В дождь и здоровому невесело, а у больного ноют даже те кости, каких вовсе нет. Линь Чэнь разоблачил Мэй Чансу до исподнего, разобрал его в очередной раз по косточкам и немного защекотал, чтобы тот не вздумал строить из себя страдальца. Тот продышался и сказал: – Много диковин в наших краях, и еще больше мы увидим в чужих, но одну я не возьму в толк: ты ведь бросил все дела, чтобы спасать меня от последствий моей же глупости. Веер удовлетворенно захихикал. Чансу был гений, но порой и вовсе дурак, а кто не понимает, как это может быть одновременно, тому и простейший хлопок одной ладонью не под силу! – Ты сам признаешься, что глуп. Говори дальше. – Ты не хочешь, чтобы я женился на дочке градоначальника? С чего бы? – Это ты не хочешь, – сказал Линь Чэнь и принялся пропускать сложенный веер меж пальцев. – Ну не хочу. И что с того? Нежеланная жена не камень на шее, а я не упал в реку, чтобы, все бросив, спешить ко мне на помощь. – Так женись. Я еще и попляшу на твоей свадьбе. Воротник на плаще у двери обиженно обмяк, а лицо у Мэй Чансу сделалось недоумевающее, и тогда Линь Чэнь рассмеялся и сказал ему: – Я вольный человек цзянху и живу как хочу. И подарки делаю кому какие сам пожелаю. Нынче хочу подарить тебе немного беспечности на горячих Травяных источниках за морем. На это время ты будешь мой. Мэй Чансу задышал открытым ртом и сказал такое удивительное, отчего у Линь Чэня веер чуть сам собой не развернулся, а прочее точно воспряло: – Если я твой, что же ты не берешь? Линь Чэнь ответил: – Я, может, и свой среди цзянхуской братии, но того, что мне не предложено добром, не беру силой. Тут и дурак понял бы, что делать. Губы у Мэй Чансу оказались холодными, дыхание пахло настойкой от кашля, а свою прежнюю недогадливость он искупал избытком рвения. Когда Линь Чэню наконец было позволено вдохнуть от поцелуев, он усмехнулся и сказал: – И только-то? До утра они мало разговаривали. *** После долгого путешествия к стране Дунъин и неспешного отдыха на горячих источниках Мэй Чансу вернулся к своим братьям в Ланьчжоу поздоровевшим, задумчивым и обзаведшимся привычкой постоянно кутать шею в шелковый шарф. Привычка эта была вовсе не дурна: кожа у него была такая нежная и белая, что, как ни капризничал вредный воротник, на ней появлялись все новые отметины губ и пальцев. Веер довольно потрескивал: хорош. Но кто там пятнал по ночам белую шею главы Цзянцзо вместе с репутацией, добрых горожан волновало мало. А вот то, что покидал он город холостым и необещанным молодым господином, лакомым кусочком для свах, а вернулся – с ребенком!.. Сороки ли разнесли сплетню по базарам, торговцы ли с караваном принесли новость, ветер от веера поднял ли пыль – но всем стало ясно, что ребенок, названный Фэйлю, под рукой у Мэй Чансу не просто так. Дитя от влюбленной барышни, говорили одни: бедняжка не дождалась лихого главу Мэй с войны и в горе зачахла. Нет, спорили другие, это единокровный ребенок его дяди, украденный разбойниками во младенчестве и увезенный за море, потому и говорить толком не умеет. Нет, куда там, мальчишка вовсе даже знатный принц, которому отрезали язык, чтобы не мог ничего произнести и назвать имени родителей! Да нет же, это маленький монах из обители горных отшельников, истребленной нечестивыми варварами, потому несет обет молчания до совершеннолетия, когда и раскроет своему благодетелю тайну клада из тысячи тысяч нефритовых статуэток будды и мешка семян персиков бессмертия! Монашек, точно, он уже во младенчестве умеет исполнять всякие невиданные каноны, это двоюродный племянник бабушки нашего конюха сам с верхушки айвового дерева через забор видел! Еще немного, и родословную Фэйлю возвели бы прямиком к Царю Обезьян, хоть хвоста у мальчика определенно не было. Сходились все почему-то в одном: ценного мальчишку хитроумный глава Цзянцзо из рук не выпустит, а непременно проведет его под своим рукавом, представит табличкам предков и тем сделает своим сыном и наследником всех богатств, которые накопила гильдия. Ай, бедная будущая супруга главы! Полных тупиц, так и не понявших, при чем тут к супруге главы мешок персиков, отводили в сторону и так жалостно расписывали судьбу несчастной, над сыновьями которой будет старшим загадочное дитя, что слезы растрогавшихся, по слухам, образовали уже небольшой пруд, где завелась дюжина морских окуней и одна черепаха. Веер, вроде бы созданный из чистой доброй бумаги и впитавший почтение к истине в стенах Архива, аж трепетал от восторга, выслушивая всю эту чушь. Ах, Архив, хранилище беспристрастных знаний, разве он давал когда-нибудь столько дивных возможностей повеселиться? Подгоняемые веером, слухи долетели и до окон градоначальника Мао. Тому стало не до смеха, когда любимая доченька пообещала отцу, что скорее подожжет дом, но в брак с господином Мэй на такое поношение не пойдет. Жалобы девицы проели мозг под чиновничьей шапкой и сделали отцовское сердце мягким как воск, потому градоначальник не нашел ничего умнее, чем попытаться просто убрать помеху с пути нужного брака и выкрасть дитя раздора. Вот только коварный глава Мэй, науськиваемый своим волшебным воротником, загодя то ли приставил к ребенку две дюжины свирепых бойцов в черном, не отходивших от него ни на шаг, то ли повязал мальчишке на шею заговоренный платок с именами демонов, купленный за большие деньги у горного отшельника. Стоило протянуть к зловредному дитяти руки – и точно ураган разбросал слуг градоначальника по округе, избитых и покалеченных. Линь Чэнь пересказывал Мэй Чансу эти истории, булькая от смеха, как чайник на жаровне. – Демоны, да? Если в свои восемь лет малыш Фэйлю отлупил троих взрослых мужчин, пусть и увальней из числа слуг господского дома, он точно вырастет непобедимым воином и однажды одолеет меня самого! Ай, уже боюсь. Чансу полулежал у него на груди, и Линь Чэнь заботливо обмахивал его веером, а язык его работал еще быстрее, чем веер: – …и девица Мао сказала: “Если вы, батюшка, желаете меня отдать этому вероломцу, этому чудовищу, напавшему со спины, то я лучше утоплюсь, и пусть Янцзы поглотит меня, несчастную!” – Линь Чэнь!.. – Гм-м? – он склонился пониже. В жаркий день на исходе лета Мэй Чансу разгорячился настолько, что на цунь приспустил шарф, и на белом горле виднелась испарина. Веер затрепетал у самой кожи, легкий, как бабочка, и наглый, как ворон, который, как известно, сожрет со стола все, дай ему только волю. – Тебе забавно, верю, но репутацию барышни пощади? Линь Чэнь фыркнул. – Она твою щадила, когда затащила в постель? Я, знаешь ли, ужасно ревнив. Мэй Чансу сделал лицо возвышенное и благообразное, обычно говорящее опытному взгляду, насколько этому человеку стыдно за свои промахи, а неопытному – что тот, наверное, десять лет подряд молился в уединении. – Боги уберегли от последствий, – сказал он. Боги! Вот паршивец! Если бы бойкая барышня еще и понесла от случайной встречи, это Линь Чэню пришлось бы постараться, чтобы хитрому лису и рисовый колобок съесть, и в ловушку не попасть. Отдавать своего Чансу всяким ловкачам и пройдохам местного разлива он не собирался. Однако сейчас сказал только: – Хватит с тебя ребенка, которого принес тебе я. – Справедливости ради, Фэйлю ни мне, ни тебе не сын... – Ты сам себе не ты, господин Мэй! – хохотнул Линь Чэнь и несильно ткнул его сложенным веером. – Говорят, когда в прошлой жизни не хватало добродетелей, в этой не будет сыновей. С прошлыми добродетелями у тебя все в порядке, но нельзя винить богов в том, что ты их запутал. Мэй Чансу, гладкий и скользкий, как мех на его воротнике, вывернулся, напомнив, что уж кто тут путаник и обманщик: поехал на воды, а вернулся с ребенком, соблазнял дунъинским нефритом, а соблазнил объятиями. Линь Чэнь рассмеялся ему на ухо: “Не разделив со мной сегодня ложа, ты уже просишь дорогих подарков?” А веер болтался на поясе, ни в чем путаться не собирался, отражал бесконечность облаков и, если что знал о будущем, не говорил. *** Линь Чэнь пусть и был ветреным, но ни в забывчивости, ни в скупости к своим милым его никто не упрекал – потому в один из дней рождения Мэй Чансу вложил тому в руку шелковый мешочек. Внутри лежали лента для волос и резная заколка со шпилькой из нефрита, обе белые, как бараний жир. – Снова тратишь казну Архива на подарки полюбовникам? – тут же спросил Чансу. Очевидно, тому воротник подсказывал на ухо всякие ехидства, когда проще было промолчать. Линь Чэнь обнял его, снимая плащ, и вместе с плащом отправил зловредный мех подальше в угол. – Не золото же с жемчугом тебе дарить! Мэй Чансу был ни ученый, ни разбойник, ни землепашец, ни купец, ни чиновник, ни отшельник, и вдобавок ничей сын. Ему было дозволено разве что на ноготь больше роскоши, чем та, какой себя украшала просто зажиточная деревенщина. Но чтобы хитроумный глава Цзянцзо, самый прославленный к северу от Янцзы, да не вывернулся? Среди того, что натащили к его ногам преданные молодчики, были и плащи, вышитые сплошь тонкой синей нитью по синему, и халаты из серого неотваренного шелка-сырца, гладкие, но подороже златотканой парчи, и штуки ровного полотна, пригодные на пояс-дай без единого шва в несколько чи длиной, и любая пушнина на воротники. Отчего бы не увенчать это заколкой из неразъемного куска нефрита? – Ну-ка покажи, подходит ли тебе? Мэй Чансу примерил заколку, и та подошла, даже слишком. Гладко убранные волосы необъяснимым образом дали глазам новый прищур, выпятили подбородок. Две милые пряди от висков оказались спрятаны в общий пучок, и это сделало скулы резче, а улыбку – тоньше. Таким он был хорош даже и для дворца. Линь Чэнь так честно и сказал, и тут же обозвал его красавицей Си Ши и предложил узнать, что там творится с рыбами в пруду, а если они не утонули, то надо бы поискать лягушку в обмороке. Мэй Чансу хорошо подумал над его словами и драгоценную заколку убрал обратно в мешочек, а сам с простой прической и простым лицом пошел с Линь Чэнем пить чай в любимую беседку. Но про дворец они не зря заговорили. В этот день, слово за слово, и родился на свет гений-цилинь. Мэй Чансу, хитроумный выкормыш цзянху, все эти годы вроде бы и не глядел в сторону лянской столицы, однако ни одна важная весть оттуда его не миновала. Его воротник был жаден до новостей, как обжора до еды – да не всякой, а самой особенной. Ему приносили истории из Цзиньлина и аптекари, и портовые грузчики, и держатели трактиров, и младшие писцы приказов, и ивовые барышни, и разносчики сладкой воды – а он складывал тайны обладателей важных титулов и чиновничьих шапок себе в бездонный карман про запас. …А толку-то! Никто в столице не будет слушать голос еще одного мудреца из дальних уездов. Как известно, даже Цзян Тайгун пригодился при дворе чжоуского вана лишь к старости и по счастливому случаю. А уж самому Мэй Чансу сидеть в Ланьчжоу и добропорядочно удить рыбку в пруду можно было вплоть до вознесения на небеса. “Добродетель за закрытыми ставнями остается никому не известной, – сказал веер, – а на диковинку падки все, от зевак на площади до знати во дворцах; так сделай себя диковинкой!” Любой императорский двор – все тот же клубок змей в священном желтом шелке. Северная Янь, Великая Лян, Южная Чу: камешки на доске для игры в вэйци лежат по-разному, но доска неизменна. Отчего бы для начала не прославиться там, где ставки для тебя не высоки? Потому они с Мэй Чансу вдвоем хорошенько подумали, кинули взгляд на запад и на восток, достали кое-что из кладовых Архива – и остановили свой взгляд на Северной Янь, где четвертый принц мерялся войсками с седьмым, второй истратил половину своего состояния на подкуп сановников, третий спутался с колдунами-даосами, а шестой происходил из захудалого рода и был во дворце своего отца для ровного счета. Обычное дело для Поднебесной! Этот-то шестой принц, получив подсказку через третьи руки, и приехал в Архив Ланъя просить совета. Где ему был присоветован в помощь таящийся гений, скрывающийся цилинь. А сколько полезных сведений о Северной Янь Линь Чэнь вывалил этому цилиню в подол в качестве приданого – о том вообще знать никому не стоило. Веер, радостно треща ребрами и хлопая экраном, сумел устами Линь Чэня подсказать еще кое-что полезное. Цилинь ведь сам по себе – соединение необычного, но не смешного. Поэтому вызваться в ученые советники должен холеный красавец без признаков мудрости на лице, что приходят с годами – добропорядочной бородки с усами. Поэтому охранять его прилюдно станут не крепкие молодцы, а один ребенок – к счастью, подросший Фэйлю стал немногословен и силен, как настоящий демон. Поэтому этот советник придет из просторов цзянху и в них же растворится, получив оговоренную плату, а не станет искать выгоды при яньском дворе, как сделал бы любой, сумевший услужить наследному принцу. Ну и получить свой пост этот принц должен будет на редкость мирно – цилинь все-таки ему благоволит, не черепаха кровожадная! Веер Линь Чэня, будто он служил не господину Архива, а ярмарочному плясуну, который с его помощью держит равновесие на канате, всегда был за любые забавы, парадоксы и нарушение установленного порядка вещей. “Весело будет”, – засмеялся он, хлопнув Мэй Чансу по плечу и пожелав ему удачи. До Лунчэна, столицы Северной Янь, путь был неблизкий, через перевалы, но Линь Чэнь не сомневался: молодчики Союза приглядывали за своим главой из-за каждого куста в горах и с каждой крыши в городе. Эти люди были были преданы Мэй Чансу настолько, что и спальный халат с чайником бы ему в зубах приносили, возникни в том нужда. Военная дисциплина, смилуйся над ними всеми Гуаньинь. Веер Линь Чэня подобные вещи не одобрял, считая, что каждый должен торить свой путь на небеса или в ад осознанно, а не по приказу. Вот Чансу уже половину пути до небес прошел и маршировал себе дальше. А что с ним поделать? Из Северной Янь он вернулся нескоро: вымотанный, исхудавший, как медведь по весне, но с самодовольным прищуром во взгляде. И объявил, что не пройдет и луны – шестого яньского принца объявят наследным. Кто молодец? Он молодец, краса и гордость Поднебесной! Веер считал бессмысленной пылью над дорогой и лесть, и похвалу. Линь Чэнь взял Мэй Чансу обеими руками за плечи, хорошенько повертел туда-сюда и сказал: – Цилинь! Воистину. Сам сине-зеленый от усталости, а на лбу скоро рог вырастет от мудрых раздумий. И дышишь, как запаленная лошадь. Мэй Чансу, конечно, пофыркал в воротник. Мол, не дождаться от тебя хвалы моим несравненным талантам, одни упреки: ворчишь, как старая супруга, которая встречает мужа после ночи возлияний. Супруга, значит? Почтенная Мэй-фужэнь? Линь Чэнь положил ладонь этому наглецу на затылок, крепко поцеловал и сказал: – В твоих талантах я не сомневался. Не то что в твоем слабом теле. И он затворил плотнее двери, чтобы вполне оценить, на что это тело способно. *** Ценить, ценить надо было такого возлюбленного, как Линь Чэнь! Не всякому подобная милость небес достается. А ветреный Мэй Чансу вместо того, ничуть не стыдясь, приказал разыскать себе в цзянху одного симпатичного юнца из знатных, которому уже оказывал прежде знаки внимания, приглашал к себе и принимал от него цветы. Теперь он и вовсе вознамерился к тому переехать, а Линь Чэня тем временем отослать от себя подальше, и не куда-нибудь, а в Южную Чу. Понятно, что когда юный бездельник заявился прямо к нему в Ланьчжоу, Линь Чэнь имел на это сто и одно возражение. Веер трепетал у него в руках от возмущения, и только чудом этим веером гению-цилиню не прилетело. – Куда ты лезешь к своему главному врагу прямо в зубы? Знаешь ведь, что у него за нрав. Один раз отец твоего Сяо Цзинжуя уже убил тебя. Побил бы упрямца веером, а толку! Потому что ты Мэй Чансу слово – а он тебе два. И что у него в Цзиньлине шпионов, как рыбы в реке, и что под кровом родного дома даже птицы не боятся лисы, и что черепаха под своим панцирем всего беззащитнее, и еще много глупых сравнений с животными, растениями и минералами, которые все сводились к одному: “Как я решил, так и сделаю!” Линь Чэнь не стал спорить с одержимым. Лишь надавал в дорогу лечебных советов вместе с драгоценными снадобьями и мимолетно пожалел глупого сына двух семейств. После отъезда Мэй Чансу ему сделалось скучно. Линь Чэнь посмотрелся в бронзовое зеркало, с удовлетворением отметил свое прекрасное лицо и стать и решил, что этакой красоте не дело пропадать в горах. Пусть на него добрые люди полюбуются. Да хоть бы и в Южной Чу. Учитель Дао был для Линь Чэня самой простой маской. Носить белое, не пачкаясь в грязи, он еще с юности умел, цитата из “Дао Дэ Цзин” на веере сияла подновленной тушью, оставалось вытащить из сокровищницы пригоршню амулетов на пояс и завернуть меч в шелк наподобие жезла (редко, ой редко встречал Линь Чэнь в пути кого-то достойного, чтобы ради него доставать из ножен добрый цзянь, а поучить нерадивых ударом по голове можно и не убирая шелка). С горы Ланъя выехал мастер Архива – а в столицу Южной Чу прибыл уже почтенный учитель Чэнь, последователь благого Пустоглазого Ли, творящий чудеса с жизнью и смертью. “Даосский сын рядится в даоса, отличная шутка! Лучше, чем вор – в монаха!” – захихикал веер глумливо. Что взять с простой вещи, которая с самого начала умудрилась впитать воздух вольного цзянху и буйные песни разбойного люда? Линь Чэнь шлепнул наглый веер веером же по лбу, хоть ради этого ему и пришлось вывернуть мироздание в своей голове наизнанку. Тот смирился и ненадолго затих. Как и положено при любом дворе, в Южной Чу пили, ели, интриговали, травили друг друга, водили войска к границам воевать… и в результате каждый накопил столько хворей и недугов, что хорошему врачу совершить чудо было – лишь руку протянуть. Веер нарочито испытывал злорадство, выбирая жертву познатнее. На мелочи не размениваясь, Линь Чэнь сразу взялся за лечение императорского брата, что не мог встать на ноги от болей. И в наглости своей он преуспел. Хотя хлопотное это было занятие! Одно дело – запугать купца тем, что неумеренность в еде быстро отправит его к Желтому источнику, совсем другое – заставить великого князя Чэн отказаться от сладких личи и принудить его ужинать простонародным духовитым редисом с дикими травами, квашеном на “крахмальном молоке”. Но поверить в чародейство проще, чем в добрую еду, и Линь Чэню пригодилось все бесстыдство веера, который, ни разу не запнувшись, лгал князю про горных духов и проклятие древесной феи, тряс амулетами перед высокородной физиономией и пританцовывал у ложа больного, звонко отбивая на заговоренной тыкве-горлянке ритмы, которые на самом деле были срамными разбойничьими песнями. Дым – за костром, кисточка – за веером, княжеская родня – за поправившимся князем. И женщины, и юнцы из императорского дома были готовы есть у Линь Чэня с рук, молодые принцы и принцессы (родная дочь князя – первая) смотрели в рот привлекательному чародею и верили всем его предсказаниям. Верно говорил веер: что здесь в Инду, что там в Цзиньлине, что прежде в Лунчэне – люди всюду падки на необычное и прекрасное. А что может быть необычнее даоса, красивого, как столичный щеголь, равнодушного к чинам, как отшельник, и разбавляющего стихи шутками, будто вино – чаем? И да, это весело. Отправив чускую глупышку-невесту на чужбину с твердым обещанием, что она отыщет потерянное, Линь Чэнь свое дело сделал. “Все сложилось как должно, – написал ему Мэй Чансу в последнем письме, которое привез торговый караван из Цзиньлина. – Прими мою благодарность и можешь возвращаться в Архив”. Линь Чэнь отложил в сторону любовные стихи, предназначенные для соблазнения третьей жены главного министра, и задумался. В Ланъя ему сейчас не хотелось: это было бы слишком просто. Архив был прежде него и будет после, работая как заговоренные механические куклы Му-вана и исправно выдавая в суетный мир советы, пророчества и списки. Но и в столицу Лян он ехать не желал. Мэй Чансу – цилинь однорогий, баран упрямый! – что под присмотром самого Линь Чэня, что под надзором приставленного к нему лекаря Яня все равно полагал, что он кувшин с ламповым маслом, и рассчитывал сжечь себя дотла. Эта мысль, едва проскользнув, уже портила Линь Чэню печень хуже дрянного вина. Надо было на что-то отвлечься. На это настойчиво намекал веер, толкая своего владельца ручкой в бок. А эта бумажная безделица, слегка пообтрепавшаяся с одного края и укрепленная рыбьим клеем, плохих советов ему еще никогда не давала. Линь Чэнь подошел к растворенному окну, обмахиваясь веером. Конечно, к сезону малой жары и гуси давно улетели отсюда на север, и дальние караваны ушли, и даже боевая лянская княжна, прежде прочно обосновавшаяся на границе с Южной Чу, точно сторожевая башня, и та уехала. Но за окном все еще расстилалась незнакомая жаркая страна, полная интересных безделиц, волшебных зверей, красавиц, редких трав, еще не укрощенных лихих людей и будоражащих кровь загадок. Действительно ли утонувший Цюй Юань дал начало роду речных драконов? Приносит ли семена белой травы бинсюй ветер с острова Пэнлай? Как отливают бронзовые гадательные зеркала, установленные в императорском храме? Куда ведут через горы тропы контрабандистов? Есть ли неизвестные ему приемы в школе “Меч, покоряющий облака”? Верно ли, что у молодых южных хули-цзин левый хвост длиннее? Для даосского учителя Чэня, почитаемого при императорском дворе, все пути здесь были открыты. Можно было найти себе высокий пост, можно – жену, можно – приключения на задницу… “Я побуду в Южной Чу. Напиши, когда у тебя возникнет во мне надобность”, – с легким сердцем вывел он в ответном письме. *** Говорят, что Мэй Чансу, коварный советник наследного принца, имел глаза и уши во всяком переулке лянской столицы. Врут, наверное. Но что у Линь Чэня этих глаз в Цзиньлине было предостаточно, чтобы следить за похождениями самого Мэй Чансу, – вот это чистая правда. Тот, кстати, и без него неплохо справлялся. А что одну за другой навлек на свою голову беды – свалился с лихорадкой, поругался с другом, чуть не сгинул в тюрьме, посидел в осаде в самом сердце военного мятежа – это такие мелочи! Жив – и ладно. А приключения веер одобрял. Когда Мэй Чансу позвал его к себе, было самое время – в Южной Чу Линь Чэню уже прискучило. Чуские лисы-оборотни не смогли его заморочить, чуские бойцы – одолеть на мечах, а чуские красавицы – женить на себе. Был, правда, один забавный случай, когда некий дурак вознамерился украсть у него бумажный веер (и, по мнению вора, лишить тем самым всей колдовской силы, будто это веер правит человеком, а не наоборот). Линь Чэнь свой веер, конечно, любил, но в руках держал в прямом и переносном смысле, у него с этим строго было! А вот воротник в Цзиньлине взял над своим хозяином много власти. Настолько, что Мэй Чансу сперва загордился, возомнив себя самым страшным и коварным злодеем в городе, потом начал врать даже там, где без этого можно было бы обойтись, а после, когда добился всего, чего замыслил много лет назад, решил найти самый редкий яд и убиться о мэйлинский перевал, раз уж о дворцовую стену не получилось. Как говорится, талантливый муж талантлив во всем! Нельзя сказать, что Линь Чэнь не старался его наставить на нужный путь. Он украл для Мэй Чансу барышню. Он мерил ему и его покрытому шерстью приятелю пульс с двух рук. Он пугал целительскими ужасами мужчин и женщин. Он всерьез намеревался участвовать в вооруженном мятеже. Он наорал на трех различных генералов по трем разным поводам. Он шептал Мэй Чансу нужные слова на ухо ночью. Он даже согласился приобщить Фэйлю к таинствам волшебного веера и сути текущей воды, но ребенок принял связанные веером ветки за настоящий павлиний хвост, удрал от Линя Чэнь по крышам и, как тот ни старался ему потом объяснить истинную суть чуда за кувшинчиком вина, просветления так и не достиг. Ладно Фэйлю, он еще маленький, но отчего гений-цилинь даже с наглядными примерами не смог понять простую мысль: облака меняют форму, но остаются облаками; человек меняет обличье, но остается самим собой? Оставалось одно последнее средство, страшно ядовитое и полное обмана. Ради него Линь Чэнь даже подкупил обещаниями этого забавного командующего стражей и перепрыгнул через дворцовую стену, чтобы получить возможность взять чужого Буйвола за кольцо в носу и привести его к очевидной истине насчет лучшего друга. Наследный лянский принц сперва поорал на него шепотом, но скоро – ох, не того мальчика в детстве Буйволом назвали! – перестал упрямиться, все понял и смирился, что все-таки потеряет своего Линь Шу. Мэй Чансу торжествовал: все вышло по его воле. И пилюлю опасную он у Линь Чэня наныл, и командование армией у своего принца выпросил. А то, что все друзья как один выехали за ним в поход и окружили стеной, точно забором персиковый сад, – это его не смутило. Да что там, даже Хозяин Архива в армейском доспехе не вызвал у него подозрений, а ведь по диковинности с этим зрелищем мог бы посоперничать только белый тигр с крыльями. Доспех – полезная, кстати, штука. Как одеяние даоса, как халат щеголя, он отвлекает глаза смотрящих. Даже в гуще сражения можно узнать командующего по лаковому доспеху с алым шлемом и высоким гребнем, верно? Когда окончилась большая битва, Линь Чэнь сидел на краю обрыва и кормил костерок, разгоняя над ним воздух веером. Тот горел плохо, чадил, вонял нестерпимо. Но чего не сделаешь ради хорошего человека? – Ты зачем? – спросил подкравшийся со спины Фэйлю. – Хочется, – ответил Линь Чэнь и посмотрел на искры. Красиво! Он выдрал из меха еще несколько шерстинок и бросил в огонь, снова пробормотав молитву неупокоенным духам. Семьдесят тысяч человек – немало, но и воротник был густым, добротным: на всех хватит. Больше он все равно ни на что не сгодится. – Братец Су! – сказал Фэйлю с упреком и попытался его пнуть. Линь Чэнь рассеянно отбил удар локтем и сказал самую длинную фразу, с какой он обращался к этому ребенку: – Спит с иглой во лбу в моей палатке. Пока Сяо Цзинжуй добрую половину битвы скачет по полю в его доспехе, устрашая юйцев, а все прочие его друзья поддерживают этот маскарад. Когда духи армии Чиянь окончательно отпустят этого беспокойного, заверну его в шелковый ковер и увезу в Ланъя, а там буду лечить. Поедешь со мной, непочтительное дитя? – Не с тобой. С братцем Су! – ответил Фэйлю и пнул его еще раз. Линь Чэнь добродушно покивал и продолжал щипать воротник. А когда воротник кончился, поглядел на свой веер, истрепанный и в подпалинах от искр – и швырнул туда же на угли. Это было славное и честное подношение в благодарность за жизнь. Человек изменяется, но остается самим собой, а бумаги шэнсюань в Архиве закуплено вдоволь, чтобы возместить возможную потерю не моргнув глазом.