More, please

      Картина стоящего посреди игровой комнаты Хёнджина, потерянного и напуганного, завораживает. Задевает до самой глубины души, пробуждает в груди странное щемящее чувство. Всё происходящее кажется интригующим, вызывающим азарт, толкающим кровь, отравленную адреналином, в быстрый круговорот по венам. Но вместе с тем — запретным. Потому что Хёнджин, возможно, ещё не готов. Но это почему-то не кажется важным.       Если бы они находились в любом другом месте, желание подойти, заключить Хёнджина в объятия, прижать к себе и прошептать, что всё хорошо, было бы преобладающим. Но здесь, в комнате, предназначенной для удовольствий, совершенно не хочется успокаивать его дрожь, как и развеивать внутреннюю неуверенность и подавлять страхи. Здесь всегда всё чувствуется иначе. Именно здесь царствует и господствует внутренний доминант, а не человек. Доминант, который привык держать контроль в своих руках и не знает, что такое снисхождение. Именно в этой комнате место и дрожи, и страхам нижнего. Как и перманентному желанию доминанта накинуться, сжать в руках стройное тело, закусать чувствительную кожу до ярких отметин и наслаждаться каждым стоном, срывающимся вместе со слезами.       Но выдержка и самоконтроль, выточенные годами в процессе становления доминантной натуры, не позволяют поддаться этим порывам. Пока рано.       Ведь Кристофер знал, на что шёл с самого начала. Сомнения, что всё происходит не по тому сценарию, были — постоянные и навязчивые. Но всё же он не свернул с выбранного пути. Потому что не только Кристофер-доминант выбрал Хёнджина. Его сердце тоже сыграло немаловажную роль. Не разум, не расчёт, не желание. Сердце. Орган, поддерживающий жизнь всего организма, и единственный источник тепла, что ещё остался в его стальной груди. И теперь, стоя в паре шагов от Хёнджина, Кристоферу кажется, что между ними всё ещё пропасть в десять тысяч световых лет, наполненная миллионами неизведанных галактик, которую он с уверенностью преодолеет.       Теперь кажется, что без Хёнджина ему уже не выжить. Ещё несколько часов назад, в ресторане, он понял это с остротой раскалённого лезвия. Сидящий у его ног Хёнджин, покорный, с высунутым языком и сверкающими глазами, наполненными желанием подчиняться, — это всё, что имеет значение. Ни один другой взгляд, ни одна улыбка, ни одно прикосновение не вызывают в нём ничего, кроме раздражения. Никто больше не сможет унять этот голод, нестерпимую жажду и волнение в закалённом сердце. Кристофер должен быть рядом с Хёнджином. Должен вести его за собой.       Мысль о том, чтобы оставить всё как есть, отказаться от контракта и наслаждаться тем, что у них сейчас есть, никогда не казалась альтернативой. Это вовсе не то, что им нужно. Ведь в этом случае придётся искать другого партнёра для реализации потребностей доминанта и заключать новый договор, ограниченный рамками клуба. Но Хёнджин не примет этого. И, что ещё хуже, сам Кристофер не сможет. Он не хочет «другого». Он жаждет только Хёнджина: касаться, чувствовать тепло его тела, улавливать тонкий естественный аромат кожи и шампуня с цветочной отдушкой. Даже просто смотреть на него — в одежде или без, спокойно спящего или, наоборот, прикованного цепями и сгорающего от переполняющего наслаждения, — кажется настоящим чудом.       Без подписания контракта Кристофер не сможет обеспечить Хёнджину должную заботу и поддержку. Не сможет отдать всего себя и показать ему то, что для Кристофера по-настоящему важно. То, что ему необходимо, что жаждет его внутренняя тьма и приносит истинное удовлетворение. По-другому он уже не умеет. Чёткое принятие того, что Хёнджин добровольно пойдёт за ним, — главное правило всего, что происходит в подобных тематических парах. Это не просто соглашение. Это доверие. Это безопасность. Это осознанный выбор сабмиссива передачи своего тела. И безоговорочное согласие доминанта это тело беречь.       Да, придётся немного подождать. Научиться терпеть первоначальные протесты и упрёки о запретах, выборе и ограничениях. Ведь Хёнджин неопытен, не близок к принятию саба внутри себя. Он не шёл к этому сам. Хёнджин должен понять, что Тема — это не про жестокость и насилие. Не про власть ради власти. Не про унижение ради унижения. Не про самоутверждение на фоне чужой слабости и постоянного чувства вины.       Тема — это про удовольствие. Постыдное, местами дикое, пошлое, грязное, но удовольствие. Про принятие, про жизнь, за которую ты добровольно берёшь на себя ответственность полностью и без остатка. Не для бездумного разрушения личности нижнего. Это ради того, чтобы человек, которого ты держишь за руку, был счастлив, а его жаждущая подавления и подчинения натура сыто облизывалась, запуская эндорфины по венам.       Это Кристоферу по силам. И как человеку. И как доминанту.       — А мы… Нам обязательно здесь находиться? — тихий голос, больше походящий на жалобный писк, вырывает Кристофера из раздумий.       Хёнджин явно нервничает, оглядывается по сторонам ещё раз и сразу же зажмуривается на мгновение. Импульсивно сжимает кулаки, отчего слегка сминает края бумаг, всё ещё находящихся в его руках. Затем потупляет взгляд в пол и застывает на месте каменным изваянием, будто боится сделать лишний вдох.       Находиться здесь обязательно. Кристофер не позволит уйти, пока не добьётся своего. Пока не получит чёткий ответ «да» или «нет», который расставит по местам все нюансы их будущих взаимоотношений. Конечно, после «нет» можно и побороться. Но, скорее всего, это будет означать полное завершение дальнейших взаимодействий. Кристофер не сможет принять отказ, а чтобы выкинуть из головы и сердца Хёнджина, придётся резать по живому и отсекать всё то, что будет неустанно напоминать о нём. Но и сказать об этом напрямую он не может. Всё, что он может себе позволить, — снять текущее напряжение. Помочь Хёнджину хотя бы немного расслабиться, чтобы тот понял, зачем они пришли в эту комнату и для чего предназначено всё то, что его открыто пугает, судя по мерцающей панике в глазах.       Всего пара шагов разделяет их, но Кристофер не медлит. Он преодолевает это расстояние в одно мгновение, оказываясь лицом к лицу с тем, что держит Хёнджина в тисках: со страхом, сомнениями и неуверенностью. Забирает смятые документы и отбрасывает их на недалеко стоящий пуф. Пальцами мягко, но настойчиво приподнимает точёный подбородок, побуждая Хёнджина посмотреть на себя.       И Хёнджин повинуется. Его взгляд дрожит, как поверхность воды перед бурей. И в этой зыбкости вспыхивает нечто прекрасное. В глубине глаз рассыпается целая галактика: мириады звёзд, дрожащих на грани, готовых сорваться вниз хрустальными каплями. Волшебство, хрупкое и искреннее, буквально рождается наяву.       — Что именно тебя так напугало? — Кристофер делает ещё один уверенный шаг, оставляя между ними всего несколько сантиметров, и обвивает пальцами хрупкие запястья Хёнджина.       — В… всё? — почти шёпотом отвечает тот. — Я не понимаю, что это…       — Всё, что здесь находится, предназначено для удовольствия, — ровным, но с мягкими нотками голосом произносит Кристофер. Просто пытается успокоить его. Но эта фраза, вопреки ожиданиям, только усиливает тревогу в глазах Хёнджина. Приходится прибегнуть к чему-то куда более личному, чего ранее не видели эти стены. Нежный поцелуй в висок, затем в кончик носа и, наконец, в дрожащие от волнения губы. — Только для твоего удовольствия, зайчонок, — продолжает он шёпотом, будто убаюкивая.       Одна ладонь мягко отпускает запястье и поднимается к лицу. Подушечки пальцев едва касаются раскрасневшейся щеки, ласково поглаживают кожу. И Хёнджин, будто не осознавая, сам тянется ближе, ластится, прикрывая глаза.       — Ты мне доверяешь?       — Мгм, — тихо мурлычет Хёнджин, забываясь и отдаваясь такой лёгкой, приятной ласке.       — Давай просто осмотримся, — спокойно предлагает Кристофер. Хочется настоять, но он прекрасно осознаёт, что такому напору сейчас не время. — Всё, что тебя сильно напугает, я уберу. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя комфортно и в безопасности. Чтобы тебе было хорошо.       Это срабатывает. Хёнджин приоткрывает глаза, нерешительно смотрит на Кристофера, будто ища в его взгляде подтверждение безопасности и дополнительную защиту. А потом, тяжело вздохнув, согласно кивает.       С первого взгляда помещение, которое Кристофер лично оборудовал под свои желания и интересы, напоминает врачебный кабинет. Возможно, стоматологический или же комнату приёма психолога, что выдаёт отдалённая схожесть заполняющей его мебели. Стены окрашены в глубокий серый оттенок, такого же цвета каменный пол, а яркое освещение подчёркивает идеальную чистоту, царящую вокруг. Цветовая гамма создаёт иллюзию спокойствия и строгости, но при этом несёт в себе прохладу, от которой Хёнджин ёжится на глазах.       Он сам делает пару шагов в сторону, словно интуитивно избегая центра комнаты. Концентрирует внимание на двух креслах, стоящих рядом. Одно из них выглядит необычно: от сиденья остались лишь края, а пространство внутри как будто намеренно открыто. На подлокотниках и удлинённых ножках закреплены наручи и цепи, на спинке — металлические крепления неясного предназначения. Хёнджин задерживается на месте, некоторое время с интересом вглядывается в приспособление, хмуря брови. А затем наклоняется к чёрному футляру, расположенному под этой конструкцией. Но прежде чем его пальцы успевают дотронуться до него, Кристофер быстро реагирует и настойчиво отводит его в сторону.       — Ещё рано, — спокойно, без тени осуждения говорит он. — Не нужно торопиться.       Хёнджину пока рано видеть, что скрывается под обивкой. Пока рано сталкиваться с техническими изысками секс-машин, находящихся за гранью его ещё хрупких границ. Но Кристофер обязательно покажет ему. Подарит столько удовольствия, сколько Хёнджин сможет принять, и даже больше. Но только тогда, когда настанет подходящее время.       Назначение изогнутой кушетки, мимо которой Кристофер уверенно проходит, доходит до сознания Хёнджина практически сразу, судя по его участившемуся дыханию и спутанности в ногах. Она здесь точно не для отдыха. Продолговатый большой стол с тёмно-серой кожаной обивкой, расположенный почти в центре комнаты, тоже пока остаётся без внимания. Для начала хорошо бы познакомить его с базой.       Направляя движение, Кристофер настойчиво ведёт Хёнджина дальше, к зоне с возвышением, над которым раскинулся сложный многоуровневый каркас. Металлическая конструкция под потолком, напоминающая паутину, усеяна свисающими вниз цепями: от тонких до массивных, с крюками, карабинами, широкими стальными ободами разных диаметров. Всё здесь внушает чувство силы. Каждое звено — это обещание контроля. Или вызов собственным границам, страху и желанию. Каждая связка — немой свидетель покорности. Или напоминание о смелости принять правила чужой игры.       — Почему? — едва слышно шепчет Хёнджин, удивлённо поворачиваясь к Кристоферу. — Зачем так много цепей?       — Мне нравятся и верёвки. Но цепи…       Кристофер подходит ближе и кладёт ладони на стройную талию Хёнджина, прикрытую блузой. Притягивает его к своей груди, пальцами цепляет тонкую ткань, вытаскивая её из-под брюк и пробираясь под неё. Подушечками едва касается кожи и чувствует шершавый рой мурашек, расползающихся от таких невесомых прикосновений. Внутри вспыхивает возбуждение, практически бесконтрольное. И Хёнджин реагирует так же, подрагивая в его руках.       — Цепи — моя слабость. — Голос Кристофера опускается до томного шёпота. — В них есть особая энергия. Они холодные, тяжёлые… но в них моя сила. Просто представь, как они будут обвивать твоё тело, не чтобы сдерживать тебя, а чтобы направлять. Пока я буду показывать тебе границы твоей сексуальности. — Он скользит пальцами вдоль рёбер и томно улыбается, наслаждаясь тихим стоном, сорвавшимся с губ Хёнджина. — Показывать, на что ты действительно способен…       Кристофер слегка касается губами участка шеи в той самой точке, где уже темнеет вчерашний след от укуса. Опаляет горячим дыханием нежную кожу — практически запрещённый приём, но сейчас так нужно. Шумно вздыхая, Хёнджин вздрагивает, всем телом прижимается к нему, будто ища защиты или, наоборот, поддаваясь её иллюзии.       — Потрогай их, — шепчет Кристофер, не пытаясь давить, но стараясь звучать уверенно. — Почувствуй, что они тебе не враги. Они здесь, чтобы ты чувствовал себя свободным. Чтобы позволить тебе отпустить себя.       Неуверенно, почти застенчиво, Хёнджин всё же поднимает руку. Его пальцы едва касаются ближайшей цепи, скользят вдоль холодного металла до того момента, как раздаётся лёгкий звон. Резкий звук пугает, и Хёнджин дёргается, инстинктивно замирая, но ладонь не убирает. Вместо этого осторожно обхватывает одно из звеньев, проводя подушечкой пальца по контуру, затем соскальзывает на другое, будто впервые знакомится с чем-то новым.       Кристофер наблюдает за ним с лёгкой, почти одухотворённой улыбкой. В каждом движении Хёнджина читается доверие, хрупкое, но уже ощутимое. И он мог бы наблюдать за этим бесконечно, но их ждёт ещё много интересного. С лёгким нажимом он направляет Хёнджина дальше, ловя во взгляде краткий отблеск растерянности и… разочарования? Будто его оторвали от изучения чего-то важного, действительно стоящего внимания.       Ближайшим к зоне для фиксации оказывается шкаф с многообразием разновидностей кляпов, аккуратно разложенных по полкам. От привычных резиновых и пластиковых шариков до растяжителей губ и более сложных конструкций: овальных, вытянутых, имитирующих фаллическую форму разных размеров и плотности. Хёнджина это, конечно, пугает. Он растерянно переводит взгляд с одного предмета на другой, не смея даже приблизиться. Его брови снова слегка хмурятся, и он, наконец, почти шёпотом спрашивает:       — Это… Чтобы саб не кричал?       — Это? — Кристофер уверенно берёт с полки самый базовый кляп с красным шариком. — Немного не так. Его используют не для того, чтобы заставить молчать и заблокировать крики. — Он вертит девайс в руке, словно это самый обычный предмет. Обычный для Кристофера. — Вся прелесть кляпа в том, что он будет дарить тебе ощущение полной беспомощности и моего контроля над тобой. Попробуй теперь представить, как твои губы обхватят этот шарик… — Кристофер тщательно подбирает каждое слово. Проводит большим пальцем по красной гладкой пластиковой поверхности и протягивает девайс Хёнджину. Предлагает прикоснуться, почувствовать. Довериться. — Пока я буду целовать и прикусывать твои соски. Ты ничего не сможешь сказать, только мычать и наслаждаться.       Дыхание Хёнджина сбивается, а каждое движение явно даётся ему с трудом, что видно даже невооружённым глазом. Он напряжён до предела, пытается держать спину ровно, будто боится сломаться, скрещивает подрагивающие ноги и цепляется рукой за рубашку Кристофера, как за спасательный круг. Пальцами другой руки он нерешительно касается красного шарика и плавно проводит по контуру. Затем его взгляд цепляется за более крупный чёрный предмет вытянутой формы, лежащий на полке. Хёнджин, поколебавшись, берёт его, чтобы рассмотреть поближе. Кристофер не вмешивается. Позволяет изучать, но внутренне ликует: если интерес появился, значит, страх уже не столь всесилен.       — А этот… Как его использовать? — Хёнджин хмурится, явно прикидывая что-то в уме. Он вертит девайс в руках, его пальцы цепляются за ремешки, ощупывают округлую продолговатую поверхность. — Это же… больно? Неудобно?       — Нет, зайчонок. — Кристофер целует его в висок, успокаивая. — Да, непривычно. Но не больно. Всё это дело практики и доверия. Как только сабу становится некомфортно, такие девайсы убираются сразу.       — Но… если он не может говорить? Как ты узнаешь? — с сомнением в голосе уточняет Хёнджин. — Как узнаешь, что сабу некомфортно?       — Давай проецировать всё не на абстрактных персонажей, а на нас с тобой, — просит Кристофер и вглядывается в сверкающие глаза напротив. Старается не давить и мягко поглаживает напряжённую спину, чтобы унять тревогу и поделиться хоть каплей своей уверенности. — Каждую секунду сессии я всегда держу под контролем. Я буду следить за любым твоим движением. За каждой эмоцией. За тем, как ты будешь морщить нос или сжимать руки. Как будут бегать твои зрачки. Контролировать напряжение мышц. Буду знать, когда тебе хорошо, а когда пора остановиться. К тому же, если занят рот, то руки обязательно должны быть свободными. Ты сможешь меня похлопать или дать другой сигнал, если меня не будет рядом. Для этого есть специальная система знаков для доминанта. Поверь, ты не останешься без голоса, даже если не сможешь сказать ни слова. Тебе не о чем переживать. — Он забирает удлинённый кляп из рук Хёнджина и возвращает его на место. — Именно такие экземпляры для тех, кто готов. Они — не цель, а просто возможность. И могут использоваться только тогда, когда ты сам этого захочешь. А вот этот, — Кристофер привлекает внимание к базовому кляпу с красным шариком, оставляя его на полке рядом, — можно использовать уже на начальных этапах.       Хёнджин серьёзно кивает, будто действительно всё понял. Но Кристофер чувствует иначе. Между ними натянута тонкая струна, вибрирующая от скрытой тревоги. Он улавливает это по лёгким колебаниям их общей энергии, по напряжённой улыбке, которой Хёнджин будто хочет сказать: «Я стараюсь ради тебя». Это трогает… но и вызывает протест внутри него. Его доминантная натура не желает притворства. Ему важно подлинное согласие. Истинный интерес, а не попытка угодить.       — Странный… — Хёнджин задерживает взгляд на самом дальнем аксессуаре. — А зачем у этого два ремешка?       — Любопытный зайчонок, — с мягкой усмешкой откликается Кристофер. — Такой кляп используется, когда в сессии участвуют сразу два саба.       — А? — Хёнджин резко вскидывает глаза. На его лице отражается откровенное удивление, а в зрачках едва заметно вспыхивает ревность. Быстрая, мимолётная, но вполне читаемая ревность.       Это льстит, но Кристофер не реагирует и оставляет вопрос без ответа. Только уверенно берёт Хёнджина за руку и ведёт дальше, к следующему стеллажу, где тот немного расслабляется.       Всё внимание захватывают аккуратно выложенные анальные пробки и вибраторы самых разных форм и размеров. Большая часть игрушек выполнена из металла, но есть и силиконовые, стеклянные и даже имеющие деревянную структуру. Особенно Хёнджина привлекают пробки, дополненные меховыми хвостами. Он проводит ладонью по одной из игрушек. Длинная шерсть мягко скользит под его пальцами, вызывая неожиданную для Кристофера улыбку. Хёнджин фыркает, едва сдерживая смех, и морщит нос.       — А почему среди них нет заячьего?       — Упущение, — отвечает Кристофер, и уголки его губ плавно поднимаются в довольной улыбке. — Обещаю исправить. В ближайшее время появится хвост, достойный моего зайчонка.       После пробок они останавливаются напротив полок с разнообразными специальными наручами и классическими наручниками. Большую часть из них Хёнджин уже видел. Заметив знакомые формы, он тянется к тем, что не так давно успели стать его любимыми. Пальцы скользят по холодному металлу, а во взгляде проскальзывает лёгкая тоска. И Кристофер отмечает про себя, что обязательно должен подарить ему возможность вновь прочувствовать те эмоции, которые сопровождали Хёнджина во время первого знакомства с наручниками. Почему бы не устроить как-нибудь небольшой сеанс ролевых игр и наказать своего непослушного мальчишку?       Ниже, под наручниками, расположена полка с чуть более специфичными девайсами. Хёнджин удивлённо показывает на первый — колесо Вартенберга. И Кристофер, удивляясь такой заинтересованности, сразу берёт в руку металлический предмет, состоящий из длинной ручки и закреплённого на ней колеса небольшого диаметра, по ободу которого радиально расположены острые шипы. Но испуг во взгляде Хёнджина не ускользает от его глаз.       — Не бойся, — успокаивает Кристофер. — Дай свою руку и просто закрой глаза.       Хёнджин явно колеблется, но всё же протягивает руку и зажмуривается.       — Это Колесо Вартенберга. В наших кругах его еще называют Колесом Боли. — После этих слов Хёнджин вздрагивает и напрягает руку, но Кристофер расслабленно усмехается. — На самом деле это медицинский инструмент, который предназначен для проверки болевой чувствительности. В нашем же случае используется и для исследования пределов боли, и как самостоятельный источник удовольствия.       С лёгким нажимом Кристофер проводит колёсиком по внешней стороне предплечья, а затем переворачивает руку и повторяет движение по внутренней. Наблюдает за реакцией и остаётся довольным: Хёнджин едва заметно морщится, но точно не от боли, а от неожиданного контраста ощущений.       — Видишь? Совсем по-разному ощущается, — продолжает он. — А на других участках тела будет ещё интереснее.       Когда колесо возвращается на место, внимание Хёнджина переключается на металлические зонды разной длины и толщины. Часть из них просто гладкая, другие имеют витиеватую форму спирали. Он тянется к ним, но Кристофер качает головой, давая понять, что ещё рано для изучения подобных девайсов.       Про эрекционные кольца Кристофер рассказывает кратко, лишь отмечая, что с их предназначением Хёнджин, судя по взгляду, уже знаком. Они вместе рассматривают разные модели: от классических металлических до изящных, украшенных полудрагоценными камнями и снабжённых крюками с шариками на концах. Встречаются и силиконовые — гибкие, эластичные, безопасные для начинающих.       Чуть наклонившись, Хёнджин замечает более серьёзный девайс. Он берёт в руки незнакомый для него предмет с чёрной ручкой и длинным красным наконечником конической формы. С подозрением вертит его, явно не испытывая доверия. Но прежде чем он успевает нажать кнопку, расположенную на ручке, Кристофер уверенно перехватывает устройство, не позволяя случиться непоправимому, чтобы не напугать окончательно.       — Помнишь, ты спрашивал про игры с электричеством? — спрашивает Кристофер чуть хриплым и напряжённым голосом. Предостерегающим. — Это тазаппер. Один из самых простых аксессуаров для стимуляции током. Есть и более продвинутые, но этот — базовый.       Он нажимает на кнопку, и воздух пронзает резкий щелчок. На острие наконечника вспыхивает яркая искра, а Хёнджин резко вздрагивает. Но Кристофер тут же крепче обнимает его за талию, успокаивая.       — Я не собираюсь использовать его на тебе, Джинни. По крайней мере, без твоего согласия, — говорит он, возвращая девайс на полку. — Но поверь: когда твоё тело на пике возбуждения, это ощущается совсем не как боль, а как удовольствие, которое сложно с чем-то сравнить. Когда ты будешь готов, сможешь просто попросить меня. А пока…       Они продолжают движение и останавливаются перед шкафом, напоминающим скорее гардероб с элементами специализированной «одежды». На одной из полок выложены кожаные маски. Некоторые могут прикрыть только глаза, аккуратные, с мягкой подкладкой. Другие предназначены для обхвата головы полностью и имеют лишь прорези для глаз или рта. И только одна — полностью глухая, без единого отверстия. Хёнджин с явным недовольством морщит нос, глядя на последнюю. В этот момент Кристофер ловит спонтанную усмешку и зарывается носом в изгиб его шеи, едва касаясь горячей кожи. Тихо шепчет:       — Такие — не для тебя. Для тебя создадут особенную, как настоящее произведение искусства. Вышитую стразами и бисером, лишающую зрения, но не скрывающую твоё прекрасное лицо от моих глаз.       Под масками расположена целая коллекция ошейников. Классические кожаные, тонкие и широкие, с кольцами. Металлические, тяжёлые, строгие, некоторые украшены шипами. Есть модели с зажимами для сосков, соединёнными тонкой, изящной цепочкой. Ещё ниже — портупеи. Одни — лёгкие, почти декоративные. Другие — сложные, плетущие по телу кожаную паутину, подчёркивающую каждую линию.       Именно портупеи привлекают особое внимание Хёнджина. Он с интересом разглядывает каждую, скользит пальцами по гладкой коже. Бережно берёт одну из моделей — лёгкий бондаж, выполненный в виде четырёх соединённых цепями кожаных манжет для запястий и лодыжек. Центральное кольцо, к которому крепятся все элементы, звонко качается в его руке. Он поднимает на Кристофера вопросительный взгляд, и Кристофер отвечает с чуть заметной, уверенной улыбкой:       — Покажу тебе, как это работает… когда ты будешь готов.       Напоследок Кристофер останавливается у продолговатого стола, который до этого момента оставался в тени, словно нарочно. Этот стол станет основным местом Хёнджина, если они подпишут контракт. И он должен об этом знать.       Конструкция невысокая, заметно ниже обычной мебели, специально спланированная под рост доминанта и его предпочтения, но достаточно широкая и длинная. По всему периметру расположены небольшие металлические крючки, предназначенные для карабинов или верёвок. На балках под обтянутой мягкой кожей поверхностью встроены прочные металлические оковы для рук или ног и несколько цепей, спрятанных в нишах.       — Именно здесь будет проходить большая часть наших сессий, — произносит Кристофер почти будничным тоном, как будто речь идёт об обычном кухонном столе. Он берёт запястья Хёнджина и мягко укладывает его ладони на поверхность. — Потрогай. Ощути. Большинство доминантов предпочитают классические деревянные скамьи. Но мне важно, чтобы нижнему всегда было комфортно. Уютно. Безопасно. Удобно и мягко, правда?       Хёнджин едва заметно кивает, будто не совсем понимая, что отвечает. Его пальцы немного дрожат, а взгляд скользит по столу с опаской и чем-то похожим на трепетное волнение.       — Этот стол универсален. Он может быть всем, чем нам захочется: станком для фиксации, местом для порки, для других удовольствий… И, конечно, для секса, — добавляет Кристофер уже почти шёпотом, будто приоткрывая завесу чего-то большего. — Давай вернёмся к контракту? — Он тянет Хёнджина за руку и направляет в сторону небольшого углубления, чуть скрытого от глаз полупрозрачной шторой, переливающейся в свете ламп многообразием оттенков серого графита.       Не стоило представлять Хёнджина на столе, прикованным и нуждающимся. Теперь терпения больше не осталось…

***

      То состояние, в котором находится Хёнджин, можно описать только одним словом — прострация. Он напуган, обескуражен, совсем немного заинтригован, но больше всего потерян. Потерян в пространстве и собственных мыслях, как и в эмоциях. Он не ожидал увидеть то, что уже увидел, и уж точно не был готов к этому. Но теперь чувства, которые переполняют его, абсолютно контрастируют со всеми внутренними убеждениями.       Большая часть предметов, оставшихся позади, всегда воспринималась как нечто далёкое и запретное. Они могли мелькать где-то на периферии сознания, напоминая об изощрённых пытках из старых фильмов. Но никогда не становились тем, чего бы хотелось попробовать на себе или просто коснуться. И сейчас перед ним стоит выбор.       Или Кристофер с его комнатой, которую сам Хёнджин скорее бы назвал комнатой страха, чем удовольствий. Или привычная жизнь без него. Без единственного человека, ставшего всей его вселенной.       Только выбор уже очевиден. Отказаться от Кристофера ему уже не под силу.       Хёнджин машинально переступает с ноги на ногу, отрываясь от стола, слишком похожего на разделочный, если бы не мягкая кожаная обивка. Покорно, неосознанно, будто бы во сне, он следует за Кристофером к полупрозрачной шторе, за которой смутно виднеются очертания широкой кровати. Но, не доходя нескольких шагов, он резко отшатывается, замирает на мгновение и тут же отступает в сторону.       У стены, в небольшой нише, расположено то, что так долго преследовало Хёнджина в ночных кошмарах: чёрный, лакированный крест, пугающе идеальный. Тут же перед глазами яркими всполохами мелькают кадры из «Red Lights»: Сынмин — распятый, обнажённый, с алеющими полосами на спине и тонкими дорожками стекающей крови; его громкие, сладострастные стоны, заглушающие свист хлыста; восторженные выкрики заведённой зрелищем публики.       Леденящая дрожь от воспоминаний поднимается от поясницы к затылку и приподнимает каждый волосок на загривке. Ноги сами несут его назад, прочь от этого места, и Хёнджин едва не спотыкается, пятясь. Но Кристофер мгновенно встаёт перед ним, перекрывая обзор на пугающий предмет, перехватывает за талию и прижимает к себе. Надёжно и тепло. Словно щитом прикрывает от всех страхов, пытаясь защитить и спрятать в своих объятиях.       — Ты чего? — взволнованно спрашивает Кристофер, удивлённо приподнимает брови и заглядывает ему в глаза. — Испугался креста?       — Можешь… можешь убрать его? — едва слышно выдыхает Хёнджин, качая головой. Сам для себя отрицает увиденное и мысленно молится, чтобы вся эта реальность оказалась сном.       Игрушки — это ещё полбеды. Но кресты? Распятия? Порки? К такому он не готов. Он ко всему не готов.       — Зачем? — удивляется Кристофер. — Почему он тебя так пугает? Это одна из самых интересных локаций.       С трудом справляясь с паникой, стремительно подступающей к горлу, Хёнджин громко сглатывает, пытаясь убрать мешающий ему дышать ком. Он понимает, что перед ним всего лишь предмет. Знает, что это часть игры, не больше. Крест — всего лишь атрибут для фиксации тела. Его уже связывали, уже использовали ремни, уже касались кожи. Ничего страшного он не пережил. Наоборот, прежние игры дарили лишь волнение и неизменно сопутствующее удовольствие. И всё же…       Он выглядывает из-за плеча Кристофера, вновь смотрит на крест. Гладкая, полированная поверхность мерцает в свете ламп, не суля ничего зловещего. Закреплённые на концах балок широкие ремни кажутся даже мягкими, такими же, что он уже не раз ощущал на своих запястьях. Но в груди всё равно холодно и страшно.       — Я… Я не знаю, — на выдохе срывается с губ. — Не знаю, Крис.       — Я понял. — Кристофер мягко прижимает его к себе и начинает медленно поглаживать спину. — Ты запомнил крест при совсем других обстоятельствах. И это нормально. Но я уверяю тебя: я никогда не причиню тебе вреда во время наказаний. Это место может подарить тебе не столько боли, сколько удовольствия, тепла и экстаза. Ты в безопасности, Джинни. Со мной ты всегда будешь в безопасности.       Последние слова звучат почти шёпотом. Но именно этот шёпот пробирается под кожу и успокаивает. Окутывает тёплым бальзамом взволнованную душу, унимает тревогу и зажигает ту самую уверенность, которой не хватало всё это время. Паника постепенно ослабевает, и Хёнджин опускает голову на плечо Кристофера. Он вдыхает глубоко в себя знакомые древесные нотки парфюма, позволяя себе расслабиться. Так, как получается расслабляться только в объятиях, в которых можно быть настоящим. Позволяя довести себя до углубления, он легко проскальзывает за штору и удивляется масштабам установленной там мебели.       Огромная кровать с шёлковыми, тёмно-синими простынями кажется неземной. Ткань постельного белья переливается в красных бликах приглушённого света, загорающегося от первых же движений. Символично. Красные огни будто преследуют Хёнджина на каждом шагу. Словно Кристофер сам является их источником, предстаёт перед ним воплощением страсти, пожара, огня чего-то запретного, манящего, но пока пугающего.       Хёнджин неуверенно опускается на край матраса, ощущая под ладонями обволакивающую гладкость ткани. Кристофер отходит лишь на мгновение и возвращается с уже знакомой стопкой бумаг. Он небрежно оставляет их рядом, а сам устраивается у изголовья кровати, среди мягких подушек, и тянет Хёнджина на себя. Побуждает лечь рядом, отпустить остатки тревоги, всё ещё цепляющейся за сознание, как тонкие колючие проволоки.       Повинуясь, Хёнджин подползает и укладывается рядом. Прислушивается к собственному дыханию, постепенно выравнивающемуся, проверяет успокаивающийся пульс на запястье и тянется к теплу крепкого тела, как к источнику личного спокойствия и безопасности.       Бумаги вновь оказываются в его руках, как и одна из двух пишущих ручек, откуда-то взявшихся в кармане Кристофера. Хёнджин вновь опускает взгляд на контракт, но на этот раз уже осознанно. Ему нужно всё понять. Он должен разобраться с содержанием этого договора, чтобы не упустить что-то важное. Чтобы не показаться слишком глупым рядом с Кристофером, коим он себя пока и чувствует. Поэтому тщательно перечитывает то, с чем уже ознакомился мельком. Задерживается на пока не знакомых для него словах и терминах. Задаёт уточняющие вопросы, а на ответы понимающе кивает.       — Что такое дом-спейс и саб-спейс? — стараясь звучать искренне заинтересованным, уточняет Хёнджин.       — Ты умница, что спросил, — отвечает Кристофер. — Дом-спейс — это особое состояние доминанта, когда он утрачивает контроль. Всё, кроме саба, исчезает. Время искажается, и каждая минута превращается в секунду. Реальность воспринимается иначе или просто стирается. Только тело, только взаимодействие. Это очень опасно, когда нет самоосознания. Именно поэтому у каждого есть стоп-слово. Если дом не остановится сам, то это обязан сделать саб. Только доминант в таком состоянии может даже не услышать. А если рядом больше никого нет… — Он ненадолго замолкает. — Такое случается редко и не с каждым. А если и случается, то только при сильной эмоциональной перегрузке. Или… при особенной связи.       — А саб-спейс? — почти шёпотом уточняет Хёнджин.       — Это похожее состояние, только уже со стороны саба. Он уходит глубоко внутрь себя и теряется в ощущениях. Во время саб-спейса Сабмиссив перестаёт чувствовать боль, впадает в особый транс и утрачивает связь с реальностью. Всё, что остаётся, — это желание подчиняться. Быть. Отдаваться рукам верхнего. В данном состоянии Сабмиссив не может произнести стоп-слово самостоятельно, а доминант обязан остановиться сразу и завершить сессию без возможности продолжения. — Кристофер смотрит на него серьёзно, вдумчиво. — Это не просто правило. Это доверие, ответственность и забота. То, о чём я всегда тебе напоминаю.       Хёнджин кивает, чуть замерев и прищурив глаза. Его внутренний мир всё ещё не готов к подобной глубине изучения Темы, но он жадно впитывает каждое слово и пытается запомнить.       — Стоп-слова… — повторяет он, задумчиво глядя в бумаги.       — Ты должен выбрать его сам, — мягко говорит Кристофер. — Оно должно быть простым, понятным и… твоим. Подходящим именно тебе. Ни в коем случае не труднопроизносимым. Стоп-слово — это в первую очередь твоя страховка и защита.       — А если хочется, чтобы оно звучало красиво? Но не банально… — Хёнджин немного смущается и чувствует покалывание подступающего к щекам румянца. — Мне ничего не приходит в голову. Всё кажется глупым или слишком очевидным.       — Хочешь, я предложу тебе? — Кристофер лукаво улыбается. — «Принц». По-моему, тебе подходит идеально.       Сначала усиливается лёгкий жар, разливающийся по телу и покалывающий кончики ушей. Потом Хёнджин осознаёт, что не может сопротивляться стеснительной, почти мальчишеской улыбке. Как не может сдержать и румянец, обильно расползающийся по щекам. Но он сразу же прищуривается, уловив нотку поддразнивания в голосе.       — Не слишком сложно для тебя, а? — добавляет Кристофер с притворной серьёзностью.       — Крис… — укоризненно ворчит Хёнджин и легонько хлопает его по бедру, заставляя того рассмеяться.       Он всё же вписывает слово в нужную графу. Принц. Простое, но наполненное смыслом. Хёнджину определённо точно оно нравится. А Кристофер удовлетворённо улыбается, наблюдая за ним.       — А твоё какое? — спрашивает Хёнджин и поднимает взгляд.       Кристофер усмехается и проводит ладонью по его шее. Такое простое, почти мимолётное прикосновение выбивает из колеи и рассыпает по спине и рукам стаю мурашек. Хёнджин ловит его взгляд и понимает: перед ним сейчас не просто Кристофер. Перед ним доминант, в глазах которого клубится тьма желания, пульсирующая страстью.       Одного короткого визуального контакта достаточно, чтобы внутри вспыхнул огонь. Только теперь Хёнджин ощущает, насколько возбуждён, и, по всей видимости, уже давно. Все неоднозначные, смешанные чувства от знакомства с комнатой удовольствий отступают. Тело просыпается, возвращая естественные физиологические реакции со стремительной ясностью. Он тяжело вздыхает и сглатывает. Не зная, куда себя деть, скрещивает ноги, чтобы скрыть тот отклик, который уже просто так не спрятать. Позволяет себе задержаться на взгляде Кристофера чуть дольше, чем нужно, затем соскальзывает на губы, засматривается на них, невольно облизывая свои, и вновь возвращается к глазам. Во взоре Кристофера за секунду вспыхивает ещё большая тьма — завораживающая, зовущая, пугающе-сладкая. Та, которой невозможно противиться.       — Я уже много лет в Теме, — с бархатной хрипотцой отвечает Кристофер. — И ни разу не терял контроль за время практик. Ни одной предпосылки к подобному не было. Именно поэтому я — главный доминант в «Red Lights». Но если вдруг наступит момент, когда тебе понадобится знать моё стоп-слово… — Он смотрит прямо в глаза. — Ты узнаешь. Обязательно.       — Когда вообще используют стоп-слово? — Хёнджин задаёт вопрос только для того, чтобы разорвать этот зрительный контакт. Стараясь дышать спокойно, он возвращает внимание на контракт и замечает, как от трепета и желания дрожат его пальцы.       — Стоп-слово используется на грани выносливости, — объясняет Кристофер, откинувшись обратно к изголовью. — Когда Сабмиссив понимает, что больше не выдержит. Или же когда начинает чувствовать дискомфорт, как психологический, так и физический. Некоторые сабы терпят и произносят его уже за пределами своих возможностей, чтобы как можно больше угодить своему доминанту. Так делать не рекомендуется, тем более на начальном уровне. Но и злоупотреблять им не советую. Я это замечаю сразу и не приемлю такого поведения.       — Я понял, — тихо говорит Хёнджин, перелистывая страницы. Перед ним снова листы со списком кинков, с частью которых он успел немного ознакомиться. — Что здесь нужно делать? — спрашивает он, интуитивно подготавливая пишущую ручку.       Кристофер забирает два последних листа с подписями «Доминанта» и, скользнув взглядом по содержимому, говорит:       — Просто отмечай галочками то, к чему готов на этом этапе. — Он принимается быстро заполнять свои страницы, игнорируя всего несколько строк. — Советую пока ограничиться базовыми практиками. Обрати внимание на обездвиживание, сенсорную депривацию, оральную фиксацию — здесь можешь выбрать классический кляп и растяжитель, оральный секс и секс с проникновением, стимуляцию руками и секс-игрушками, контроль оргазма, игры с сосками. Порку пока допустимо отметить только флоггером и… пожалуй, стеком. Остальное подождёт. Если что-то, даже из названного, вызывает внутреннее отторжение, можешь сразу перечеркнуть прямо на странице кинков. Позже я занесу эти пункты на твою страницу табу в финальной версии контракта.       Хёнджин уверенно ставит галочки, не колеблясь даже на пунктах, касающихся обездвиживания. Он выбирает всё: от верёвок до цепей и всевозможных фиксирующих приспособлений. Кристофер хмыкает с лёгким удовлетворением и продолжает заполнять свои документы, отмечая важные для него пункты. Любопытство берёт верх, и Хёнджин, скользнув взглядом по листу доминанта, хмурится.       — Игры с иглами? — недоумённо спрашивает он. — Это как?       — Это одна из форм мед-фетиша, — серьёзно отвечает Кристофер. — Один из моих основных кинков.       — Я понял про мед-фетиш, — уточняет Хёнджин. — А что именно делают с иглами? Куда их…       Не договорив, он замирает, когда Кристофер откладывает бумаги и мягко притягивает его ближе. Крепкие руки начинают неторопливо скользить по его телу, задерживаясь на рёбрах, и пальцы легко касаются межрёберных впадин.       — Вот здесь, — шепчет Кристофер, — кожа особенно чувствительна. Её часто выбирают для украшения иглами. — Его голос становится ниже, обволакивающе томным, и от его звучания по коже пробегает холодок.       Хёнджин шумно втягивает воздух, осознавая услышанное, и застывает. Пальцы Кристофера медленно пробираются до сосков, чуть сжимая их и покручивая.       — Сюда тоже. От одной иглы до нескольких. Чем больше диаметр изделия, тем сильнее и ярче ощущения. Это больно только в начале. Потом тело привыкает и жаждет продолжения. Многие сабы после прокола ощущают прилив чистой эйфории. Иногда создают целые рисунки на спине и других частях тела с помощью игл с разноцветными коннекторами — это называется play piercing. А ещё есть вариации с половыми органами…       — Я понял! — почти выкрикивает Хёнджин и резко перечёркивает соответствующую строку жирными линиями.       — Но не волнуйся, — с усмешкой добавляет Кристофер. — Я не сторонник жёстких СМ-практик. И не ориентируйся на мой список. Прислушивайся к своим ощущениям и отмечай то, что откликается именно тебе. Если что-то непонятно, сразу спрашивай. А мои кинки — это просто навигация на будущее. Возможно, в один день тебе захочется попробовать что-то ещё и расширить собственные границы.       В свой табу-лист Кристофер вносит игры с водой, ножом, кровью и любое нанесение открытых телесных повреждений во время других практик. Эти же пункты автоматически вычёркиваются из анкеты Сабмиссива. Однако использование кнута Кристофер не исключает, и Хёнджин с удивлением отмечает это. Как можно оставить кнут, убрав при этом любые травмирующие элементы? Вопрос остаётся не озвученным, но западает в память.       Закончив со страницей кинков, Хёнджин трясущимися руками передаёт бумаги Кристоферу, и тот бережно собирает их в аккуратную стопку.       — К утру я распечатаю финальный вариант контракта, — спокойно говорит Кристофер, но в его голосе слышится неприкрытое удовлетворение. — Ты ещё раз всё проверишь, и мы поставим свои подписи. А потом я отвезу тебя домой, зайчонок. Первую ознакомительную сессию проведём через неделю в пятницу. — Мягкие губы касаются виска Хёнджина, оставляя тёплый, расслабляющий поцелуй. — А сейчас… пойдём в спальню? — заканчивает он почти шёпотом. — Я помогу снять напряжение. Ты же не думал, что я не замечу твоего возбуждения?

***

      Морозный декабрьский воздух покалывает щёки, и каждый тёплый выдох превращается в белые облачка пара, поднимающиеся вверх и моментально растворяющиеся в атмосфере. Хёнджин уже не первый десяток минут сидит на подъездной скамье, кутаясь в пуховик. Адреналин всё ещё пульсирует в крови, не давая замёрзнуть окончательно, но холод уже начинает пробираться под одежду, цепляясь за кожу и напоминая о реальности.       После прощания с Кристофером в машине он сразу заметил свет в окнах их с Феликсом квартиры. И хотя Кристофер просил передать брату привет, Хёнджин не торопится подняться. Он нервничает. Переживает не из-за событий прошедшего утра, начавшегося с нежных поцелуев и закончившегося двумя подписями в «Контракте между Доминантом и Сабмиссивом». Его терзает волнение совсем другого рода.       Теперь, после всего, что произошло в ресторане, после той внезапной и компрометирующей встречи, им с Феликсом придётся поговорить и объясниться друг с другом. Как минимум самому Хёнджину предстоит озвучить ту причину, которая заставляла его скрывать встречи с Кристофером, и он пока понятия не имеет, что говорить и как подобрать правильные слова. О самом Феликсе он догадывался уже давно, но не давил. Решил, что если Феликс молчит, значит, пока не готов открыться.       От тревожной напряжённости немного отвлекают воспоминания. Кристофер был нежен и заботлив после пробуждения. Целовал мягко, но в то же время страстно и настойчиво. И в каждом его прикосновении буквально кожей ощущались переполняющие его чувства и эмоции. Возможно, эти чувства никогда не будут озвучены вслух в их непростых отношениях. Вряд ли в Теме есть место откровенным признаниям в любви или романтическим клятвам до конца жизни. По крайней мере, Хёнджин не может себе этого представить даже в воображении. И пусть чувства Кристофера он может читать только в касаниях и взглядах. Сам Хёнджин влюблён. И готов идти за любимым человеком.       Потому что Кристофер, каким бы жёстким ни был как доминант, никогда не сделает ему по-настоящему больно. Никогда не навредит и не предаст.       Когда тело начинает подрагивать от холода и даже тёплая подкладка пуховика не спасает руки, Хёнджин наконец встаёт и нехотя направляется к подъезду. Дверь поддаётся только с третьей попытки, ведь руки почему-то дрожат и попасть ключом в магнитный замок становится настоящим испытанием. Лифт медленно поднимает его на нужный этаж. А после он долго стоит перед дверью квартиры, не в силах решиться войти.       Но Хёнджин никогда не был тем, кто сдаётся так быстро.       «Просто сделай это, Хёнджин», — шепчет он себе под нос. Как будто заглядывает в бездну, откуда нет дороги обратно.       На удивление, сам Феликс, взволнованный и растерянный, встречает его сразу же, выглядывая из-за угла коридора. Будто уже давно ждал его возвращения. Но через секунду его лицо меняется: он натягивает на себя знакомую маску обиды и отчуждённой гордости. Хёнджин узнаёт её сразу — это лишь щит, реакция на внутреннюю вину, которую Феликс пока не готов признать.       — Ты долго, — тихо произносит он хрипловатым голосом.       Хёнджин вдыхает поглубже и улавливает едва заметный запах гари, что-то между подгоревшей едой и копотью. Возможно, тянет с улицы, хотя, скорее, всё же из кухни, ведь окна распахнуты и по квартире гуляет прохлада. Не снимая куртки, Хёнджин проходит пару шагов вперёд и протягивает Феликсу маленький бумажный пакет, стараясь выглядеть как можно более извиняющимся.       — Твой любимый брауни, — шепчет он едва слышно, чуть скомканно от волнения. — Уже остыл немного…       Такое подношение делает своё дело. Феликс оживляется, а глаза его загораются. Он выходит из-за угла с детской радостью. Улыбаясь, забирает пакет, заглядывает внутрь и с наслаждением вдыхает аромат шоколада.       — Спасибо, — шепчет он. — Я тоже… э-э-э… ужин приготовил, — спешно добавляет и тут же убегает на кухню, откуда сразу же слышится звон посуды.       Теперь всё встаёт на свои места. Запах, открытые окна — это результат очередной попытки Феликса приготовить что-то съедобное. Опять что-то подгорело. Опять проветривал. И Хёнджина это почему-то трогает до глубины души. Он здесь, этот Феликс — живой, чуткий, слегка неуклюжий и абсолютно не умеющий готовить — вернулся. И все тревоги на мгновение отступают, будто растворяются в тёплом аромате брауни и сквозняке с кухни.       На небольшом обеденном столе уже стоят тарелки с чапчхэ и пульгоги — без изысканной сервировки, просто наспех разложенные порции. Но в этой непритязательности чувствуется уют, по-домашнему искренний. Такой, каким умеет быть только Феликс: родной, тёплый, душевно близкий человек. Рядом, на разделочном столике, громоздится гора грязной посуды. А на подоконнике — злополучный мультипекарь, когда-то подаренный Хёнджину самим же Феликсом на день рождения, который так и лежал в коробке с того дня. До сегодняшнего. Теперь же новые формы с антипригарным покрытием безнадёжно испорчены тонким слоем гари, въевшимся в них намертво.       — Что ты с ним сделал? — сдерживая смех и прикрывая рот кулаком, спрашивает Хёнджин и разглядывает следы кулинарного бедствия.       — Хотел испечь твоё любимое печенье, — виновато бормочет Феликс. — Твоя мама прислала рецепт… но у меня не получилось.       Хёнджин усаживается на своё привычное место за столом, рядом с дверью, на ребро которой удобно облокачиваться. С доброй улыбкой поднимает взгляд на Феликса: милого, растрёпанного, слегка покрасневшего от смущения, домашнего и уютного, без косметики, в растянутой белой футболке и бежевых шортах. Он тоже явно переживает в эту секунду и испытывает обжигающую кожу неловкость, что отражается на его веснушчатых щеках. Феликс переминается с ноги на ногу, так и не решаясь сделать шаг к столу и сесть. Будто ждёт разрешения или хотя бы приглашения поужинать вместе.       — Садись уже, — с лёгким смешком фыркает Хёнджин и переводит взгляд на тарелки, затем снова на друга. — Ликси, ты — ходячая катастрофа, — произносит он с тем самым оттенком нежности, что доступен лишь самым близким. — Моя. Любимая. Катастрофа.       Глаза напротив за одно мгновение превращаются в два мерцающих гиацинта, обрамлённых влажными ресницами, с которых дрожащие капли готовы сорваться и рассыпаться бриллиантовой пылью. Феликс не выдерживает и, сорвавшись с места, кидается в объятия, будто весь его мир сжался до одного-единственного человека. Он тихо шмыгает носом, прижимается лбом к плечу Хёнджина, судорожно комкает пальцами вязь свитера на его спине и бормочет извинения одно за другим, как будто от каждого слова зависит вся его жизнь.       — Прости меня, — шепчет он с надрывом, словно боится, что не успеет, — прости, Джинни… Всё это из-за меня. Это я втянул тебя, я поставил под угрозу нашу дружбу…       — Всё хорошо, — мягко перебивает его Хёнджин, поглаживая растрепавшиеся из хвоста пряди. — Всё хорошо, Ликси. Тебе не за что извиняться. — Он осторожно отстраняет Феликса. Не отталкивает, а лишь чуть-чуть увеличивает расстояние, чтобы заставить того поднять глаза. — Сядь, — просит он почти шёпотом. — Давай просто поужинаем и поговорим, ладно? Только не вини себя, прошу…       А позже, когда первые тарелки остаются пустыми, они долго сидят рядом. Держатся за руки и разговаривают. Делятся самым личным: своими страхами, уязвимостями, чувствами, которые больше некому доверить. Которые несколько месяцев прятали друг от друга за ироничными усмешками и неуклюжими попытками отшутиться. Ведь только друг может выдержать такую откровенность и остаться рядом.       — Почему ты не рассказал? — всё же спрашивает Феликс. Видно, этот вопрос давно терзает его. — Ты боялся, что я не пойму?       — Скорее, я сам отказывался понимать, — тихо выдыхает Хёнджин. — Так упрямо отрицал всё это, будто мог убежать. А в итоге попал в ловушку, которую, как думал, мог ловко обойти. И только потом понял, что не хочу выбираться. Я захотел остаться. Не ради любопытства. Ради желания. Ради человека, который дал мне больше доверия, чем кто-либо за всю мою жизнь.       Феликс понимающе кивает, а взгляд его становится мягче. Он делится собственными переживаниями, которые терзали его на начальном этапе. Рассказывает, как боялся напугать Хёнджина, поэтому оставался скрытным и немногословным. Говорит, что теперь, спустя время после подписания контракта с Минхо, всё стало по-другому. Феликс больше не боится. Он доверяет и Минхо, и самому себе, своим чувствам и желаниям. Даже ограничения, чётко обозначенные в договоре, больше не кажутся ему абсурдными, ущемляющими права и ограничивающими возможности. Они стали якорем и границами безопасности.       — А вы… — Он запинается, но этот вопрос словно рвёт его изнутри. — Вы уже… сделали это?       — Мгм, — едва слышно отвечает Хёнджин, опуская взгляд. — Сегодня утром.       — Утром? — Почему-то этот факт искренне удивляет Феликса. — И Чан тебя просто… отпустил? Он не сделал тебе больно?       — Нет. — Хёнджин улыбается, хотя его пальцы всё ещё нервно теребят край рукава свитера. — Я ему верю. Но… всё равно страшно.       — А как ты пережил первый раз? — Феликс краснеет, едва успевая задать вопрос. — Прости, если это слишком…       — Первый? — переспрашивает Хёнджин и покачивает головой. — Крис сказал, что только через неделю…       — Подожди… — Феликс хмурится, явно потеряв нить разговора. — Тогда что ты имел в виду под «вы уже»?       — Мы… подписали контракт, — едва слышно выдыхает Хёнджин, не поднимая глаз.       — Что? Даже не попробовав? — Феликс почти присвистывает от удивления. — Вы просто взяли и подписали?       — Мы пробовали. — Хёнджин всё ещё смотрит куда-то мимо, разглядывая выцветший узор на обоях. — В формате игры, знакомства. Он показывал мне чуть-чуть. Но это было ничто… по сравнению с тем, что я увидел вчера в той странной комнате.       Феликс прыскает в кулак, вспоминая собственное знакомство с комнатой Минхо. Они смеются над такими разными названиями: «Комната для сессий» у Хозяина Ли и «Комната удовольствий» у Господина Кристофера. Посмеиваясь, размышляют, как такие разные формулировки могут влиять на восприятие реальности. Делятся выбранными кинками, стесняясь, но с теплом. Обсуждают условия контрактов друг друга.       Хёнджин с удивлением отмечает, что в его документах нет строгого запрета на встречи с друзьями и самоудовлетворение без согласия доминанта. Феликс на это наигранно дует щёки, но явно ни о чём не жалеет. Зато отказ Кристофера от секса вне сессий огорчает уже самого Хёнджина, ведь Феликс не обделён этой маленькой радостью между играми и после них при желании.       Только озвученный Хёнджином срок контракта «год с даты подписания» выбивает Феликса из колеи. Он поникает на глазах и ненадолго уходит в себя.       А потом они обещают больше не замалчивать свои тревоги и говорить обо всём честно, как бы трудно это ни было. Дают слово защищать друг друга и поддерживать, делиться советами и новыми открытиями. И никогда ничего не стесняться. С кем же ещё, если не с лучшим другом, проходящим тот же путь, разговаривать о том, о чём ни с кем другим поделиться не осмелишься?       Позже, уже в полутьме, при свете единственного ночника, когда комната уже дышит покоем перед новой учебной неделей, Хёнджин вдруг шепчет:       — Можно я спрошу? Как… подготовиться к первой сессии? Как перестать бояться? Избавиться от этого парализующего страха?       — Никак, — отвечает Феликс, не думая ни секунды. — Страшно будет в любом случае. Это нормально. Просто… Слушай доминанта и не перечь. А самое главное — не зли его. Я знаю Чана. Если он наказывает, он делает это без жалости. По-настоящему.       — Ты так уверенно говоришь. — Хёнджин прыскает, чуть развернувшись к нему. — Прямо как будто…       Феликс отводит взгляд, прикусывая губу. На несколько мгновений он замолкает, и всё становится понятно. В его голове тоже есть воспоминания, слишком острые, чтобы озвучивать их сразу.

---

      Когда подростковая кровь бурлит в венах, а соблазнов, дающих всплеск адреналина, слишком много, жизнь преподносит свои уроки, порой неожиданные и болезненные.       Тем вечером город тонул в тишине и сырости. Сизая дымка фонарей стекала по мокрым улицам, отражаясь в лужах. Феликс сидел на веранде их небольшого семейного дома, сжав в руке очередной сломанный скейт, и никак не мог заставить себя войти. Он знал, что ждёт его внутри. Почти видел, как Чан, сидящий на краю дивана, мерно покачивает ногой. Как держит телефон в руках, в очередной раз скандирующий, что «Абонент недоступен». Как напряжённо глядит на входную дверь, будто взглядом может заставить её открыться. Тревожно слушает, как часы громко отстукивают секунды в затаившемся доме.       Выкурив очередную сигарету и избавившись от окурка, как от улики самого страшного преступления, Феликс наконец встал и, глубоко вдохнув, тихо вошёл в дом. Хлопок двери вышел громче, чем хотелось. Не успев прошмыгнуть в свою комнату, он предстал перед Чаном — насквозь промокший, с испуганным видом и разодранным локтем, — выронив несчастный скейт из руки. А брат, смерив его недовольным взглядом, сразу же встал и медленными, тяжёлыми шагами начал приближаться.       — Где ты был?! — Его голос сорвался. — Я же предупреждал! В такую погоду скейт-парк — плохая затея! Ты мог разбиться, ты хоть понимаешь?!       — Я просто… Я хотел потренироваться, и… — начал было Феликс, но тут же сбился, поймав грозный взгляд.       — Ты цел? — Резко сменив тон, Чан подошёл совсем близко и сжал его за плечи. — Покажи локоть… Чёрт…       Убедившись, что рана неглубокая, Чан облегчённо выдохнул, но напряжение в его голосе никуда не делось.       — Знаешь, ты можешь думать, что всё под контролем. Но если что-то случится… — Он отвернулся и провёл рукой по лицу. — Пока мама работает, я за тебя отвечаю. Я — твой брат. Пусть и сводный, но ты для меня самый близкий человек. И если тебя вдруг не станет… Ты подумал, что случится со мной? А что случится с твоей мамой?       Феликс молчал. Его лицо пылало от стыда, и не только из-за курения, которое Чан, конечно же, тоже заметил.       — Курил? — тихо спросил Чан, гневно прищурив глаза.       Феликс не ответил, только кивнул.       — Раз ты хочешь казаться взрослым, учись принимать последствия. — Он глубоко вдохнул. — Но не так, как ты это понимаешь. Настоящая взрослость — это не сигареты за гаражами и скейт в ливень. Это забота. Ответственность. Понимаешь? — Чан выпрямился и отошёл на шаг назад. — Раз уж ты хочешь быть взрослым, то должен научиться отвечать за свои поступки.       Он развернул Феликса к себе спиной и резко хлопнул его по ягодицам. Не слишком сильно, скорее для того, чтобы встряхнуть и вернуть к реальности. Но этот шлепок буквально сломал что-то тонкое и незримое глубоко внутри. Феликс всхлипнул, но не от боли, и даже не от стыда. От странного чувства, волнительного и внезапно приятного, которое напугало подростковую душу. Но ещё больше — заинтересовало.       — Я не злюсь, — прошептал чуть мягче Чан и потрепал его мокрые волосы. — Я просто испугался. Но если ты продолжишь игнорировать мои просьбы и предостережения, то в следующий раз шлёпать я буду уже не по-детски. А теперь давай обработаем твою рану, хорошо?       Следующий раз случился через неделю. А после ещё. И ещё. Феликс и сам не понимал, зачем делал то, что выводило Чана из себя. Сам нарывался, сам доводил ситуацию до абсурда. Но каждый раз, когда дело доходило до наказания, он боялся. Пугался, дрожал и плакал, как маленький ребёнок. Но всё равно покорно лежал на коленях сводного брата ягодицами вверх и терпел шлепки — медленные, строгие, с чётко выверенным ритмом. Не жестокие, но ощутимые. Каждый раз Феликс то втягивал воздух, то сдерживал всхлипы. После пятого шлепка начинал просить прощения, а после десятого — стонать взахлёб.       — Ты ведь знал, что делаешь. Знал, что я буду против. И всё равно пошёл на это. — Голос брата звучал не столько сердито, сколько устало. — Это уже не просто юношеский бунт, Феликс. Это — нарушение доверия.       — Прости меня, Чан… — каждый раз сбивчиво шептал Феликс, а потом прятал свои неоднозначные реакции. — Я больше так не буду. Честно…       — Я знаю, — раз за разом отвечал Чан и неизменно трепал его по волосам. — Знаю, что будешь. Ты у меня упрямый, но я тебя очень сильно люблю, мелкий…       И всё повторялось снова…

---

      — Это нормально, — вернувшись в реальность, наконец-то отвечает Феликс тихим шёпотом.       Он не знает, сколько прошло времени с последнего вопроса. Не знает, как надолго затерялся в своих воспоминаниях. Он даже не видит, спит ли сейчас Хёнджин, просто слышит его мерное дыхание и боится посмотреть ему в глаза. Но всё равно шепчет, будто убеждая сам себя.       — Он ведь мой старший брат. А я был непослушным подростком, — усмехается он, но тут же грустнеет. — Это нормально… Наверное…

***

      Целая неделя поначалу кажется вечностью. Хёнджин сам не понимает, ждёт ли он назначенного дня с нетерпением или, наоборот, хочет оттянуть его как можно дальше. Вроде бы впереди ещё достаточно времени, чтобы собраться с мыслями, подготовиться и морально, и физически. Чтобы заглянуть внутрь себя, распутать клубок тревог и понять, что именно его пугает. Найти причину волнения и вырвать её с корнями.       Но дни утекают, как вода сквозь пальцы — слишком быстро и незаметно. Защищённый экзаменационный проект принимают на ура, и профессор Сон рисует в ведомости высокую оценку за углублённый курс анатомии. Отношения с Минги после того вечера словно становятся проще, теплее, почти дружескими, и Хёнджина это радует. Правда, у других студентов это сближение вызывает лёгкую зависть. Минги похлопывает его по плечу и предлагает через несколько недель отметить окончание семестра и начало их приятного общения.       После учёбы почти каждый день Хёнджина встречает Кристофер. Они выбирают уютные кафе с приглушённым светом и мягкой атмосферой, где говорят ни о чём и обо всём сразу. Ни разу не затрагивают Тему и те вопросы, что безмолвно висят между ними в воздухе. Выбор блюд уже стал привычным ритуалом: Кристофер заказывает, стараясь угадывать желания Хёнджина и не ограничиваясь одними лишь овощами, а Хёнджин, в свою очередь, лишь улыбается и молча принимает заботу.       В один из вечеров Кристофер протягивает ему абонемент в спортзал, который посещает сам. Предлагает организовать визиты в разное время, чтобы не возникало неловкости, и Хёнджин обещает подумать. В тот вечер они долго целуются в машине, нежно и без спешки, будто откладывают возвращение к реальности. А потом продолжают ночные разговоры по телефону, те, от которых становится теплее и спокойнее. И Хёнджин будто бы забывает, куда всё движется. Теряется во времени, растворяется в мгновениях, пока не наступает тот самый день «икс».       На подгибающихся ногах Хёнджин выходит из университета, глубже кутаясь в капюшон пуховика. Зима, кажется, дышит прямо ему в лицо. Мягкие кружевные снежинки неторопливо опускаются с серых облаков, ложатся на его щёки и тают на коже, будто целуя на прощание. Он поднимает к небу лицо, всматривается в это беспроглядное вечернее полотно и дышит слишком глубоко, словно пытается в последний раз вдохнуть хоть толику свободы.       Потому что знает: там, внизу, у ступеней, его уже ждёт чёрная машина и человек, способный стать для него либо палачом, либо… спасителем.       В салоне автомобиля тепло, но внутри Хёнджина всё равно искрится леденящий страх. Паника с каждой секундой накрывает с новой силой, и даже лёгкий поцелуй Кристофера в щёку не способен пробить эту панцирную оболочку тревоги. Хёнджин поворачивает голову к окну и всматривается в пустоту, будто темнота за стеклом способна укрыть его от реальности. Сердце бьётся с яростью, протестуя и требуя выхода. Оно гремит в груди, в висках, во всём теле отдаётся осязаемыми, вибрирующими толчками.       Иногда Хёнджин пытается убедить себя, что всё это просто сон. Что он вот-вот проснётся в своей кровати, солнце скользнёт по его подушке и коснётся кожи, согревая. А новый день начнётся как обычно. Но эта иллюзия рушится, стоит Кристоферу взять его ладонь и крепко сжать. Простой жест, но возвращающий ко всей тяжести принятых решений.       Дом встречает их привычной тишиной и мягким светом. Но даже в этой уютной атмосфере чего-то не хватает. Пахнет воском, камином, ароматом кожи дорогой мебели, но не домашней выпечкой и теплом. Вероятно, временный обслуживающий персонал сегодня не приходил. Или же Кристофер сам захотел тишины, в которой ничего не отвлекает от сути происходящего.       Некоторое время они просто молчат, сидя в гостиной у камина. Хёнджин поджал под себя ноги и растирает вспотевшие от нервозности ладони. Кристофер поглаживает пальцами мягкие пряди его волос, словно пытаясь забрать часть тревоги, переполняющей его.       Перед душем Хёнджину вручают белоснежный махровый халат. Сам Кристофер остаётся в том, в чём вернулся с работы: классических чёрных брюках, жилете, галстуке и сверкающе-белой рубашке с закатанными рукавами. Он словно вырезан с обложки дорогого журнала — такой же красивый, холодный и безупречный, с превосходной укладкой и отстранённой строгой улыбкой. Идеальный, но будто бы чужой.       Горячие струи ласкают кожу и согревают, будто бы стараются смыть все тревоги и опасения. Но облегчения это не приносит. Хёнджин всё сильнее боится до оцепенения, будто собирается сделать последний шаг не в сторону обещанного удовольствия, а на эшафот, где палач уже держит в руках верёвку, подготовленную лично для него.       Он идёт по коридору молча и послушно, как под гипнозом. Настолько теряется в устрашающей его реальности, что всё вокруг начинает восприниматься обрывочными, образными картинками. Словно всё происходящее случается вовсе не с ним. Пальцы судорожно цепляются за края рукавов халата, а губы терзаются зубами в попытке вернуть сознание в настоящее.       Стараясь не отставать от Кристофера, Хёнджин замирает только перед нужной дверью. Ноги будто прирастают к полу, а тело тяжелеет настолько, что сил сделать хоть малейшее движение не остаётся.       — Крис. — Он перехватывает крепкое запястье, тянет его на себя, и Кристофер удивлённо поворачивается. — Крис… Я не могу. Я не готов… — заполошно шепчет Хёнджин, бегая зрачками по его серьёзному лицу. — Давай… давай подождём немного? — тихо просит он с умоляющими нотками в голосе. — Неделю, день… хотя бы час.       Выражение лица Кристофера не меняется. Словно услышанные слова не трогают его ни капли, а то, чего боится Хёнджин, не имеет никакого значения. В его глазах нет ни малейшего намёка на сочувствие, а на губах читается только строгость, спокойствие и непоколебимость.       — Запомни первое правило, — чётко произносит Кристофер. — В сессию входят двое. И оба готовыми. А ты готов, Хёнджин. — слова обжигают сильнее пощёчины. — Второе правило — всегда слушаться меня. Если мы сейчас войдём в эту комнату и ты хоть раз попросишь остановиться… или скажешь, что не готов, что не хочешь, — мы остановимся. Сразу. Без стоп-слов. Без возврата. А эта встреча будет последней. Потому что либо ты доверяешь мне, либо я ошибся. Мы оба ошиблись.       Тело вновь сотрясает сильнейшая дрожь. К страху примешивается нечто иное, от чего перехватывает дыхание и сжимаются рёбра. Хёнджин понимает, что стоит ему сделать лишь один неверный шаг — и он потеряет Кристофера. Навсегда.       А самое пугающее догоняет его следом: как бы Хёнджин ни старался убедить себя, что его волю не будут ломать, он прекрасно осознаёт, что никакой воли уже не осталось.       Не он идёт — его ведут.       Хёнджин выбрал сильнейшего. Того, кто способен читать его желания раньше, чем они появляются. Того, кто умеет управлять им так тонко, что сознание попросту не замечает, как поддаётся.       Протягивая руку ладонью вверх, Кристофер просто смотрит в глаза. В этом взгляде плещется глубокое, незыблемое терпение. Доминант ожидает момента, когда спрятанный за крепостными стенами саб, который должен принадлежать ему, наконец капитулирует.       Кристофер твёрд в своих намерениях так же, как и в вере в самого себя. Он уже знает, что главное достигнуто. Видит это по едва уловимым жестам и мимике, чувствует по рвущимся изнутри эмоциям, что Хёнджин готов следовать за ним. А значит, никто из них не ошибся.       И Хёнджин сдаётся.       Пальцы касаются протянутой руки, и разница температур словно ударяет молнией. Кристофер горит, как огонь, а сам Хёнджин кажется себе крошечной тающей льдинкой. Один лишь шаг вперёд, и уже не Кристофер тянет его за собой. Хёнджина толкает неведомая сила, как безмолвный зов, которому невозможно противиться.       Комната встречает их тревожной тишиной. Всё осталось так же, как было неделю назад, кроме креста, который теперь укрыт тяжёлой тканью. Но Хёнджин знает: это лишь отсрочка, а не избавление. Он позволяет вести себя дальше, обхватывает плечи руками и рвано выдыхает, оглядываясь по сторонам. Воздух здесь холоднее и гуще, чем в коридоре. Или, может, так действует волнительное предвкушение чего-то пугающе неизвестного.       — Перед каждой сессией, — начинает Кристофер, останавливаясь у отдельного шкафа с непрозрачными стёклами, — в обязательном порядке обсуждаются инструменты, которые будут использоваться во время игры.       Он распахивает створки шкафа, словно открывает врата в иной мир. На крючках внутри аккуратно развешены плети и кнуты, с тяжестью и достоинством ожидающие своего часа. Под ними разложены прутья, лопатки и странные гибкие инструменты, каждый из которых наверняка может рассказать свою собственную историю боли и наслаждения.       — Пока у нас выбор невелик, — продолжает Кристофер, снимая с подложки чёрную плеть с длинными кожаными хвостами, на вид мягкими. Но Хёнджин почему-то уверен, что это обманчивое впечатление. — Начнём с флоггера. Остальное выбирай сам.       Теряясь в бесконечной коллекции, Хёнджин бессмысленно оглядывается по сторонам. Он не может ничего выбрать, и вовсе не из желания попробовать всё подряд или из алчной жадности. Кутаясь в халат, он мечется взглядом по комнате. Пытается зацепиться хоть за что-то, но прекрасно осознаёт: прямо сейчас он не в силах вспомнить названия и половины предметов, окружающих его.       — Хорошо, — напряжённо выдыхает Кристофер. — Позволь мне выбрать.       Хёнджин не отвечает. Он просто стоит, вытирая мокрые ладони о ткань халата. На стол ложатся тяжёлые зажимы для сосков и вибрирующая пробка — уже знакомые ему предметы, воспоминания о которых оставляют холодный след на коже и заставляют поморщиться. Кристофер, не замечая его мимики, оставляет рядом флоггер, а после возвращается к Хёнджину, чтобы обхватить руками его плечи и притянуть к себе.       — Постараемся подружиться с ней, хорошо? — говорит он спокойно, но вовсе не спрашивает. Словно напоминает не о постыдном случае с пробкой, а о старом добром друге.       Хёнджин беззвучно кивает, чувствуя, как тело сковывает оцепенение. Где-то на периферии сознания проскальзывает единственная мысль: он больше не принадлежит себе. Сознание будто вязнет в тумане. Хёнджин может только дышать. Всё остальное уже не его. Теперь им движет Кристофер: только он будет решать, куда повернуть голову, как стоять, когда говорить.       Как с него снимают халат, Хёнджин не понимает. Но на каких-то внутренних инстинктах сразу опускается на колени, складывает ладони на бёдрах и поднимает голову, жадно ища взглядом одобрения. Но вместо этого слышит громкое цоканье и недовольное:       — Когда тебе будет позволено смотреть на меня, я скажу. — Рык голоса обжигает.       Хёнджин пугается резкости тона, поспешно опускает голову и вжимает взгляд в пол.       — Умница, — небрежно кидает похвалу Кристофер, отходя к другим полкам. — Напомню основные правила. Здесь ты обращаешься ко мне на «Вы». Называешь меня «Господин» или «Господин Кристофер». Раздеваться впредь будешь сам, позже выучим специальные жесты для общения, чтобы не тратить время на пустые разговоры. А начальную позу ты уже выбрал правильно.       Тяжёлые шаги вновь приближаются. Тёплая рука касается подбородка, побуждая Хёнджина поднять голову. Он повинуется, но взгляд оставляет опущенным, боясь вновь ошибиться и разозлить Кристофера. Холодный, жёсткий кожаный ремень, снабжённый металлическим кольцом, звенящим при каждом движении, сразу же обвивает шею.       — Во время сессий на тебе должен быть ошейник. Его всегда выбираю я, — строго произносит Кристофер. — Вид и предназначение аксессуара будут зависеть от того, наказан ты или нет. Строгий используется в случае серьёзных провинностей или плохого поведения.       Бляшка ремня грубо врезается в шею, и Хёнджин дёргается, как пойманный в ловушку зверь, привыкший к вольности, но теперь порабощённый. Однако дыхание ошейник не перекрывает, и эта иллюзия свободы приносит маленькое утешение, пусть и недолгое. Беспомощная дрожь всё сильнее прорастает во всём теле. Как ледяная река, она заливает его до кончиков пальцев, до постукивающих зубов, и мурашек, вспыхивающих огнём по коже.       Кристофер тянет за кольцо, тяжелеющее на шее, как камень в миг перед прыжком в ледяную бездну. Поднимает Хёнджина на ноги — уверенно, словно в танце, где лишь у одного ведомого нет права выбора. Они движутся к возвышению, увитому холодными цепями, кажущемуся вратами в иной, безжалостный мир. Хёнджин не сопротивляется. Он просто идёт вслепую.       Без мыслей. Без воли. Чтобы отдать себя без остатка.       Ноги раздвигаются шире, и тяжёлые металлические обручи с щелчком замыкаются на щиколотках, приковывая к полу недлинными цепями. Руки, поднятые вверх, тут же обхватывают кожаные ремни. Холод цепи, удерживающей наручники и скользящей по запястьям, поднимает Хёнджина всё выше, заставляя встать на носки. Всё его тело вытягивается в неудобной, максимально открытой позе. В положении, в котором не остаётся ни защиты, ни силы, а он сам превращается в беспомощную дрожащую марионетку, подвешенную в воздухе.       Грубое кольцо всё ещё давит на шею, но больше не пугает. Хёнджин замирает, едва дыша, и прислушивается к своим ощущениям. Холода больше нет. Вместо него всё тело охватывает жгучая волна жара. Кажется, что все его чувства в миг обострились до предела, и всего лишь одной случайной искры будет достаточно, чтобы вспыхнуть сверхновой, сгореть за секунду и возродиться из пепла.       Именно в этот момент в ощущения вторгаются тёплые, сильные руки Кристофера. Они медленно скользят вниз от напряжённых плеч, ласкают дрожащую грудь, опускаются к животу, оставляя за собой огненные следы. Каждое прикосновение словно обжигает кожу, нервы вспыхивают всполохами электричества. И когда пальцы касаются сосков, Хёнджин уже не выдерживает. С его губ срывается короткий, полный стыда и наслаждения стон. Тело дёргается в кандалах, выгибаясь навстречу этим рукам.       Кристофер не останавливается. Он уверенно разводит ноги Хёнджина шире, натягивая его тело до предела. Заставляет почувствовать терпкий вкус полной беззащитности. Его движения мягкие, но властные, подчёркнуто аккуратные, словно он намеренно смакует каждую секунду чужой зависимости. Прикосновения, едва ощутимые, но точные, попадают в самые чувствительные точки, превращая нервную дрожь в трепет желания.       Всё вокруг исчезает. Нет больше ни времени, ни пространства, ни холода, ни страха. Есть только эти руки, искусно разжигающие огонь в крови, только горячее дыхание у самого уха и едва различимый шёпот. Хёнджин уже не понимает, кто из них произносит бессвязные слова — Кристофер или он сам.       А потом всё взрывается выкриком: «Гос… по… дин», — в ту самую секунду, когда узловатые пальцы проникают внутрь. Это не растяжка. Это — чистейшее наслаждение. Каждое движение, сначала одного, а потом двух пальцев, превращается в сладкую пытку, граничащую с болезненным блаженством.       Хочется быть заполненным до последней клетки.       Хочется принадлежать без остатка.       Хочется отдаваться без оглядки.       Каждая секунда превращается в вечность. Каждый стон становится надрывным вскриком. Каждое движение внутри отдаётся приятной тяжестью и остаётся единственным, что ещё держит Хёнджина в реальности. И когда грань между болью и удовольствием стирается, Кристофер легко извлекает свои пальцы и глубоко вводит вибратор, пока кольцо мышц не смыкается перед стопором.       Спина выгибается в изящную дугу, как струна. Заполненность внутри разливает по венам огненную лаву, захлёстывая жаром и разрывая остатки самоконтроля. Сначала Хёнджин чувствует странный холод позади — Кристофер отходит от него на шаг. Но в следующую секунду слабая, едва уловимая вибрация взрывается внутри изощрённо мучительной пыткой. Он вскидывается и вскрикивает от безумного удовольствия, растянутый и обнажённый, словно оголённый нерв. Словно дрожащий проводник для каждого ощущения. И это больше, чем Хёнджин может вынести. Больше, чем способен переварить его разум. Но вместо должной паники приходит восхищение: тело тонет в огне, а голова кружится от блаженства и абсолютного подчинения.       Кристофер медленно обходит его, не спеша. Глядит сверху вниз, так, что у Хёнджина перехватывает дыхание от одного только взгляда. Он останавливается перед ним, склоняется ближе, тяжело выдыхая, и тепло этого дыхания мгновенно обжигает кожу. Кончик языка касается шеи, скользит медленно, почти лениво, оставляя за собой горячие, влажные следы.       Невольно выгибаясь, Хёнджин запрокидывает голову. Открывает доступ к ключицам, к самой чувствительной коже, жаждет новых прикосновений. И Кристофер даёт ему необходимое: ловит сосок губами, слегка втягивая бусину в рот. Чуть посасывает и сразу же прикусывает зубами, не жестоко, но с достаточной силой, чтобы заставить Хёнджина дёрнуться на цепях, застонать, сжаться и тут же предательски задрожать от пронзительного удовольствия.       Каждое прикосновение будто поджигает его изнутри. Хёнджин задыхается, цепляется за последние остатки контроля, но Кристофер не даёт ему ни шанса: он играет с ним, медленно, основательно, доводя до безумия одним только языком, зубами и подушечками пальцев.       Пока внутренний саб не оказывается на грани.       Вибрация внутри тут же исчезает, и Хёнджин стонет коротко и сдавленно от резкой потери удовольствия. Только что он был на пике, готовый сорваться в последнюю секунду, а теперь ощущает разрушающую пустоту, пугающе холодную и болезненную. Тело рефлекторно сжимается. Он чувствует, как вибратор, тяжёлый и неподвижный, остаётся внутри, и пытается пошевелиться. Ищет хоть каплю дополнительной стимуляции, но не находит. Сбитое дыхание рвётся из его груди, ладони сжимают удерживающие его цепи, а кончики пальцев ног дрожат, едва касаясь пола.       Резким, уверенным движением Кристофер хватает его за волосы, заставляя откинуть голову назад. Горячее дыхание обжигает кожу возле уха, когда он тихо, но строго шепчет:       — Рано…       Хёнджин смотрит перед собой затуманенным взглядом. Видит размытыми образами, как Кристофер нарочито медленно подходит к столу. Как берёт в руки флоггер, проверяет его тяжесть и проводит ладонью по длине хвостов. Как разворачивается обратно к нему с хищной усмешкой, не пугающей, но заставляющей шумно втянуть воздух рваными толчками. И Хёнджин, с трудом дыша, прикрывает глаза. Терпеливо ждёт, вслушиваясь в каждый шаг.       Сначала на спине ощущается горячая ладонь, медленно поглаживающая кожу. Потом тепло пальцев сменяется прохладой мягких кожаных хвостов. Хёнджин непроизвольно напрягается, но не противится. Всё тело изнывает от пронзающего желания, и если избежать порки не получится, то лучше пережить её с достоинством.       Первый удар опускается на спину без предупреждения, но, вопреки ожиданиям, ощущается тёплым, скорее обволакивающим, чем причиняющим боль.       — Что чувствуешь? — ровно спрашивает Кристофер за спиной.       — Т… тепло, — срывается с дрожащих губ Хёнджина.       — Так и должно быть, — говорит Кристофер. — Боль возникает только тогда, когда ты её ждёшь. Это всего лишь реакция тела на внешний раздражитель. Но ты молодец, хорошо держишься.       Второй удар приходится сильнее. А третий — острее и жарче. Размеренные, обжигающие шлепки взрываются по всему телу болезненными фейерверками и каждый раз отдаются внизу живота ярчайшими вспышками возбуждения. Слов больше не существует. Только стоны, тяжёлое дыхание, горячая кровь под кожей и неудержимое желание раствориться в этих ощущениях. Удары, словно тонкие электрические импульсы, рассыпаются по нервным окончаниям, выжигая всё лишнее. Сколько это длится — минута, две, а может, десять? Время теряет значение. Мир сужается до кратковременной боли, до сладости между ударами, до жара, разливающегося по телу. И когда всё вокруг замирает, Хёнджин остаётся висеть в пустоте: разбитый, дрожащий, разгорячённый до безумия. Но этого мало. Так мало, что почти больно.       — Ещё… пожалуйста… — хрипит он, срываясь в жалобные рыдания, а звяканье цепей лишает последних остатков гордости, наполняя тело волной чистейшей эйфории.       Где-то на грани сознания звучит короткая усмешка. Кристофер шепчет что-то, возможно, похвалу или приказ — Хёнджин уже не разбирает слов. Он реагирует телом, без мыслей интуитивно поддаётся, когда его ноги освобождают, но стоять всё равно не может. Почти падает, безвольно опираясь на Кристофера, когда снимаются ремни с его запястий. Под действием требовательного толчка не сопротивляется и делает шаги, не осознавая куда, пока спиной не чувствует прохладу кожаного стола.       Тело расслабляется, отпуская остатки напряжения. Руки Хёнджина вновь обвиваются наручниками, закреплёнными по разным сторонам так, чтобы движения оставались свободными. Ноги сгибаются в коленях и разводятся Кристофером шире, фиксируясь уже крепче. Он остаётся полностью открытым, но нуждающимся в освобождении. Ожидающим, когда ему позволят отпустить себя.       Только рваное дыхание. Только тёмный, глянцевый потолок над головой, отражающий расплывчатые тени происходящего.       Флоггер снова касается его кожи, но теперь всё ощущается иначе. Удары становятся точными, резкими и выверенными. Кожаные хвосты безжалостно обжигают внутреннюю сторону бёдер, срывая с губ всхлипы и стоны. Всё тело дрожит, извивается, не слушаясь помутнённого разума. Плавится от неведомого ранее восторга до поджатых пальцев ног. Внутренний протест рвётся наружу в тот миг, когда удары всё ближе и ближе скользят к паху. Но когда флоггер уверенно касается самой чувствительной точки, Хёнджин теряет последнюю частицу себя.       Вместо ожидаемой агонии боли приходит освобождение. Оргазм взрывается внутри оглушительным вихрем, вырывая из груди крик — дикий, пронзительный, на грани срыва. Всё тело содрогается, трепещет от яркой вспышки наслаждения. И вместе с этим криком рушится последний остаток самообладания.       Хёнджин дышит прерывисто, судорожно, стараясь не захлебнуться в этом калейдоскопе ощущений. Гормональная буря, захватившая разум, смешивает все чувства в единый вихрь, превращая пик наслаждения в безвоздушный полёт к звёздам. Он теряется в моменте, лишаясь всех органов чувств. Но руки, внезапно ласково скользящие по волосам, удерживают его на грани реальности, напоминая: ещё ничего не закончилось.       Лёгкие ласки сосков вызывают новый спазм под кожей. Под спиной влажно от пота, ткань обивки всё ещё холодит распалённое тело. Кристофер теребит воспалённые бусины, и Хёнджин всхлипывает, забиваясь под его руками.       — Справишься ещё раз?       Кристофер не спрашивает, а ставит перед фактом. Хёнджин инстинктивно кивает, не открывая глаз. Просто знает: стоит лишь взглянуть в бездонные зрачки доминанта — и пути назад уже не будет. Сжимая кулаки до боли, он впивается ногтями в кожу, стараясь удержаться в реальности. Лёгкая болезненность позволяет хоть немного оставаться в реальности. А когда на грудь опускается холодная тяжесть зажимов, он вздрагивает и выгибается, всеми фибрами души прося большего.       Крепкие наконечники сжимают соски, и тягучая сладость постепенно перетекает в жгучую истому. Каждое движение цепочки лишь усиливает это ощущение, заставляя Хёнджина метаться по столу и выпускать громкие стоны из груди. Он вскидывает руки до громкого звона натягивающихся цепей и сжимает ладони до побелевших кончиков пальцев.       — Пожалуйста… пожалуйста, Господин… — срывается шёпот, в котором больше нет стыда.       Кристофер нежно опускает его руку на стол, перехватывает пальцы и включает вибратор. Второй рукой он приподнимает цепочку между зажимами, собирая все ощущения в одну точку. Волна вибрации, постепенно нарастающая, прошивает тело, подбрасывая ягодицы вверх.       — Держи меня за руку, — почти ласково шепчет он.       И Хёнджин, дрожа, переплетает их пальцы, сжимает так крепко, будто цепляется за последнее спасение.       — Просто отпусти себя.       Всё внутри взрывается. Распахивая глаза, Хёнджин ловит тёмный, всепоглощающий взгляд Кристофера. Всего пару мгновений назад он боялся утонуть в этом бездонном мраке. Теперь же хочет этого. Хочет видеть, как он отражается в глазах своего Господина. Как Кристофер читает его без остатка. И, захлёбываясь в ощущениях и рваном дыхании, Хёнджин кончает ещё раз. Оргазм срывает все последние преграды. Он кричит, отчаянно, выбрасывая наружу боль, страх и сомнения. Всё то, что когда-то держало его на привязи. Теперь он абсолютно свободен.       В какой-то момент вибрация стихает. Зажимы с лёгкой болезненностью исчезают с груди, но ноющие ощущения всё равно напоминают об удовольствии, не причиняя дискомфорта. Измождённое и обессиленное тело расслабляется, обмякает на гладкой поверхности. Сильнейшая усталость накатывает сонливостью и не позволяет собрать все эмоции в единую картину. Мысли рассыпаются в пустоту.       Сейчас не время для анализа, как и для тревог. Этот момент только для тяжёлого дыхания и желания провалиться в глубокий сон.       Позволяя Хёнджину отдышаться и прийти в себя, Кристофер нежно поглаживает взмокшие пряди его волос, касаясь подушечками пальцев разгорячённой щеки. Тепло от ладони будто впечатывается в кожу, растворяясь в самом сердце. Хёнджин, затаив дыхание, с жадной детской преданностью прижимается щекой к сильной, надёжной руке своего доминанта, словно в этой точке соприкосновения скрывается весь его мир.       Кристофер мягко улыбается и, склоняя голову, тихо произносит:       — Ты превосходен, Джинни. Всё, что мне когда-либо было нужно… прямо здесь, в моих руках.       И в этот момент Хёнджин впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему в безопасности.