More, please

      Хёнджин не собирался терять контроль над собой, тем более так рано. Никто не заставлял его срываться и кончать второй раз, и уж тем более не позволял. Но он всё равно сделал это. Тело предало его практически сразу. Стоило Кристоферу войти в него уверенно и до конца, как несколько коротких, выверенных движений будто подожгли все нервные окончания. На третьем толчке внутри что-то оборвалось и вспыхнуло, как короткое замыкание. Вся концентрация, на которой держалась его собранность, рассыпалась в прах. Мышцы дрогнули, колени предательски подогнулись, а второй оргазм накрыл его обжигающей, долгой, мучительно сладкой волной. Он и сам не понял, что произошло. То ли причиной послужила слишком долгая пауза между прикосновениями, то ли слишком острое чувство того, что наконец получил желаемое — настоящий, глубокий секс с проникновением.       Кристофер, похоже, знал, что случится нечто подобное. Или, по крайней мере, не удивился этому. Он только недовольно цыкнул сквозь зубы, шлёпнул Хёнджина по напряжённым, саднящим после стека ягодицам и продолжил то, что только-только начал, не оставив возможности перевести дыхание. Каждый новый толчок уже не приносит былого наслаждения, а отдаётся тёплой тяжестью в паху и натяжением мышц, постепенно переходящим в боль. Тело ещё не успело восстановиться, а его уже снова заполняют — размеренно, точно, без колебаний. В иной момент эта близость вызвала бы у Хёнджина дрожь восторга, но не сейчас. Сейчас это похоже скорее на испытание: на прочность, на выносливость, на покорность. И Хёнджин, кажется, снова проигрывает.       Он ощущает, как влажная от испарины грудь скользит по прохладной кожаной поверхности стола. Во рту щекочет металлический привкус молчания, ведь красный шарик кляпа надёжно запер все слова, оставив лишь прерывистое дыхание и приглушённые стоны. Из-за неосторожности Хёнджин слегка разбил уголок губы, ударившись о стол. Терпимо, но всё равно неприятно. В конце концов, он сам выбрал этот аксессуар. Сам захотел попробовать ощущение полной беспомощности. Но, как оказалось, у кляпа есть и ещё одна исключительная особенность — обильное, неконтролируемое слюноотделение. Так что слюна, стекающая на поверхность под щекой, раздражает кожу и заставляет лицо скользить при каждом малейшем движении.       Руки, заведённые назад и обвитые кожаными наручами, относительно свободны благодаря длинной цепочке. Но даже с этой свободой они ощущаются бессильными. Кристофер обещал, что первое время с кляпом должно оставаться право на жестовый сигнал. Он предоставил Хёнджину эту толику свободы. Но все эти ощущения — странное сочетание боли, желания, уязвимости и зависимости — пульсируют внутри, отражаясь в каждой клетке тела. Подчинение, которое не было вырвано силой, а выбрано добровольно и осознанно, причиняет такое сладкое обволакивающее страдание, что стирает границы допустимого.       Порой, когда Кристофер игнорирует простату, можно даже почти расслабиться. Но положение, в котором Хёнджин находится, не прощает ни секунды слабости. Его ноги широко разведены в стороны, щиколотки обвиты кожаными поножами, прикреплёнными к коротким цепям, не позволяющим им сойтись. Слегка влажные ступни всё больше скользят по холодному каменному полу. Удерживать равновесие с каждой секундой становится труднее. Мышцы то напрягаются, то дрожат, особенно когда доминант внезапно перехватывает запястья, окончательно разрушая иллюзию свободы.       Кристофер не занимается сексом. Он трахает. Владеет. Подчиняет. Безжалостно использует тело, будто оно принадлежит ему по праву. С каждым толчком вышибает из лёгких воздух, а из души — остатки самоконтроля. Его крупный член скользит внутри так точно, так правильно, что Хёнджин давно бы кончил ещё раз, если бы в нём осталось чем кончать. Тело уже перестало слушаться. Мысли рассыпались в пыль, оставив лишь рваные ощущения и вспышки острого жара, пробегающего по позвоночнику при каждом попадании в точку, которую Кристофер, похоже, знает наизусть. Внутри всё выгорело, осталась лишь обнажённая нервная оболочка, слишком чувствительная, чтобы выдержать даже малейшие прикосновения.       Это не нежность, не просто страсть и вожделение. Это — настоящая физическая зависимость. И именно это доводит Хёнджина до грани не меньше, чем ласка.       Одно лишь уверенное давление ладонью на бёдра, и всё меняется: угол, глубина и сила проникновений. Внутри вспыхивает огненная волна, вырывая сдавленный, почти беззвучный всхлип. Хёнджин даже не успевает вдохнуть, как оказывается полностью прижатым к столу, окружённым чужим телом. Ритм становится ещё резче, без пауз и передышек. С каждым толчком в груди становится всё теснее. Не от боли, нет. От чего-то иного, едва поддающегося описанию. От перегрузки, от пересыщения, от нарастающего ощущения, что он больше не принадлежит себе. Что больше не выдержит. Горячие слёзы наворачиваются сами собой откуда-то из самой глубины, размывая взгляд и остатки сознания.       — Давай же, — хрипло приказывает Кристофер. — Ещё раз, Хёнджин.       Но он не может. Хёнджин просто не способен сделать то, что требует от него доминант, ещё раз. Всё, что от него остаётся, — безвольное тело, дрожащие всхлипы и слабые, отчаянные покачивания головы, умоляющие не требовать невозможного. Он захлёбывается в этой смеси грубости, власти и бессилия, не в силах дотянуться до оргазма, даже если часть его всё ещё отчаянно желает этого.       Сзади раздаётся глухой рык, почти животный. И тяжесть, прижимающая его к столу, исчезает, оставляя после себя пустоту и прохладу. Но передышка длится недолго. Вспышки боли от череды звучных шлепков, словно горячие волны, одна за другой обрушиваются на его ягодицы, обжигая кожу. Хёнджин ёжится, пытаясь стать меньше, и жалобно скулит. И всё же в этом беззащитном положении есть что-то… опьяняющее. Что-то, от чего отклик внутри становится слишком ярким, чтобы его игнорировать.       А после на член опускается крепкая ладонь. Горячие, сухие пальцы уверенно сжимают ствол, двигаясь по нему методично, с нажимом, задевая чувствительную головку.       Хёнджин судорожно извивается, бьётся на столе, тщетно пытаясь уйти от этих прикосновений. Его руки перехвачены и прижаты к пояснице, а сам он тонет в собственных реакциях: дыхание сбивается, а слёзы, горячие и щедрые, обильно катятся по щекам. Каждое скольжение внутри и снаружи отдаётся во всех нервных окончаниях электрическими разрядами. Всё тело дрожит от боли и удовольствия, от всплеска адреналина в крови, а эндорфины сразу же топят сознание в блаженной неге, доводя до сдавленных, срывающихся через силу стонов вперемешку с громким плачем.       Эта пытка длится недолго. Мир сужается до нескольких точек соприкосновения — там, где скользит крепкая рука, и там, где ощущаются глубокие проникновения. Остальное в моменте перестаёт существовать, а воздуха в лёгких становится всё меньше. И когда тело вдруг вздрагивает, взрываясь сухим оргазмом и забиваясь в конвульсиях под Кристофером, глубоко внутри ощущается толчками разливающееся невидимое тепло. Вокруг всё замирает. Остаётся только собственное сердцебиение, отдающееся пульсацией в висках, редкий звон цепей, всё ещё удерживающих ослабшие ноги. И невозможность сделать глубокий вдох. Лёгкие горят огнём, а грудь конвульсивно содрогается в попытках получить хоть толику необходимого кислорода.       Но Кристофер рядом. Одной рукой он плавно поглаживает взмокшую от внутреннего жара поясницу, а второй сразу же расстёгивает ремешок кляпа и отбрасывает девайс в сторону, даря Хёнджину возможность нормально дышать. Судорожные, рваные всхлипы заполняют тишину комнаты. Теперь становится легче.       Их ладони соприкасаются, а пальцы переплетаются в крепкий замок, словно якорь, удерживающий на плаву и не позволяющий исчезнуть в тумане истощения. Даже после окончания сессии Кристофер остаётся так близко, что от звука его сбившегося дыхания кружится голова, а каждое прикосновение вибрирует внутри невербальной заботой.       Хёнджин всё ещё ощущает его глубоко в себе. Не только физически, но и как нечто большее: как силу, как неоспоримое присутствие. Это осознание наполняет его теплом и умиротворением. Только теперь приходит расслабление: не резкое, а медленное, вязкое, как горячий воск. Оно плавно стекает по телу, растворяет боль, стёртую гордость, и приносит освобождение. Хёнджин лежит без движения, чувствуя, как каждая клетка тела отпускает напряжение, а губы едва заметно трогает благодарная, усталая улыбка.       Кристофер выходит из него, и из груди Хёнджина рвётся едва слышимый стон от чувства потери. Он бы остался в этом мгновении, в окутывающем тепле чужого тела и в безопасности… ещё хотя бы ненадолго. Но усталость накрывает его тяжёлым покрывалом, напоминая о себе в каждой клетке.       Ноги освобождаются первыми. Мышцы бёдер слегка подрагивают от перенапряжения, тянут и ноют, не позволяя сразу вернуть им прежнюю подвижность. Попытка свести их вместе даётся с трудом, напоминая о прежней нагрузке непроизвольными судорогами при любом резком движении.       — Тихо, — произносит Кристофер строго, но с явной заботой. Он прикасается к уставшим мышцам мягко, поглаживая. — Не торопись. Дай телу время.       Когда снимаются наручники, плечи наливаются тяжестью, будто только теперь вспоминают, каково это — быть на месте. Несмотря на дискомфорт, Хёнджин подаётся вперёд, опираясь на локти, и тянется к лицу, желая поскорее стереть с себя напоминания о своей уязвимости. Сейчас не хочется, чтобы Кристофер видел его таким… грязным. Но тот перехватывает его ладони и шикает, хлопая по пальцам. Приходится отступить и постараться справиться с накатывающей волной стыда.       Аккуратно поднимая Хёнджина, удерживая его под грудью, Кристофер помогает ему сесть на край стола. Их лица оказываются на одном уровне, но Хёнджин отворачивается. Смущение от того, как он наверняка сейчас выглядит — зарёванный, с растёкшейся тушью, выпачканный в собственной слюне и, возможно, в крови — пронзает его насквозь. Однако Кристофер не позволяет ему спрятаться. Он бережно разворачивает его лицо к себе, заставляя встретиться взглядом.       В глазах напротив нет осуждения. Кристофер не ищет в нём изъянов, изучает каждую черту, каждую дорожку от слёз, каждый отголосок слабости, оставшийся на коже. Его взгляд тёплый и заботливый, как если бы перед ним находилось нечто хрупкое и бесценное. Не изломанное, а живое. Настоящее произведение искусства, созданное его руками.       — Ты умница, зайчонок, — тихо шепчет Кристофер, мягко убирая влажные от пота пряди с разгорячённого лица. Его пальцы едва касаются кожи, словно утешая.       Хёнджин всхлипывает в ответ и опускает веки, не в силах выдержать тепло, исходящее не только от прикосновений, но и от слов.       — Никогда не спеши вставать после сессии, — продолжает Кристофер, переходя к массирующим движениям на затёкших запястьях, потом на плечах. — Твоё тело пока не готово к таким нагрузкам. Когда ты, наконец, выберешь себе личного тренера?       Слова о спортзале впиваются в грудь уколом вины, и Хёнджин отводит взгляд. Он действительно не думал об этом всерьёз. Отмахивался, откладывал, надеясь, что как-нибудь само пронесёт. Всё списывал на занятость, на подготовку к сессии, на нехватку времени. Но сейчас, когда его тело отзывается каждой клеточкой на усталость, оправдания самого себя звучат особенно жалко.       — Постараюсь… — тихо, с ноткой стыда отвечает он, опуская голову. — Просто сейчас учёба, завал…       — Пару часов в неделю можно найти всегда, — мягко, но с упрёком парирует Кристофер. — Тем более спортклуб всего в двух кварталах от твоего дома. Ты нужен не только мне, но и самому себе в здоровом теле и с хорошей растяжкой.       Горячий душ смывает остатки напряжения, уязвимости и чего-то глубоко личного, что Хёнджин по привычке называет «грязью». Вода обволакивает кожу, словно возвращая ощущение целостности. Мышцы понемногу расслабляются, но усталость с каждой минутой наваливается с удвоенной силой. Кажется, что он пробежал марафон, но не на выносливость, а прошёл настоящий квест на выживание. Руки дрожат, полотенце едва не выскальзывает, а ноги будто налиты свинцом.       Кристофер помогает ему вытереться, аккуратно промокая кожу, и закутывает его в мягкий, тяжёлый халат. Каждое его действие бережное, без излишней нежности, но с таким вниманием, что Хёнджин тает изнутри. Его словно собирают по кусочкам, по одному.       Позже, уже на кровати, они лежат в молчании. Только тихое размеренное дыхание дополняет безмолвную идиллию между ними. Кристофер откинулся на подушки, пальцами лениво перебирает влажные тёмные пряди Хёнджина, ещё пахнущие шампунем. А сам Хёнджин устроился у него на плече, прижимаясь щекой к тёплой, крепкой груди. Он уже почти засыпает, но сердце всё никак не может угомониться, колотится тревожно и громко, выбивая ритм внутри, будто напоминая: ты жив, ты чувствовал, ты был там.       — Расскажешь? — неожиданно нарушает тишину Кристофер.       Хёнджин поднимает глаза, не сразу улавливая, о чём речь.       — О сессии, — уточняет тот. — Расскажи, что тебе понравилось, а что лучше пока отложить. Это важно, зайчонок.       — Я… не знаю, — смущённо отвечает Хёнджин, пряча взгляд.       Он ещё не привык к таким разговорам. Но Кристофер с самого начала его предупредил, что обсуждение сессии после — обязательная часть. Не просто формальность, а пространство для доверия.       — Ничего не оттолкнуло. Только… третий раз оказался слишком тяжёлым. Пожалуй, это было уже за пределом.       Кристофер хрипло смеётся, и этот смех вибрирует прямо в грудной клетке, отдаваясь в теле Хёнджина тёплой волной.       — Зайчонок, — нежно и чуть хрипло повторяет он, ласково поглаживая спину. — Это и есть самая сладкая часть. Момент, когда ты думаешь, что больше не можешь, но всё ещё продолжаешь. Бывает больно, бывает тяжело, да. Особенно после серии оргазмов. Саб приходит на сессию, чтобы чувствовать. Чтобы получать удовольствие. Женщинам в этом плане проще, хотя и для них ощущения вовсе не из приятных.       Он делает паузу, и Хёнджин чувствует, как его дыхание замедляется. Словно Кристофер тщательно подбирает слова.       — Я должен предупредить тебя, — уже чуть тише продолжает Кристофер. — У многих доминантов порка — это наказание. Но не для меня. Чаще это просто часть процесса. Обязательный элемент сессии. Музыка боли, если хочешь. Я предпочитаю наказывать иначе. Заставлять сдаться… в наслаждении, в оргазмах… снова и снова… — Он наклоняется ближе, горячее дыхание касается уха. — Именно это мой способ владеть, подчинять и управлять.       Хёнджин слабо вздрагивает, и, несмотря на усталость, в нём снова просыпается нечто волнующее, будоражащее тело и разум. С каждой секундой это чувство крепнет, расползается по нервным окончаниям, будто разгорающийся тлеющий уголь. Наконец он осознаёт то, от чего бессознательно отворачивался из-за страха, неуверенности и попытки контролировать то, что контролю не поддаётся. Цель Кристофера — подчинение, но не через боль, а через наслаждение. Через покорение желаниями, такими сильными, что воля становится чем-то условным. Именно это делает их связь особенной. Наполняет смыслом.       — Так что насчёт сессии? — мягким голосом, всё ещё звучащим где-то у уха, Кристофер возвращает его к реальности. — Сегодня ты попробовал несколько новых девайсов. Мне бы хотелось узнать, что ты почувствовал.       — Ну… — Хёнджин замирает, на секунду задумываясь. — Почему ощущения от стека такие… другие? — Он поднимает взгляд, ища в глазах Кристофера ответы. — От флоггера становится горячо, будто волна жара прокатывается… А после стека, наоборот, ощущается холод. Даже когда больно.       — У каждого человека восприятие индивидуально, — спокойно объясняет Кристофер, как всегда уверенно и без тени осуждения. — Боль — это всего лишь сигнал. Ответ тела на раздражение. Но когда ты начинаешь её принимать, когда отпускаешь страх и не сопротивляешься, она становится глубже, сложнее. Почти как вкус, когда ты начинаешь его анализировать. У каждого инструмента своя специфика. Ротанг, например, кусается. Кнут и плеть жалят. Флоггер обжигает, да.       Хёнджин внимательно слушает и задумывается, слегка кивая. Он впервые смотрит на боль не как на врага, а как на часть себя. Как на новый язык, на котором говорит его тело.       — А что насчёт кляпа? — неожиданно перебивает его мысли Кристофер.       — Понравилось, — бурчит Хёнджин, тут же пряча пылающее лицо в крепкой груди, как будто это способ спрятаться не только от смущения, но и от собственных чувств.       — Будь осторожен, — тихо напоминает Кристофер о разбитой губе. — Кляп — штука коварная, травмоопасная. — Он кладёт ладонь на затылок Хёнджина, нежно поглаживая. — А теперь спи, Джинни. Завтра насыщенный день. Вечером мы едем в «Red Lights».       Название клуба заставляет Хёнджина напрячься. Он чуть отстраняется, нахмурившись, и встречает спокойный, но непреклонный взгляд. Мысль о возвращении туда тянет под ложечкой неприятной тяжестью.       — Это обязательно? — почти беззвучно выдыхает он.       — Конечно, — легко и просто отвечает Кристофер. — Нужно закрыть оставшиеся вопросы по подготовке к рождественской вечеринке. Она уже через неделю. И да… тебя нужно официально представить как моего партнёра.       Хёнджин резко опускает взгляд. Его дыхание сбивается, а внутри вспыхивает паника.       — Давай… давай не сейчас? — тихо просит он, почти умоляюще. — Я пока не готов к представлениям публике.       — Как скажешь, зайчонок, — мягко отзывается Кристофер, не настаивая. Он притягивает Хёнджина ближе, укладывает его голову обратно себе на грудь, медленно и размеренно перебирает волосы. — Когда будешь готов. У нас нет никакой спешки. А сейчас… отдыхай. — Его губы касаются макушки, оставляя нежный, почти неощутимый поцелуй.

***

      Феликс отказывается верить своим глазам. Да, он мечтал об этом гранте, как и многие другие. Но, как и все студенты, поддавался лени, бесконечно уговаривая себя, что всё ещё успеется. В результате, когда до дедлайна оставалось меньше недели, он ночами напролёт корпел над чертежами, поглощённый работой и кофе, с фоновым ворчанием Хёнджина, который с каждым часом звучал всё угрожающе. Иногда доходило до шантажа:       — Я тебя Минхо сдам. Пусть по-настоящему разберётся.       Но стоило Феликсу повернуться и, распахнув свои мультяшные глаза, жалобно протянуть: «Ну, Джинни, ещё двадцать минуточек…», как Хёнджин сдавался. Закатывал глаза, заворачивался в плюшевый плед и, бурча что-то о том, что Феликс слишком редко получает по заднице, всё же позволял ему продолжать.       И эти бессонные ночи того стоили.       Сейчас он стоит в свете софитов, купаясь в овациях и аплодисментах за свой гениальный проект по робототехнике. Толпа жюри поздравляет его, хлопает по плечу, а сквозь их строй уверенно идёт незнакомец — мужчина, в котором даже с первого взгляда ощущается сила, грация и что-то ещё… слишком настораживающее.       В манерах незнакомца чувствуется необузданная сила: в том, как он оценивающе осматривает публику, как отвечает на вопросы с лёгким налётом превосходства, как приподнимает уголок губ в небрежной усмешке. Он движется легко, будто на охоте, и взгляд его скользит по залу с ленивым интересом. Атласная рубашка подчёркивает крепкие мышцы на груди и бицепсах, идеально выглаженные брюки облегают сильные бёдра, а лакированные ботинки завершают безупречный образ утончённой хищности.       — Чой Сан. — Голос мужчины звучит низко, тягуче и обволакивающе. — Глава холдинга и спонсор университетского гранта, который вы только что выиграли.       Феликс не сразу осознаёт, что ему протягивают руку. Он неуверенно тянет свою ладонь в ответ, ловя на себе пронзительный взгляд тёмных, таящих в себе опасность, глаз.       — От души поздравляю, Феликс. Нашей компании остро нужны такие талантливые кадры. Кто знает, может, и на стажировку у нас останетесь?       Феликс заливается покалывающей на щеках краской, поспешно отводит взгляд в пол, пряча в ресницах дрожащую растерянность, и лишь коротко кивает в ответ. Сердце колотится, как пойманная птица, а в груди расцветает лёгкая, почти детская эйфория.       Позже, когда шквал поздравлений стихает и Феликс почти пересекает порог конференц-зала, он вновь замечает Сана, приближающегося к нему. Тот уже одет в длинное элегантное пальто, подчёркивающее его статусность. С лёгкой улыбкой он перехватывает учебную папку и перчатки, пока Феликс торопливо натягивает яркий уютный бомбер, пахнущий любимыми мандариновыми жвачками и домашним теплом.       Разговор завязывается легко, как будто они давно знакомы. Сан рассказывает о безумствах своей студенческой молодости, перемежая байки колкими замечаниями и смехотворными анекдотами. Феликс на каждую шутку смеётся звонко и искренне, с каждым новым всплеском веселья забывая об осторожности. Он много жестикулирует, оживлённо поддакивает, стараясь не отставать от беседы и вставляя свои немногочисленные истории.       Они неспешно доходят до выхода из главного университетского корпуса, где морозный воздух, пропитанный свежестью, сразу же приятно покалывает лицо. Сан, как бы невзначай, обнимает Феликса за плечо, увлекая его в очередную увлекательную беседу о мире робототехники. Но вдруг всё тело пронзает резкое неприятное предчувствие. Смеясь, Феликс поворачивает голову… и застывает. Смех, рвущийся из груди, обрывается, дыхание застревает в горле, а сердце, кажется, ненадолго останавливается, пропуская несколько жизненно важных ударов.       На них, не моргая, смотрит Минхо.       И этот взгляд не просто пугает. Он замораживает кровь.       Минхо. С каждым днём Минхо всё отчётливее осознаёт: его тянет к солнечному мальчику всё сильнее. Он тратит уйму сил, чтобы сопротивляться, запрещает себе даже малейшую мысль о привязанности. Но чувство, незаметно поселившееся в сердце, уже проросло корнями в сознании и начало диктовать свои правила.       Минхо не тешит себя иллюзиями. Он знает, какой он: жёсткий, отстранённый, пугающе сдержанный. Любящий тотальный контроль и порядок. Его жизнь наполнена строго очерченными границами, выверенным по минутам расписанием и отсутствием эмоций. Ведь эмоции не для него. Это запретная территория, поле битвы, на котором он всегда проигрывает. Упустить контроль — значит раскрыться, оголиться перед штормом. И это пугает до онемения в пальцах и удушающих панических атак. Он не умеет быть тёплым, не умеет давать. Не умеет любить и боится… не хочет, чтобы любили его. Он может только брать.       Когда рядом появляется человек, смотрящий на него с влюблённым обожанием, Минхо чувствует, как начинает задыхаться. Это давит на сознание. Такая связь становится похожей на удавку, ограничивает свободу, из-за чего внутренний доминант теряет контроль, сопротивляясь чувствам сабмиссива. Так было и с Джисоном.       Джисон ворвался в его жизнь, как ураган, не спрашивая, не стучась, просто вошёл и остался. Сон-и был идеальным сабом: восприимчивым, покорным, чувствительным до кончиков пальцев. Он угадывал желания Минхо с полувзгляда и подчинялся с той страстью, что опьяняет. Но за пределами клуба всё стало сложнее. Джисон оказался слишком ярким, слишком настойчивым, слишком живым. Он тянулся к нему, пытался разбить его ледяной панцирь, вторгался туда, куда Минхо никого не пускал. Чем дольше это длилось, тем больше контроль ускользал сквозь пальцы. И в одно мгновение пришло осознание, что концентрация летит к чертям и внутренний доминант просто срывается, как загнанный зверь. Это и привело к завершению отношений, резкому, почти насильственному, потому что Минхо не мог позволить себе быть уязвимым.       С Феликсом всё иначе.       Феликс любит… и делает это так по-особенному. Без крика, без требований, без давления. Любовь Феликса тёплая, как солнечный луч, пробивающийся сквозь густое зимнее небо. Она мягкая, почти незаметная, не настойчивая, но реальная. Настоящая. Минхо это чувствует. Видит. И всё равно держит дистанцию. Он боится согреться, потому что знает, что потом может замёрзнуть вдвойне сильнее.       Но с каждым разом смотреть на то, как в любимых — да, уже любимых — глазах меркнет последний огонёк надежды, становится всё тяжелее. Феликс просил, не раз и не два, просто забрать его из института. Пустяк, казалось бы. Но для Минхо всё, что связано с отношениями, — не пустяк. Это адская территория, изрытая минами, где каждый шаг — это риск быть поглощённым, раствориться. И он боится… вновь потерять себя. Он не умеет иначе.       С этими тяжёлыми, грызущими его мыслями Минхо поворачивает к университетской парковке. Машина беззвучно скользит между рядами, пока он не останавливается почти у самого входа в главный корпус и выходит из салона. Из-под капота продолжает доноситься лёгкое гудение, но внутри него внезапно всё взрывается гораздо громче.       Разношёрстная толпа студентов, снующих туда-сюда, размазывается аляпистым фоном. Он видит только их — Феликса и Сана, смеющихся, расслабленно выходящих из университета. Словно оптический прицел винтовки, его взгляд моментально цепляется за чужую руку, опущенную на плечо его мальчика. Внутри всё обрушивается.       Будто вулкан, копивший магму слишком долго, внутри взрывается буря чувств, рвущихся наружу и сжигающих всё на своём пути. Ярость, ревность, бешенство, обида — всё вспыхивает одновременно. Минхо ощущает, как перехватывает дыхание. Он не знал, что способен на такое. Как можно в одно и то же мгновение безумно желать искусать чьё-то тело и при этом сломать кости тому, кто посмел к этому телу прикоснуться?       Минхо видит, как Феликс замечает его, как испуганным взглядом нервно бегает из стороны в сторону. Как он дёргается, отстраняется от Сана, как будто только сейчас понимает, насколько близко находился рядом с этим мужчиной. Его дрожащие руки жестами указывают на Минхо, будто пытаются объяснить, что его уже ждут на парковке.       Только Сан в своих действиях не торопится. Даже издалека на его лице читается лёгкая ироничная усмешка. Он словно нарочно замедляет шаг, обнимает Феликса уже за талию так, будто для него это самая естественная вещь на свете, и мягко направляет его в сторону стоящей у обочины красной Audi A8 Horch, возле которой ожидает Минхо.       Ему некуда спешить. Сейчас Минхо хозяин этой сцены, уверенный в своей неоспоримой власти. Он старается сохранить внешнее спокойствие, не двигается ни на миллиметр, опираясь плечом о дверцу автомобиля. И всё же его сдержанная поза скрывает внутреннее напряжение: пальцы в карманах длинного пальто вцепились в подкладку, а из глаз пробивается ледяной гнев, тяжёлый и пронзительный, как отравленная стрела, направленная прямиком в сердце каждого, кто посмеет подойти слишком близко или посягнуть на его собственность.       Феликс и Сан неторопливо приближаются, и Минхо медленно склоняет голову вбок, не сводя с них пристального взгляда. Его губы расползаются в хищной, выверенной до миллиметра усмешке. Она не несёт в себе ни капли доброжелательности, только остро натянутую нить холода, за которой скрывается нечто гораздо опаснее. Предупреждение. Или угроза.       — Сан, какая встреча, — елейно усмехается Минхо, обнажая верхние зубы в пренебрежительном оскале. — Практикуете занятия с электричеством со студентами? Или на студентах?       Сан не моргает, отвечает столь же невозмутимо, словно это обычная светская беседа:       — Всё исключительно по обоюдному согласию, — парирует он, но в глазах его пляшут искры удовольствия. Улыбка, растягивающаяся на губах, такая же хищная, но чуть более изящная.       Минхо молча обходит автомобиль и распахивает пассажирскую дверцу. Двигается устало, будто не видит смысла в спешке и подобных перепалках. Но его тон, когда он обращается к Феликсу, разрезает воздух стальной строгостью и жёсткостью:       — Садись в машину.       — Минхо, я… — виновато бурчит Феликс, но его оправдания не находят должного эффекта.       — Я сказал — садись!       Не смея возражать, Феликс опускает взгляд, покорно подходит к автомобилю и скользит в салон. Едва его голова скрывается внутри, как Минхо захлопывает дверцу с глухим щелчком, а затем медленно разворачивается к Сану и гневно прищуривает глаза.       — Надеюсь, мне не придётся повторяться, — практически шипит Минхо, делая шаг к своему противнику. — Он мой. А я не из тех, кто делится.       Сан приподнимает брови и театрально вскидывает ладони, будто сдаётся:       — Эй-эй, — с напускной лёгкостью говорит Сан. — Полегче, Минхо. Расслабься. Я не на охоте. Я просто разговаривал. Он смеялся, ты видел? Ты хоть раз заставлял его так смеяться?       Минхо в ответ сжимает челюсть и молчит.       — Подумай об этом, — тихо добавляет Сан. — Потому что если ты не ценишь то, что имеешь… рано или поздно кто-то другой сделает это за тебя.       — Я тебя предупредил, Чой Сан, — гневно кидает Минхо. — А предупреждаю я лишь один раз.       Он не дожидается ответа, но ловит взглядом небрежную улыбку на губах Сана. Это раздражает. Резко развернувшись, Минхо обходит машину и садится за руль. Дверца захлопывается, и Audi резко трогается с места, стремительно набирая скорость.       Минхо и Феликс. В салоне повисает глухая, вязкая тишина, будто атмосфера сгустилась, а на окнах кто-то задёрнул невидимые чёрные шторы, не пропускающие ни света, ни звука, ни даже воздуха для вдоха. Сначала Феликс действительно чувствует себя виноватым. От внутренней дрожи он сжимается, поджимает плечи, словно ждёт удара. Но чувство вины быстро вымывается из его крови чем-то другим, более тёмным и жгучим — злостью. Это чувство шипит в жилах, выжигает стыд, ломает привычную покорную форму и душит внутреннего дрожащего саба, оставляя после себя только острые грани и упрямую, опасную жёсткость. Он больше не боится. Почти.       Минхо не издаёт ни звука и даже не смотрит в сторону Феликса. Его руки мёртвой хваткой вцепились в руль до побелевших костяшек пальцев, а подошва впечатывает педаль газа в пол с таким остервенением, будто это может заглушить то, что творится внутри. В воздухе искрит невидимое напряжение, которое ощущается каждой клеткой тела. Кажется, стоит только сделать неверный вздох, любое неосторожное движение, и всё взорвётся. Без предупреждения. Без возможности остановиться.       — Ты нарушил как минимум один пункт нашего договора, — холодно цедит Минхо сквозь зубы. — Сан — действующий доминант. У него есть постоянный саб, но они не против экспериментов… с приглашённым топом или нижним. Хочешь попробовать? Может, это то, что тебе действительно нужно?       Каждое слово звучит как удар кнута, ровно и выверенно, с хищной, язвительной интонацией, от которой внутри Феликса что-то содрогается. Минхо хочет, чтобы было больно, и делает это хладнокровно.       Феликс сжимает зубы и молчит. Несколько долгих, нескончаемых секунд он просто смотрит в колени, кусает губу, проглатывает всё, что хочется выкрикнуть: проклятия, обвинения, упрёки. Но потом, едва заметно дрогнув, поднимает голову. Его низкий голос хрипит, подсев от тревоги, но всё равно звучит достаточно чётко:       — А кто ты мне, Минхо? Наш контракт подписан всего на три месяца, и этот срок почти закончился. Ты не называл меня своим, не представлял в клубе. Ни разу не взглянул в мою сторону вне игры. Так с чего вдруг тебе должно быть не всё равно? Даже если я и захочу к Сану, тебя это никак волновать не должно. — Яркий, жгучий румянец вспыхивает на щеках Феликса. Он смотрит на профиль Минхо, даже не моргая, и тяжело дышит от волнения.       А внутри Минхо всё рушится. Беззвучно, но с сокрушительной мощью. Тьма в его груди принимает облик хищника, скалится, клацает клыками и ревёт, требуя свободы. Ему больно, но это вовсе не рана. Это — ярость, которая пахнет серой и дымом. Яд, медленно выжигающий всё живое, всё привычное, что ранее подчинялось контролю.       — Контракт, — медленно, почти с издёвкой тянет он, будто пробует слово на вкус, — ещё не закончился. А это значит, Феликс, что ты — мой саб. А я всё ещё твой доминант. И поверь… я запомнил каждое твоё слово. Каждую интонацию. Каждую паузу.       Всю оставшуюся дорогу они проводят в тишине, но вовсе не из-за спокойствия.       Феликс дрожит: от напряжения, от ощущения неотвратимости будущего наказания, от чего-то опасного, что уже дышит ему в шею.       Минхо молчит. Но его молчание звенит, как струна, натянутая до предела.       Они оба знают, что в клубе, когда они останутся за закрытыми дверями одной из комнат, что-то изменится — радикально и бесповоротно.

***

      Машина плавно скользит по вечернему городу, будто не едет, а плывёт, прорезая неоновые отражения вывесок и витрин в окнах зданий. Чёрный лак кузова ловит отблески уличных фонарей и бегущих строк. Внутри автомобиля царит полумрак и спокойствие. Музыка звучит еле слышно, сливаясь с размеренным гулом двигателя и ритмом дыхания. Всё в этом пространстве будто замедлено, сдержано и под контролем — так, как любит Кристофер. Он ведёт уверенно, держа руль одной рукой. Вторая его ладонь небрежно лежит на бедре Хёнджина, лишь слегка поглаживая, без давления, но от этого не менее ощутимо. Его пальцы медленно скользят по ткани брюк, но кожа под ними будто горит. Этот жест не требует ответа. Он просто… есть, как напоминание о чём-то более глубоком, таящемся в самом сердце.       Хёнджин незаметно дёргается на последнем повороте, сглатывает и облизывает сухие, слегка потрескавшиеся губы. Он не смотрит на Кристофера, всё его внимание направлено только в окно. Но отражение в стекле предательски выдаёт застывшее, почти испуганное выражение лица. Он знает, куда они едут. Не хочет, но понимает, что должен принять «Red Lights» частью своей новой жизни. И чем ближе огни клуба, тем сильнее внутри ощущаются тяжесть, трепет и волнение. Как будто сердце пересажено ниже, прямо в живот, и теперь бьётся там — часто, гулко, отчаянно.       — Всё нормально, — спокойно говорит Кристофер, глядя только вперёд. — Просто помни, что ты со мной, и никто не посмеет к тебе подойти.       «Ты со мной».       Всего три слова, но они трогают до глубины души, сильнее, чем любые признания. Хёнджин лишь кивает, не решаясь ответить, потому что всё в нём дрожит. Он не боится… не так, чтобы совсем. Это нечто другое, похожее на пронзительное и неуёмное ощущение приближающейся неизвестности, как у человека, стоящего на краю глубокого водоёма: вода может быть тёплой, может — обжигающе холодной, а может затянуть на дно без шанса на спасение. И узнать это можно, только прыгнув.       У запасного входа для персонала их уже ждут. Несколько человек в тёмной униформе выстраиваются будто по сигналу. Один вежливо кланяется, встречая Кристофера с уважительной улыбкой, другие тут же подступают ближе, принимая верхнюю одежду. Хёнджин, потерянный в своих переживаниях, не осознаёт, но чувствует, как с него стаскивают пуховик, и рефлекторно тянется к вороту чёрной водолазки. Пальцы незаметно проверяют, на месте ли… ошейник. По просьбе Кристофера сегодня он надел не свой привычный чокер, ставший для него чем-то вроде талисмана.       Утром на прикроватной тумбе лежала лаконичная чёрная коробка, внутри которой оказался тонкий кожаный ремешок с металлической подвеской в виде волчьей морды, инкрустированной камнями. Украшение сразу показалось холодным, сдержанно-изысканным и с первого взгляда безумно дорогим. Слишком продуманным, чтобы быть случайным. А ещё безумно тяжёлым. Даже сейчас оно пахнет свежей кожей, сидит на шее плотно, не натирая, не лишая кислорода, но ощущается с каждым вдохом. Будто сжимает горло чужой волей. Это не просто украшение. Это — метка принадлежности доминанту. Хёнджин снова проводит пальцами по ткани водолазки, чуть натягивая её вверх, чтобы надёжнее скрыть самое сокровенное от посторонних глаз. Но всё равно прекрасно знает, что это бесполезно. Он уже в ошейнике, уже выбран и отмечен.       С трудом сглатывая, Хёнджин пытается подавить беспокойство и оглядывается по сторонам. Погружённый в красные огни, клуб живёт своей привычной жизнью, дышит тихим электричеством возбуждения, которое струится по полу, поднимается по ногам и проникает под кожу. Изнутри он напоминает скорее улей: тёмный, гулкий, многослойный, полный движения полуобнажённых и одетых более статно людей. Мелькающие маски, намордники, ошейники и другие кожаные элементы уже не кажутся пугающими и странными. Пространство вокруг дробится на залы и полутени, на коридоры, залитые приглушённым светом. Здесь не разговаривают попусту. Здесь играют: властью, подчинением, красотой. Кажется, что каждый шаг выверен, каждая поза отрепетирована, а каждая улыбка — с двойным дном. Воздух ощущается густым и вязким, будто его нужно резать ножом, чтобы вдохнуть. А в центре этой гущи — Хёнджин и слишком много глаз, хищно устремлённых на него.       Сначала он не смотрит ни на кого, старается просто идти рядом с Кристофером. Но чужие изучающие взгляды липнут, цепляются, как паутина. Как будто люди видят его насквозь. Или, что хуже, пытаются угадать, что именно скрыто под его воротом. А может, Хёнджин сам себе это придумал. Он чувствует, как горит его шея, но вовсе не от жара. От осознания. От этого тонкого кожаного обруча, который будто привлекает внимание даже через плотную чёрную ткань.       Кто-то улыбается. Кто-то с хищным интересом рассматривает его — «новенького» в этом царстве порока. Один человек, стоящий в углу холла, медленно облизывает нижнюю губу, не отводя взгляда. Хёнджин, пугаясь, сильнее прижимается плечом к Кристоферу, который тихо усмехается и опускает ладонь на его поясницу, поддерживая чуть более явно. Это действует успокаивающе, но ощущение, будто его поставили в центр сцены, и теперь каждый в зале имеет право его хотеть, не проходит.       — Сходишь на представление? — негромко спрашивает Кристофер, когда мимо них проплывает девушка в прозрачной рубашке, с серебристыми браслетами на запястьях и полоской кружевной ткани на глазах вместо маски. На её шее, вопреки утончённому образу, красуется строгий ошейник с острыми шипами.       Хёнджин машинально переводит взгляд на неё, а заметив украшение, снова опускает глаза в пол.       — Я ненадолго. Нужно уточнить всего пару моментов, — добавляет Кристофер и обвивает рукой его талию.       — Нет, — выдыхает Хёнджин чуть более сипло, чем хотелось бы. — Я лучше подожду тебя в баре.       Он не соврал ни капли. Хёнджин действительно не готов ни к крикам, результатом чего бы они ни были, ни к смеху публики, ни к тому хищному восторгу, с которым здесь наблюдают, как кто-то ломается. Внутри что-то отзывается холодным отголоском старого страха. Да, он принял свою роль и отдал себя в руки Кристофера. Хёнджин доверяет своему доминанту. Но гарантии того, что он сам может оказаться на одной из сцен, никогда не будет. Возможно, рано или поздно он и сам этого захочет — стоять обнажённым в центре круга, находиться на грани и рассыпаться от действий сильных рук. А это пугает ещё больше.       Хёнджин сжимает челюсть, будто это может заглушить лишние мысли или приглушить всё ещё слишком живые воспоминания о единственном визите в это место. Но это не помогает. Как и в тот раз, напряжение лишь крепче впивается в мышцы. Дрожь проходит по телу, неявно, но предательски, до лёгкого постукивания зубов. Каждый следующий шаг даётся тяжелее предыдущего, будто ноги утопают в вязком ощущении тревоги. Кристофер, кажется, и не замечает его внутренней борьбы. Он спокойно кивает проходящим мимо знакомым, придерживает Хёнджина за талию и уверенным движением направляет в сторону узкого коридора — того самого, где когда-то пересеклись их взгляды в первый раз.       Где-то впереди уже пробивается мягкое мерцание света, просачивающегося из приоткрытого зала. Оттуда тянет гулом голосов и тонким запахом возбуждения, напряжения и ожидания. Только Хёнджину туда совсем не хочется. Не хочется видеть, как кто-то уже готовится к «представлению», которое больше напоминает публичную казнь. Но путь лежит именно туда, сквозь зал, а не мимо. А потом можно будет немного перевести дух. В крайнем случае, он готов отсидеться в туалетной комнате до самого возвращения Кристофера, ведь среди сабов ему ничто не угрожает. Но быстро проскочить через зал не удаётся. Буквально в шаге от коридора Кристофера кто-то резко хватает за руку. Хёнджин едва не спотыкается от неожиданности и, повернувшись, замирает.       Перед ними стоит парень на вид моложе Хёнджина, едва ли не подросток, но в его облике чувствуется взрослая хищная уверенность. Стройный, высокий, с длинными ногами и лёгкой походкой, он будто соткан из дерзости и тонкого расчёта. Андеркат с выбритым виском подчёркивает острые скулы; частично осветлённая длинная чёлка с несколькими выбившимися прядями ниспадает на бровь и придаёт облику экстравагантную артистичность. Слишком красивое лицо с мягкими, пухлыми губами притягивает взгляд. Длинная тонкая шея украшена узким ремешком с подвеской в виде волчьей морды.       И первое, за что цепляется Хёнджин, — это подвеска. Украшение почти такое же, как у него, только без камней, более скромное. Он щурится, приглядывается к облику парня, и внезапное озарение прокладывает холодный след вдоль лопаток.       Они слишком похожи.       На парне белая полурубашка, расстёгнутая до груди и приоткрывающая стройный, подтянутый живот со слегка выделяющимися кубиками пресса. Чёрные брюки в обтяжку подчёркивают каждый изгиб изящных бёдер и визуально делают ноги ещё длиннее. Он двигается с такой грацией и пластикой, будто вырос на сцене и в условиях бесконечных тренировок. А улыбка — яркая, ядовито-белая — слепит и провоцирует одновременно.       — Крис, — тягучим тоном с нотками изрядной фальшивой нежности тянет незнакомец. Он смотрит только на Кристофера, полностью игнорируя присутствие Хёнджина. — Наконец-то я тебя поймал. Уже думал, что не увижу.       — Рики. — Кристофер приветственно кивает, но его лицо остаётся безэмоциональным. — Не ожидал тебя здесь увидеть.       — Серьёзно? — Губы парня изгибаются в усмешке, в которой больше укола, чем радости. Он театрально склоняет голову и покорно опускает взгляд. Эта покорность выглядит почти правильной, почти убедительной, но наиграна настолько, что от неё хочется фыркнуть и сморщить нос. — Дорогой, ты же знаешь, что можешь называть меня просто Ники.       — Когда-то мог, — спокойно отвечает Кристофер, будто вся ситуация не имеет для него никакого значения.       Но Хёнджин чувствует, как к горлу поднимается что-то остро неприятное, с привкусом горечи на языке и оскоминой на зубах — ревность.       — Так ты что-то хотел? — невозмутимо уточняет Кристофер.       — Я хотел поговорить. — Рики делает шаг ближе, сбавляя тон до мягкого, почти искреннего. В глаза не смотрит, но пальцами аккуратно подцепляет ткань пиджака Кристофера на рукаве. — Обсудить наши отношения. Я… хочу вернуться. Последние месяцы только и занимался тем, что искал тебя здесь.       — Хм… — Кристофер задумчиво качает головой, уголок губ подрагивает в лёгкой усмешке. — А полгода до этого тебя это не волновало?       Всё становится ясно без лишних слов: Рики — бывший сабмиссив Кристофера. Их диалог не просто неловкий, он опасно балансирует на грани прошлого и настоящего. Хёнджин это чувствует. Внутри, глубоко под рёбрами, загорается тихий, но жгучий страх. Что, если между ними что-то ещё осталось? Что, если Кристофер вдруг захочет вернуть старое? Хоть он и не проявляет открытого интереса к Рики, если между ними когда-то были чувства, рано или поздно они могут дать о себе знать в самый неподходящий момент.       Хёнджин не может вмешаться в разговор. Не имеет права ни по статусу, ни по воспитанию. Но просто стоять и смотреть, как кто-то пытается вернуть себе того, кому теперь принадлежит он сам, невыносимо. Он сжимает ладони в кулаки, в первый раз в жизни осознавая, насколько сильно хочет быть «тем самым»: единственным, подходящим, желанным. Хёнджин хочет нравиться Кристоферу и не желает делиться им ни с кем другим.       И вдруг появляется эта новая, незнакомая решимость. Он не будет просто наблюдать. Он покажет, кто сейчас рядом с Кристофером. Отстоит своё место.       Почти не задумываясь, Хёнджин мягко обнимает Кристофера одной рукой и чуть склоняет голову, укладываясь щекой на его плечо. Жест простой, но за ним скрывается явный вызов. В ответ Кристофер крепче прижимает его к себе, а пальцы ощутимо сжимаются на талии. На лице Хёнджина появляется неуверенная, но почти победная улыбка, а в глазах вспыхивает маленькая искра удовлетворения.       Именно в этот момент Рики впервые удостаивает его вниманием. Острый взгляд скользит снизу вверх, как лезвие по обнажённой коже. В глазах напротив нет ни тени дружелюбия, лишь колючее, хищное презрение. Словно Рики разглядывает не человека, а что-то временное, незначительное. Он снова рассматривает его, теперь уже от лица вниз, по фигуре, взглядом скользит лениво, чуть снисходительно, и замирает у воротника водолазки. И Хёнджин понимает — Рики ищет подтверждение своей догадки.       Пальцы свободной руки сами тянутся вверх. Хёнджин аккуратно подворачивает высокий ворот, обнажая чокер на шее, демонстрируя свой личный символ принадлежности. Он больше не прячется. На периферии сознания только сейчас зарождается мысль, что скрывать свой статус и положение в этом пока не знакомом мире — значит потерять уверенность, гарантии и защиту.       Замечая подвеску, Рики чуть прищуривается. Несколько секунд рассматривает украшение, потом бросает короткий взгляд на лицо Хёнджина и снова вниз, к подвеске. Всё его тело напрягается за секунду, губы поджимаются от негодования и обиды. Даже невооружённым взглядом видно, насколько ему это неприятно.       Но Кристофер спокойно ставит точку в их разговоре:       — Тебе больше не стоит носить это украшение, — произносит он спокойно. Не повышает голос, не играет на публику, просто констатирует факт, бесстрастно глядя на Рики и кивком указывая на его изящный, но уже неуместный ошейник. — Если тебе скучно, можешь внести своё имя в список свободных сабов клуба. Уверен, подходящий тебе доминант найдётся довольно быстро.       — Крис, нет… — Рики срывается. Он отчаянно тянет руку к Кристоферу, цепляется за его запястье, будто за последнюю соломинку, способную остановить разрыв. — Просто выслушай. Я прошу…       Но Кристофер, мягко отодвинув Хёнджина чуть в сторону, снимает пальцы Рики со своей руки. Не грубо, но и без нежности. Он отступает на шаг назад, выдерживая между ними ровно ту дистанцию, что уже давно должна была быть выстроена. Его взгляд остаётся непроницаемым: в нём нет ни злости, ни боли, только кристальная, ледяная решимость.       В глазах Рики искрит паника, всплывают наружу обида и отчаяние. И то, что происходит в следующую секунду, разрывает воздух, будто в тихом коридоре кто-то вдруг закричал. Рики оседает. Он медленно падает на колени прямо у ног Кристофера. Сжимает в кулаках край его брюк, опускает голову и тихо бормочет что-то бессвязное. Его голос разбит, без прежнего лоска, только с отчётливыми жалостью к себе и беспомощным унижением.       Хёнджин замирает на месте и смотрит на разворачивающуюся картину широко раскрытыми глазами, будто видит что-то запретное, должное оставаться скрытым от посторонних взглядов. Это всё кажется неправильным, болезненно дисгармоничным. От неловкости он ощущает себя чужим в этом моменте, отчасти даже ненужным, но слишком явным в данную секунду.       Рики — прекрасный, несколько минут назад бывший самоуверенным и вызывающим, — стоит на коленях, не в силах принять холодного отказа. Он всё ещё хватается за брюки Кристофера, как будто этим может удержать прошлое.       — Крис… — выдыхает он.       — Нет, — отрезает Кристофер без гнева и жалости. Одним словом проводит чёткую линию, которую больше нельзя пересекать. — Ты знал правила, Рики.       — Я прошу тебя, — едва слышно бормочет Рики одними лишь губами. — Давай просто поговорим…       — Поднимись. — Кристофер смотрит на него сверху вниз, и этот взгляд не просто холодный — он равнодушный. — Ты отказался от продления контракта восемь месяцев назад. Я уже не твой доминант.       Но Рики не двигается с места, остаётся смиренно сидеть на коленях и смотрит вверх с такой мольбой, словно маленький щенок, которого выгнали из дома, но всё ещё надеющийся, что его позовут обратно. И это отчаяние вызывает во взгляде Кристофера не жалость, а нечто другое. Оно пробуждает ту тёмную сторону доминанта, которая уже прорывается на свободу, судя по его темнеющим глазам. Кристофер щёлкает пальцами в воздухе, как будто усилием воли отсекает всё ненужное, и в следующую секунду тон его голоса становится иным — жёстким, властным, проникающим под кожу.       — Встань и смотри на меня, — коротко приказывает он.       Хёнджин рефлекторно вздрагивает от резкости тона и чуть сжимается. С ним Кристофер никогда так не разговаривал, даже в тот вечер, когда застал его с Минги в университете. Но в глазах Рики мелькает тень надежды, и он, повинуясь, поднимается на ноги. Но тут же поникает, слыша окончательный приговор:       — Тебе лучше уйти, Рики. Ты сделал свой выбор уже давно. Я свой тоже.       Кристофер даже не смотрит на него дольше положенного. Только на мгновение поворачивается к Хёнджину, но этого достаточно, чтобы Рики заметил, всё понял и сдался. Он понуро опускает голову, прикрывает глаза и делает пару глубоких вдохов-выдохов. Затем тихо разворачивается, едва слышно шепчет «Прости» и направляется к выходу из клуба, на ходу срывая и отбрасывая ошейник. Обернувшись в последний раз, словно до сих пор не верит, что это конец, Рики наконец покидает заведение, даже не задумываясь о верхней одежде. Кристофер делает короткий жест охране, и один из сотрудников быстро следует за ушедшим, неся в руках куртку.       Воздух будто звенит в ушах, словно после разрядки. Сцена заканчивается, но то самое горькое послевкусие остаётся. Хёнджин всё ещё стоит в стороне один. Его кулаки сжаты так сильно, что ногти впиваются в ладони. В груди становится тяжело и тесно. Что-то острое вонзается под рёбра, жжёт и тянет, что принято называть «сосёт под ложечкой». Вспыхнувшая ревность — ядовитая, бессмысленная, но в то же время такая настоящая — жаром проносится по позвоночнику до выступивших капель пота.       Мысль о том, что кто-то когда-то мог быть на месте, которое Хёнджин занимает сейчас, внезапно становится невыносимой. Он больше не хочет быть слабым наблюдателем. Не позволит больше никому так приблизиться к своему мужчине. Даже если ради этого придётся переступить через страх, боль и себя самого.       Та сильная и дерзкая сторона Хёнджина, которая однажды проснулась в туалетной комнате ресторана, теперь возвращается. Она поднимает голову гордо и прямо, прорастая в теле новым стержнем. Хёнджин улыбается, когда Кристофер с ответной усмешкой и игривым блеском в глазах подходит к нему и мягко обнимает за плечи, как будто узнаёт эту сторону в нём и поддерживает её. И это придаёт уверенности. Он ловко подхватывает Кристофера под локоть без привычной скованности, без дрожи в коленях входит в зал для публичных представлений, который совсем недавно казался пугающим. Всё в нём — и походка, и взгляд, и лёгкая полуулыбка — теперь говорит: он не просто случайный гость, он здесь, чтобы стать достойным быть рядом с сильнейшим. Позже, уже в баре, Хёнджин спокойно опускается на диван, окончательно расставшись с остатками тревоги, ведь его привёл тот, кто защитит и не допустит боли, если та не будет желанной.       Через несколько минут официант приносит бокал его любимого коктейля, заказ на который оставил Кристофер, прежде чем уйти по делам. Улыбка трогает губы Хёнджина, когда он замечает, что напиток с алкоголем. Это мелочь, но такая важная, ведь Кристофер понял, что вечер для него выдался непростым. И пусть он не задаёт лишних вопросов, не обнимает утешающе, но это его способ позаботиться. А стресс… стресс действительно нужно снимать.       Выпив несколько глотков, Хёнджин начинает разглядывать людей вокруг. Взгляды всё ещё устремлены на него, как на нового члена их общества, но теперь он не видит в них ничего отталкивающего и порочного, лишь любопытство и уважение, отчасти даже дружелюбие. Кто-то кивает ему, кто-то приветственно улыбается. И Хёнджин вдруг ощущает себя частью чего-то большего. Его ошейник теперь не просто украшение. Это — метка. Граница, которую никто не осмелится переступить без позволения.       Раньше он боялся быть представленным. А теперь слишком сильно хочет этого.       Коктейль быстро заканчивается, и Хёнджин досадно оставляет пустой бокал на столе. Но и алкоголь даёт о себе знать практически сразу. Лёгкое тепло разливается по телу, расслабляя мышцы, сглаживая углы в мыслях. В этот момент взгляд Хёнджина выхватывает в проёме входной двери знакомый образ. Молодой мужчина, как и четверть всех присутствующих, одет в обтягивающие кожаные брюки, но его торс обнажён. На его шее красуется классический кожаный ошейник с кольцом. А на груди… татуировка. Слишком знакомый дракон, изящный, словно нарисованный акварельными красками, обвивает ключицу и уходит витиеватой линией вниз по рёбрам. Сердце Хёнджина сбивается с ритма. Он хочет посмотреть в лицо, должен рассмотреть его, чтобы убедиться в своей догадке, но фигура уже разворачивается и исчезает обратно в зал для представлений.       Нет. Этого не может быть. Это алкоголь, игры разума, проекция усталости. Иллюзия. Всё что угодно, ведь это не может быть правдой! Хёнджин усмехается сам себе, качает головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение.       — Я закончил, — раздаётся уже ставший родным голос.       Кристофер садится рядом, тут же обвивает Хёнджина рукой и притягивает к себе. Тепло его тела ощущается даже сквозь одежду и вырывает из марева разбушевавшейся фантазии.       — Всё в порядке? — тихо спрашивает он.       — Мгм. — Хёнджин улыбается и кивает, позволяя себе уткнуться носом в его плечо.       — Алкоголь сделал своё дело, — усмехается Кристофер. — Но злоупотреблять…       — Запрещено, — перехватывает фразу Хёнджин. — Я помню. Можем ехать домой?       — В принципе, можем, — соглашается Кристофер, но в его взгляде тут же вспыхивает искра. Он наклоняется ближе и чуть тише добавляет: — В одной из комнат сейчас Феликс, и, судя по всему, он прилично накосячил, раз Минхо выбрал для него именно эту. Не хочешь посмотреть?       Жар мгновенно приливает к лицу, заставляя щёки пылать, как костры, а уши — покалывать. Представлять нежного, хоть временами и дерзкого Ликси в одной из комнат для игр кажется неправильным, но почему-то очень волнительным. Картинки сами лезут в голову: наручники, повязка, хриплые стоны. Хёнджин подаётся вперёд, ёрзая на мягком диване. Боль в ягодицах, оставшаяся после вчерашней сессии, с запозданием напоминает о себе, как подтверждение: да, он тоже знает, каково это.       — Нет-нет, — шепчет он с паникой и смущённым смешком. — Хочу домой. Очень.       — Хорошо, — тихо усмехается Кристофер и поднимается, протягивая руку.       Хёнджин без колебаний вкладывает свою ладонь в протянутую, быстро встаёт и прижимается к нему с благодарностью.       Они уже почти доходят до выхода, прощаясь с посетителями на ходу, когда Хёнджин останавливается и чуть замирает. Он чувствует, как дрожит в груди начавшая угасать уверенность, как эта тонкая нить силы уже готова оборваться, но он хватается за неё, пока не поздно.       — Подожди… — Хёнджин чуть хрипнет от волнения. — Я… я хочу, Крис. Хочу, чтобы ты представил меня как своего саба.       Кристофер смотрит на него внимательно. Хоть его лицо спокойно и сдержано, как всегда, но в глазах вспыхивает короткая искра удовлетворения. Он всё понимает, улыбается ему с демонстративной гордостью и кивает.       — Я тебя понял, — говорит он мягко, с той теплотой, от которой Хёнджин каждый раз чувствует себя на своём месте. — Подумаю, как сделать это более щадящим для тебя.       И в этот момент Хёнджин понимает: он действительно готов.

***

      Переступив порог одной из VIP-комнат, Феликс сразу же тонет в густом алом свете. Красные огни дрожат и пульсируют, вторя его хаотично-прерывистому дыханию, вырывающемуся из груди. Воздух кажется настолько тяжёлым и пропитанным чем-то запретно-томительным, что сердце начинает биться чаще, отдаваясь лёгким удушьем в горле. Свет приглушён, но не скрывает ни единой детали, чтобы комната предстала во всей своей пугающей откровенности.       В центре помещения возвышается массивная конструкция из тёмного металла. Решётка, обвитая цепями, больше напоминает часть старинной пыточной, но вызывает странное чувство тягучего предвкушения внизу живота. Наручи, карабины, кольца разного размера — здесь всё продумано до мелочей и рассчитано на любую фантазию. Они не просто висят. Они ожидают. Ожидают тела, движения, подчинения.       С правой стороны стену занимает огромное зеркало. Его холодная поверхность простирается от пола почти до потолка, и в нём отражается всё: не только обстановка, но и сам Феликс. Его маленький, чуть сжавшийся силуэт кажется лишним в этом храме боли и порока, и только тот, кто знаком с Темой, знает: именно нижний здесь является центром внимания.       Перед зеркалом расположены кушетка с кожаной обивкой и низкий пуф, над которым свисают цепи. Их звенья тихо покачиваются, едва уловимо насмехаясь лёгким звоном. Феликс судорожно сглатывает. В памяти всплывает нечто подобное. В комнате для сессий Минхо есть похожая зона, которая ещё не была опробована. Яркие образы вспыхивают молниеносно: руки, зафиксированные над головой; обжигающее касание плети; голос, который тихо нашёптывает что-то грязное и унизительное у самого уха… И с этими образами на Феликса накатывает волна стыдливого желания, отчего лёгкие горят, а в горле резко пересыхает. Жар вспыхивает внизу живота, но разум ещё пытается сопротивляться. Прерывистый, сдавленный вздох вырывается сам собой. Осознание того, насколько сильно он подвержен этому миру, кажется болезненным и мучительным.       Он ведь хотел… Столько раз представлял себя на этом месте…       Слева вдоль стены находятся остальные приспособления для фиксации в самых разных позициях. Некоторые кажутся почти инженерными конструкциями: с поворотными механизмами, рычагами и стойками. Рядом — полки, аккуратно уставленные девайсами: плети, стеки, верёвки, зажимы, анальные пробки, маски, кляпы… Всё отсортировано, как в хирургической: чисто, стерильно и по размерам.       Это не просто игровая комната. Это — территория власти. И сейчас она вглядывается в Феликса, изучает его со всех сторон, словно решая, что с ним можно делать. Феликс это чувствует всем телом. Он делает несколько шагов вглубь комнаты и останавливается. Тело дрожит, но не от страха, а от наэлектризованного возбуждения, идущего от самого пола. Он не знает, что будет дальше. Но знает точно, что хочет этого. Для него дороги назад больше нет.       — Раздевайся. — Команда звучит коротко и без колебаний, как приказ к незамедлительному подчинению.       Феликс дёргается, как будто по его позвоночнику пробежал разряд электрического тока. Пальцы цепляются за пуговицы белоснежной рубашки, но дрожь в руках мешает сосредоточиться. Всё вокруг становится мутным, словно в тумане, каждое движение получается слишком медленным и неловким. Руки не слушаются, пуговицы то и дело выскальзывают, и отчаяние с каждой секундой начинает нарастать всё больше.       Звук щелчка замка немного приводит в чувство. Феликс рефлекторно оборачивается и замирает. Минхо ушёл, и дверь за ним мягко захлопнулась, оставив за собой гулкую тишину, в которой стук сердца Феликса кажется невыносимо громким. На какой-то миг приходит небольшое облегчение. Несколько украденных минут, чтобы снять одежду в одиночестве, пойдут только на пользу. Ему просто необходимо избавиться от появившейся паники и собрать себя заново.       Стягивая рубашку, Феликс освобождает плечи, грудь и вместе с тканью сбрасывает остатки неуверенности. По коже расползается озноб, покрывая её роем мурашек. Брюки падают на пол с приглушённым шорохом. Наконец, он плавно и бесшумно опускается на колени, что уже стало для него привычным. Голени касаются прохладного пола, влажные ладони в покорном жесте ложатся на дрожащие бёдра. Голова остаётся опущенной, а взгляд направлен в пол. Дышит Феликс часто, но изо всех сил старается успокоиться.       Он будет готов, когда Хозяин Ли вернётся. Он должен быть готов.       Когда тишину нарушает едва слышный звук открывающейся двери, Феликс уже не пугается. Он не поднимает взгляд, только видит из-под опущенных ресниц приближающиеся к нему знакомые идеально начищенные лоферы и гладкие кожаные брюки, обтягивающие крепкие ноги Хозяина. Делает глубокий вдох и лишь на мгновение прикрывает глаза, а сердце колотится так, что готово выскочить из грудной клетки.       — Встань, — слышится сдержанный, но при этом наполненный живой сталью голос Минхо.       Подчиняясь, Феликс медленно, без лишних движений, поднимается с колен. Его голова всё ещё склонена, но пальцы доминанта мягко поддевают подбородок, фиксируя лицо.       — Смотри на меня. Я разрешаю.       И Феликс поднимает взгляд, прежде чем мир вокруг него рушится.       Минхо не просто красив. Он невыносимо… мучительно прекрасен. Он знает об этом и играет своим превосходством, как скрипач на натянутой струне чужой воли. На нём чёрная футболка-сетка, едва прикрывающая торс, подчёркивающая рельеф груди и живота. Свет алой иллюминации танцует на его коже, как языки пламени. Тугие кожаные ремни оплетают увитые венами предплечья, стягивая руки до запястий. Чёрные обтягивающие брюки сидят идеально, подчёркивая силуэт бёдер и напряжение в каждом его движении. Массивный ремень с каскадом декоративных цепей обвивает талию, придавая образу опасную изысканность. Но всё это ничто по сравнению с колье.       Огромная искусно отлитая металлическая кобра охватывает шею Минхо, словно живое существо. Её взгляд впивается в пространство, язык будто готов беспощадно жалить до боли и крика. И Феликс уже ощущает этот укус внутри себя поднимающимися теплом, жжением и дрожью в конечностях.       Но больше всего привлекают его глаза.       Когда их взгляды встречаются, Феликса пронзает насквозь. Тёмные, бездонные, гипнотические глаза Минхо смотрят в самую суть, отрывают душу от тела. В его взгляде таится беспощадный приговор, играется неоспоримая власть и плещется желание, от которого становится страшно и сладко одновременно. Всё тело Феликса будто откликается на зов, изнутри поднимается жар, волной разливаясь от груди до кончиков пальцев. Он тонет в этих глазах. Задыхается от этого взгляда. И всё, чего он хочет, — чтобы это никогда не заканчивалось. Чтобы Хозяин Ли держал его в этом плену вечно. Феликс готов. Он всегда был готов.       Одним отточенным движением Минхо разворачивает Феликса спиной к себе. Его ладонь скользит по затылку, развязывая низкий хвост и вплетаясь в растрёпанные пряди, и вместе с волосами вниз струится каскад тонких алых ремней. С ловкостью, граничащей с виртуозностью, он продевает через петли сначала руки Феликса, затем распределяет оставшиеся ремни портупеи вокруг его стройного тела. Феликс двигается как послушная кукла, податливо позволяя себя поворачивать, разворачивать и фиксировать. Не задаёт ни единого вопроса, не оказывает ни грамма сопротивления. Разрешает себе только трепетное дыхание и безоговорочную отдачу.       Закончив с портупеей, Минхо делает шаг назад и окидывает свою работу оценивающим взглядом. Его губы растягиваются в довольной ухмылке художника, созерцающего собственное творение.       Феликс чуть поворачивается к зеркалу и приоткрывает рот от увиденного. В этой алой портупее он выглядит почти порочной скульптурой желания. Красные ремни подчёркивают его изгибы, оттеняют светлую кожу, притягивают внимание к талии, к груди, к тому, как дрожит его тело. Каждая деталь словно кричит о принадлежности Хозяину Ли.       В комнате будто сгущается полумрак, или это заполоняющее сознание желание затуманивает реальность. Алые всполохи неона высекают огненные отсветы на коже, играют тенями, прячут и одновременно обнажают. Пространство будто сжимается, наполняясь тяжёлым, склеивающим воздух ожиданием. И в этом вакууме находятся два тела. Два сердца, бьющиеся в унисон.       Руки Минхо властно ложатся на талию Феликса и притягивают его к себе. Горячее дыхание касается шеи. Феликс дрожит, а участившееся сердцебиение отдаётся вибрацией по всему телу. Пока он даже не осознаёт, что сильнее всего порабощает: волнение перед наказанием, возбуждение, тоска по прикосновениям своего Хозяина… или всё это вместе. И если раньше в чувствах неизменно сквозил страх, то сейчас его сознание тонет в волне неконтролируемого желания.       — Напомню, — напряжённо произносит Минхо, — что ты нарушил наш договор. Всего один маленький пункт, но при этом не менее важный. Чужие руки были на тебе, и ты даже не попытался отстраниться.       — Я…       — Молчать, — хлёстко рычит он и с силой сжимает пальцами подбородок Феликса. — Кто тебе позволил говорить? Ты открываешь рот только тогда, когда тебе позволит твой Хозяин. Или забыл, кому принадлежишь?       Всего секунда тишины, и Феликс… стонет. Едва слышно, жалобно и, о боги, сладострастно. Его член вздрагивает, выпуская каплю предэякулята, оставляющую влажный след на бедре. Он облизывает пересохшие губы, не в силах сдержать внутреннюю лихорадку, в которой сгорает. Так это наказание? Или награда?       Минхо. Чётко и решительно Минхо отталкивает Феликса к решётке. Пока дезориентированное дрожащее тело ещё не успело осознать происходящее, он приподнимает его руки над головой и быстро фиксирует запястья наручами за балки конструкции. Разведённые в стороны ноги тоже надёжно закрепляет за лодыжки кожаными ремнями. Теперь Феликс распят, уязвим и открыт. А ещё бесконечно прекрасен в своей беспомощности. Минхо отходит на шаг, чтобы полюбоваться ещё раз. Склоняет голову набок, его глаза прищуриваются, а губы растягиваются в хищной ухмылке.       — Посмотри на себя… — Пальцы жёстко цепляют подбородок Феликса и поворачивают его лицо к зеркалу. — Распятый. Жаждущий. Безвольный. И полностью мой. Почти идеальное зрелище. Почти… — Минхо делает паузу, наклоняясь к самому уху, и шёпотом добавляет: — Но чего-то всё-таки не хватает.       Он разворачивается и идёт к стеллажу с девайсами. Пальцы уверенно выбирают то, что нужно именно сейчас — кляп с фаллоимитатором. Небольшой, но достаточно выразительный. Идеально подходящий для того, чтобы заткнуть рот такой непослушной сучке. Конечно, это не согласовано, но сегодня Феликс не заслужил даже права выбора. Он должен осознать своё положение. Должен понять, что перечить и спорить со своим Хозяином недопустимо.       Адская смесь гнева и возбуждения разгорается внутри и сжигает всё на своём пути. Руки трясутся, сердце колотится глухо и тяжело, а желание сорваться прямо сейчас становится почти неконтролируемым. Как Феликс посмел? Как вообще осмелился подумать, что может быть отпущен? Как мог усомниться в их связи, в своей принадлежности?       Нет, он не уйдёт. Минхо никогда не позволит, чтобы Феликс принадлежал кому-то ещё. Он выжжет из него эту мысль, выбьет, если потребуется. Даст столько боли и ласки, что ему придётся умолять остановиться. Сделает так, чтобы у Феликса не осталось ничего, кроме желания подчиняться: ни силы, ни воли, только пульсирующая зависимость. Он пройдётся по телу этого упрямого мальчишки не только плетью. Сломает его и соберёт заново. Выстроит внутри него новый порядок, где мысль об отдалении покажется богохульной. Минхо не просто накажет. Он заберёт его душу. И в каждый крик, в каждый вздох, в каждую каплю страсти вложит одно: «Ты — мой. Навсегда».       — Ты слишком много сегодня болтал, — цедит Минхо, возвращаясь и покручивая кляп в одной руке. — Я предупреждал тебя, что запомнил каждое твоё слово и интонацию. А это — начало твоего наказания, чтобы о чужих членах больше не думалось. Открой рот.       Взгляд скользит к лицу Феликса, и внутри Минхо что-то окончательно рушится. Прежние жизненные устои больше не кажутся правильными и такими уж важными. Ведь перед Минхо распята не просто покорная кукла. Перед ним самый настоящий демон в теле ангела. Его личный демон. Феликс смотрит с такой неприкрытой похотью, что глаза его блестят, и в них пляшут черти, разогретые пламенем костра необузданного желания. Его губы чуть приоткрыты. Он без стыда медленно и уверенно высовывает язык, проявляя истинную покорность. От этого зрелища у Минхо перехватывает дыхание, когда он почти рычит:       — Какая же ты сучка, Феликс Ли. Жадная, стонущая, неутомимая сучка.       Он резко вводит фаллоимитатор ему в рот. Феликс принимает его легко и с готовностью, почти с удовольствием. Даже при дрожи в руках Минхо ловко застёгивает ремешки кляпа сзади на затылке, фиксируя его плотно, но не слишком туго. Говорить у Феликса сегодня вряд ли получится… Но дышать он будет так, как дышат только в последний раз.       Феликс. Осознание собственной беспомощности стремительно обрушивается на Феликса и затапливает разум волной сильнейшего вожделения, вырывающегося наружу громким, отчаянным стоном. Всё, что от него осталось, растворяется в тени доминанта, снова удалившегося к полкам, откуда теперь доносятся едва слышные щелчки и глухой стук. Минхо не торопится. Каждое его движение наполнено спокойствием хищника, которому не нужно спешить. Ведь добыча уже поймана, а кровь, приправленная адреналином, на вкус слаще самого любимого десерта.       Это томительное ожидание становится настоящей пыткой. Каждая секунда без прикосновений Минхо кажется мучительно долгой, превращающейся в вечность. Феликс уже не уверен, где проходит грань между желанием и агонией, сгорает в этом пограничном состоянии, где боль и удовольствие перестают быть противоположностями. Он бы заскулил. Заплакал. Умолял. Но даже это для него сейчас привилегия. Феликс примет всё, что даст ему Минхо. Неважно, будет ли это ласка или наказание — каждое касание станет наградой. Даже боль покажется благословением, особенно если за ней последует голос Хозяина. Особенно если в его взгляде мелькнёт тень удовлетворения.       Феликс ощущает, как исчезает он сам. Растворяется в моменте, в напряжении, в боли от непризнанности. Всё, что было до Минхо, теперь кажется каким-то далёким сном. Бессмысленным.       Без Минхо ему не дышится. А с ним он готов задохнуться.       — Запомни главное правило твоего наказания, — доносится до сознания холодно и ясно. — Если хочешь получить меня в качестве награды, придётся научиться себя контролировать. Ни единого стона, что бы я ни делал, Феликс. Справишься — получишь самый жаркий секс в своей жизни. Не справишься… сам понимаешь.       Слова, как иглы, вонзаются в затуманенный рассудок. Феликс едва заметно кивает, жадно ловя взглядом каждую эмоцию на лице своего Хозяина. Ему важно знать, важно видеть, насколько Минхо хочет его. Сжимая в руках выбранные девайсы, доминант подходит к нему ближе. Нежно гладит его по бедру, чуть касается подушечками пальцев напрягшегося живота и одним отточенным движением надевает эрекционное кольцо на член. Едва не сорвавшись на стон, Феликс переходит на частое дыхание, отчаянно пытается справиться с переполняющими его эмоциями. Непривычные ощущения от кольца лишь усиливают возбуждение, а напряжение в теле достигает предела, из-за чего сдерживать дрожь становится всё сложнее.       Медленно обойдя решётку сзади, Минхо останавливается и через прутья проводит пальцами по спине Феликса. Лёгкие прикосновения покалывают кожу и пускают разряды мурашек от макушки до самых кончиков пальцев. Хозяин словно дразнится, испытывает пределы своего саба, но не пересекает их. Пока что. И Феликс старается держаться. Сжимает зубы на гладком фаллоимитаторе, концентрируется на прикосновениях и тихом голосе позади, терпит и ждёт.       Наклонившись к его уху, Минхо не перестаёт шептать пошлости, самые грязные и развратные, а руками скользит по выгибающемуся телу. На коротко брошенной фразе «Моя сучка» пальцы касаются чувствительных сосков, и по позвоночнику пробегает огонь. Именно в этот момент становится ясно: каждое мгновение предстоящей сессии будет наполнено борьбой с тем безумием, которое кипит внутри них и рвётся наружу.       Тихий щелчок открытого тюбика смазки кажется слишком громким. Юркие, холодные от смазки пальцы Минхо ложатся на чувствительную кожу, начинают оглаживать пока ещё плотно сжимающееся кольцо мышц. Разминают и подготавливают настолько неторопливо, что Феликс недовольно покачивает бёдрами, стараясь ускорить процесс хотя бы немного.       Минхо лишь мягко усмехается на такую вольность, но продолжает играть, испытывать его терпение. Аккуратно проникая одним пальцем, он постепенно увеличивает глубину пенетрации и в тот же миг наклоняет голову к загривку Феликса. Горячее дыхание обжигает кожу между лопаток, а затем влажный язык проходится по выступающим позвонкам, запуская озноб по пояснице. Феликс дёргается и натягивает наручи. Часто мотает головой, словно пытаясь отстраниться, но сдерживается. От переизбытка ощущений горло судорожно сжимается, и давящий на язычок кляп сразу напоминает о себе, заставляя расслабиться.       Когда уже три пальца скользят внутри уверенно и легко, а к прерывистому дыханию добавляются характерные звуки обилия смазки, Феликс зажмуривается и сильнее стискивает зубы. Дрожь в теле становится уже неуправляемой; сжимающее пульсирующий член металлическое кольцо ощущается с каждой секундой всё более явным, добавляя к возбуждению пока непривычной остроты. Методично исследуя податливую плоть, Минхо меняет угол проникновения и попадает в нужную точку. Тело Феликса выгибается в беззвучном крике, грудь тяжело вздымается, но он цепляется за крошечные остатки самоконтроля, чтобы не проронить ни звука. Но когда пальцы заменяет анальная пробка, он с облегчением выдыхает.       — А теперь, Феликс, начинается самое интересное.       Минхо. Такой податливый… Такой покорный, послушный и сладкий. Феликс — истинное воплощение противоречий. В его глазах плещется слабость, читается мольба, скрытая за молчанием, но та сила, с которой он жадно вбирает каждое прикосновение, скользящее по его коже, поражает. Он совершенен в своей сломленной стойкости, но точно не справится с поставленным перед ним условием. Феликс должен сорваться. Должен стонать и рассыпаться, скулить и умолять своего Хозяина остановиться, но сразу же выкрикивать, чтобы он никогда не останавливался. И Минхо постарается ради этого.       Минхо хочет, чтобы Феликс сдался.       Он становится перед лицом своего саба и с наслаждением любуется картиной. Его порочный мальчик, распятый в этом унизительном плену, дезориентированный и такой растерянный… Феликс выглядит идеально. Вряд ли он осознаёт, что с его глаз уже стекают слёзы, размывая тушь тёмными потёками. Грудь судорожно вздымается под стягивающими тело красными ремнями. Кляп растягивает его пленительные, мягкие губы, позволяя тонкой струйке слюны медленно стекать по подбородку и опадать на возбуждённый, поблёскивающий предэякулятом член. Его ноги уже дрожат, а ладони судорожно сжимаются в кулаки, но самое интересное ещё даже не начиналось.       Видимо, Феликс так и не догадался об особенности выбранной Минхо игрушки. Усмехнувшись, он нажимает кнопку на пульте, спрятанном в ладони. Всего лишь едва ощутимая вибрация, но Феликса снова выгибает дугой, а его тело начинает дрожать в такт пускаемым внутри него волнам. Другой рукой Минхо берёт плётку и подходит ближе. Он не будет медлить. Собственное терпение уже едва контролируется, а узкие брюки неприятно давят на эрегированный член.       Взмах, и первый удар приходится по бёдрам. С почти животным наслаждением Минхо наблюдает, как Феликс мечется, а затем бессильно повисает на решётке, упорно сдерживая стоны. Красные полосы расползаются по светлой коже, словно продолжение ремней портупеи. От второго удара голова Феликса запрокидывается, глаза зажмуриваются, а дыхание замирает, прежде чем он шумно опустошает лёгкие. Минхо подходит вплотную. Слишком сильно хочется разбавить жалящие шлепки чем-то бóльшим. Плеть может и подождать. Сегодня он и сам будет художником. Сам раскрасит это тело. Если Феликс хотел, чтобы его представили, чтобы Хозяин назвал его своим перед всеми, Минхо не оставит ни единого свободного участка на его коже. Сам лично пометит его так, что ни у кого не останется сомнений, кому принадлежит этот саб.       Наклонившись чуть ниже, Минхо прижимается губами к его груди. Поочерёдно накрывает призывно торчащие соски. Слегка посасывает бусины, дразнит их языком, наслаждаясь сиплым дыханием нижнего. Покручивает пальцами один, пока играется с другим, быстро меняет положение. Тянет время, распаляет ещё больше и себя, и изнывающего саба. Ему необходимо, чтобы Феликс был разнежен и разбит, а потом со всей присущей ему отдачей получил своё наказание в полной мере.       Грудь Феликса колышется от этих незатейливых ласк. Его глаза подкатываются от удовольствия, хаотичное дыхание через нос лишь учащается с каждой секундой. Наверняка он бы кончил прямо сейчас, стоит только прикоснуться к его члену, но сегодня он кончит только тогда, когда Минхо это будет угодно. Разгневанный доминант ещё не насытился вдоволь. Не сломал свою игрушку. Не добился того, чтобы Феликс отпустил себя и нарушил главное условие сегодняшней игры.       Усмехнувшись, Минхо переключает скорость вибрации на максимум и смыкает зубы на одном соске. Феликс вздрагивает и льнёт грудью к нему ближе. Внезапный стон, что вырывается из его груди, больше похож на сдавленный всхлип. Минхо тут же отстраняется, не в силах сдержать торжествующей улыбки. Он даже не ожидал, что всё случится так скоро, хотя Феликс никогда не был терпеливым. Он научит его терпеть и принимать. Но сейчас в глазах саба нет ни капли вины. Там — голод. Безумный, тёмный голод, готовый сжечь всё вокруг, и Минхо тоже.       — Ты проиграл, Ликси, — цедит он, наслаждаясь каждым звуком, растягивая буквы и ухмыляясь, словно кот, играющий с мышью. — Проиграл… но как же красиво ты это сделал.       Плеть снова ложится на кожу, точно кисть живописца. Оставляет после себя оплетающие тело багровые мазки, вспыхивающие под неоновым светом, словно отблески пламени на фарфоре. Всего пара отточенных ударов, и Феликс уже захлёбывается стонами. Следом за плетью по длинной вытянутой шее скользят губы, улавливая тонкую нить пульса. А потом — укус, жалящий сильнее любимой сабом «кошки». Феликс поддаётся, изящно выгибаясь, сам подставляет себя под то, чего жаждет до боли. Череда звучных шлепков, со свистом разрезающих воздух, и над правым соском уже алеет яркий засос, который потемнеет к утру. Ещё один укус — прямо в ложбинку над ключицей, в то место, где кожа особенно чувствительна. Минхо прекрасно знает, как оставить следы, которые точно не забудутся.       Пока на этом совершенном теле остаётся хоть клочок нетронутой кожи, Минхо будет продолжать. Пересчитает каждую карамельную каплю веснушек на груди и шее языком и губами, отпечатает на нём свою силу, заявит своё право ласково и беспощадно. Он создаст из боли и желания истинную картину принадлежности. И с каждой меткой сделает главное очевидным: это тело — его.       Удар за ударом. Укус за укусом на плечах, груди и шее. Нежные прикосновения губ, сменяющиеся острыми засосами. Протяжные хриплые стоны задыхающегося Феликса, тихо рыдающего после первого сухого оргазма и скулящего после второго, но продолжающего подставляться с такой поражающей детской доверчивостью. Ремешок кляпа расстёгивается быстро, девайс аккуратно извлекается изо рта нижнего и отбрасывается в сторону. Феликс заходится судорожным кашлем, но на каждом вдохе с его губ срывается хриплое «Пожалуйста, Хозяин». Дрожь хрупкого тела, стиснутые в кулаки ладони, поджавшиеся пальцы ног и бесконечные алые отметины, украшающие едва ли не прозрачную кожу.       Свист плети больше напоминает музыку, а баритон, вырывающийся из груди Феликса, служит идеальным вокалом для Минхо. Зашкаливающее возбуждение растекается по телу горячими толчками и пульсирует в висках, вторя каждому удару сердца. Адреналин всё сильнее отравляет кровь, но бесконечный контроль за каждой эмоцией саба не отпускает. С виду ранимый и чувствительный Феликс вымотан и обессилен, но пока далёк от своего предела. Капли смазки, обильно стекающие с потемневшей головки его члена, дурманят сознание. Как же хочется… всего Феликса хочется. Трогать, мять, ласкать и наказывать. И бесконечно долго трахать — до трясущихся бёдер, до сорвавшегося низкого голоса, до помутнённого сознания, когда саб может только отдаваться…       Раньше Минхо всегда делал всё, чтобы не допустить преждевременного выхода из сессии. Тщательно отслеживал состояние своих сабов, контролировал каждый их жест. Власть была точной и выверенной, никакой спонтанности. Но с Феликсом всё иначе. С ним хочется переступить черту. Погрузиться глубже, исследовать каждую грань Темы до самой сути, до темнейших, скрытых от глаз уголков. Прикоснуться ко всему, не достигая дом-спейса. Забрать у Феликса всё, но отдать ему в сто крат больше, чем он когда-либо мог предложить — самого себя до последнего вздоха. Стать его смыслом, ориентиром, центром гравитации. Запечатлеть каждый кадр на его коже, высечь на теле своё имя.       — Тебе нравится? — Напряжённый хрип оседает на коже, искусно украшенной красными всполохами.       Минхо не нужен ответ — он читает его в глазах своего саба. Улавливает инстинктивно по расползающимся мурашкам на теле, по трясущимся коленям от сверхстимуляции, по тому, как Феликс изо всех сил старается не кусать губы, зная, что доминант этого не приемлет. Но услышать сломанный голос нижнего ему просто необходимо.       — Нравится то, что я делаю с тобой? Ты же так хотел быть моим… названным…       — Да, Хозяин… — выдыхает Феликс и взглядом просит не останавливаться.       Руки сами тянутся к его груди. Пальцы скользят по соскам, играясь с чувствительными горошинами. Затем с силой сжимают их, отчего Феликс вдыхает слишком глубоко и замирает, приоткрыв рот в немом крике. Подушечки резко заменяются на острые кончики ногтей и царапают уже травмированную кожу на груди, рёбрах и животе. Тело саба напрягается и в третий раз сотрясается сильнейшей дрожью. Мышцы судорожно сокращаются, но это всё не то — разрядка снова сухая. Неприятно, и Минхо это знает. Он наслаждается каждой секундой метаний Феликса по решётке. И лишь когда тот начинает кричать в голос, он звонко смеётся и нажимает кнопку на пульте, выключая вибрацию.       Феликс — солнечный мальчик и восхитительный саб. Именно такой, какой идеально подходит Минхо — сотканный из противоречий. Его истинная покорность и ангельская внешность вышиты разноцветными нитями дерзости. Его внутренняя сила собрана по крупицам врождённой слабости. Минхо будет дорожить им. Не упустит своего шанса обладать совершенством.       Он гладит заплаканное лицо саба, сильнее размазывая тёмные потёки макияжа, и с наслаждением любуется прекрасным ликом. Убирает за уши влажные растрепавшиеся волосы цвета спелой пшеницы. Щёки Феликса покраснели, ресницы дрожат, а в глазах — смесь опустошённости и восторга. Чистой, искренней преданности. Его грудь часто вздымается от коротких вздохов, и Минхо вновь накрывает её пальцами, скользя по раскрасневшимся дорожкам от ногтей.       — Ты даже плачешь красиво, котёнок, — тихо шепчет он, порыкивая. — Готов идти дальше?       Феликс отвечает только всхлипом и едва заметным кивком. Его губы трогает слабая улыбка, но для Минхо этого достаточно. Эта крохотная реакция громче любого слова и честнее любого признания. Да, он поведёт его дальше. Туда, где страх обращается в свободу, а покорность становится самым искренним проявлением любви.       Едва стоя на ногах, только что освобождённых от оков, Феликс шатается. Его тело неуверенно перекашивается, он переминается, тщетно ища равновесие. Когда Минхо отстёгивает карабины наручей, Феликс просто рушится на него всем телом — усталым, выжатым до капли, но доверчивым.       Минхо ловит его без колебаний и надёжно прижимает к себе. Его рука ложится на тонкую талию, чувствует жар и дрожь тихой вибрацией под кожей. Приподнять Феликса с пола не составляет труда, ведь он почти ничего не весит. Едва уловимое дыхание путается в волосах и щекочет шею. Губы Феликса невесомо касаются места, где слишком часто пульсирует венка. Минхо чувствует это кожей, как его солнечный мальчик благодарно улыбается. И в этот момент он уже не может следовать плану. То, что будет происходить дальше, возникает яркими образами совершенно спонтанно. Сегодня Минхо будет действовать по наитию. Впервые сессия не выверена от первой локации и до последнего вздоха. Они попробуют то, что Феликс так жадно искал глазами в игровой, но так и не осмелился озвучить свои желания. И когда Минхо останавливается у зеркала, тот прерывисто выдыхает, судорожно сжимая пальцы на его плечах.       Он разворачивает Феликса лицом к отражению и помогает опуститься коленями на мягкий пуф. Поддерживает под грудью легко и уверенно. Аккуратно цепляет карабины наручей к цепям, свисающим сверху. Феликс снова обездвижен. Его тело вытянуто, полностью раскрыто для прикосновений, податливо, беззащитно и от этого до боли прекрасно. Минхо ощущает, как внутри вспыхивает голод. Это не просто желание. Это — одержимость.       — Посмотри на себя, Ликси, — шепчет он, смотря Феликсу прямо в глаза.       Руки снова проходятся по изгибам тела, сжимаются на самых чувствительных местах, проходятся по каждой оставленной им самим метке. Пересчитывают каждое ребро, цепляют ремни портупеи, чуть оттягивая их, играя с гранями боли и ласки.       — Видишь, какой ты? Такой красивый, такой мой… Я хочу, чтобы ты смотрел, когда я буду брать тебя. Хочу, чтобы ты запомнил каждую секунду.       И Феликс смотрит. Смотрит на себя — в ремнях, в отметинах, в неутолимой жажде. В его взгляде дрожат слёзы, смешанные с восторгом. Его губы приоткрыты, а дыхание рваное и нетерпеливое. Он стонет, едва пальцы касаются самых повреждённых участков тела. Замирает, когда Минхо сжимает горло, не сильно, но достаточно, чтобы затмить всё остальное. А потом обиженно всхлипывает, когда это заканчивается. Он откидывается назад, прижимается к доминанту спиной. Его ресницы дрожат, с них падает слеза, переливающаяся алой иллюминацией в свете ламп. И откуда-то из глубин с надрывом вырывается:       — Пожалуйста… Пожалуйста, Хозяин Ли.       Минхо отходит всего на секунду, с трудом отрываясь от него. Из кармана брюк достаёт флакон лубриканта. Расстёгивает ширинку, нетерпеливо стягивает обтягивающую бёдра искусственную кожу и нижнее бельё, обнажая напряжённый, пульсирующий член. Проводит по нему ладонью, смазывая, и издаёт глухой, несдержанный стон, полный нетерпения и вожделения. Ни один из прежних сабов не вызывал в нём такого всепоглощающего желания. Он всегда искал отклик, наслаждался реакциями. Но сейчас… Сейчас Минхо готов нарушить даже собственные правила, лишь бы почувствовать Феликса целиком и полностью.       Выгибаясь, Феликс подставляется под ласкающие его руки с трепетом и отдачей. Его хриплый стон пронзает тишину, когда Минхо уверенно входит в него до конца. Он дрожит, цепенеет от острого чувства наполненности и терпеливо пережидает первую волну дискомфорта. На долю секунды воздух застывает, наполненный плотной, звенящей тягой. Всего лишь несколько мгновений, и боль уступает место сладкому желанию, которое прожигает изнутри. Феликс глубоко вдыхает и с наслаждением встречает первые толчки, срываясь на крик.       Минхо не даёт ему времени адаптироваться. Этого и не нужно. Он чувствует, как Феликс принимает его, как сам тянется и открывается. Сразу вбивается в него резко, до упора, с наслаждением проникает в горячую, тугую плоть, которая жадно обхватывает его. Ритм с первых секунд становится безжалостным. Но стоит Феликсу жалобно заскулить от недоступного, но всё равно приближающегося оргазма, как Минхо тут же сбавляет темп до мучительно медленного. А затем, не давая ни шанса на передышку, вновь срывается в животную резкость.       Он методично доводит его до края. Снова. И снова. И снова. Каждый раз чуть ближе, каждый раз на грани. В этом безумном единении Минхо мучает не только Феликса, но и себя. Растягивает, контролирует, удерживает неизбежное, будто сам умирает от сладкой муки. Его руки не знают покоя, грубо и жадно исследуют выгибающееся под ним тело. Он сжимает и выкручивает чувствительные соски, заставляя Феликса беспомощно извиваться и кричать. Наклоняется ближе, чтобы впиться зубами в шею, покрытую испариной. Слизывает пот с острых лопаток, слишком долго находящихся в напряжении.       Феликс дрожит под ним весь, изнывая в горячих судорогах предоргазма. Волна удовольствия накатывает снова и снова, но всё ещё не даёт освобождения. Минхо чувствует, как напряжено тело под его ладонями, как вибрируют мышцы под кожей. Но он не может себе позволить кончить первым. Только не сегодня. Сегодня он не возьмёт раньше, чем отдаст. Не сломает момент, не оборвёт магию. Не лишит того, ради чего саб приходит на сессию. Он подарит Феликсу то, чего тот не забудет никогда.       Между жёсткими толчками и тяжёлым дыханием его ладонь скользит вниз, к паху саба, поглаживает, едва касаясь. Пальцы обвивают пережатый член, и Феликс вздрагивает, вскрикивает от гиперчувствительности, слабо пытается увернуться, но не может. Минхо хищно улыбается, как охотник, доведший добычу до предела, и в следующее мгновение одним точным движением снимает металлическое кольцо. Звон отлетевшего металла разлетается по комнате, оседает вибрацией в висках и ушах.       И тогда он добивает его.       Несколько особенно глубоких толчков, и Феликса пронзает сильнейший оргазм. Тело выгибается натянутой тетивой, мышцы заходятся в судорогах, а с губ срывается крик, больше похожий на рыдания. Белёсые струи и капли окропляют зеркало и пуф. Ноги и бёдра сотрясаются от изматывающих сокращений, будто тело отпускает последние силы. Феликс кончает долго и сильно, трясясь в руках доминанта и захлёбываясь собственным дыханием.       А Минхо держит его крепко. И лишь тогда, когда спазмы Феликса утихают, позволяет себе финальные движения. Он ощущает, как пульсирующая узость сжимается вокруг него, и ему достаточно всего нескольких резких толчков, чтобы отпустить себя. Вонзаясь до упора, Минхо глухо стонет, крепко сжимает талию саба и изливается глубоко внутрь с таким облегчением, будто его собственное освобождение — это финальный аккорд их общего экстаза.       На несколько мгновений мир будто перестаёт вращаться. Всё вокруг замирает, растворяется в тишине, которую нарушает только сбивчивое дыхание двоих, будто воздух — это последнее, что у них осталось. Тело медленно охватывает тёплая нега, разливающаяся от центра груди к кончикам пальцев. Она стирает напряжение, растворяет злость, оставляя только внутреннюю гармонию.       Измотанный, но удовлетворённый Феликс без сил лежит на груди Минхо. Его веки опущены, на губах читается едва заметная, умиротворённая улыбка. Он выглядит таким ранимым и хрупким, что хочется защитить его от всего мира. Разукрашенная алыми кляксами грудь поднимается в мерном, усталом ритме, и всё становится ясно — его тело просит отдыха, а разум вот-вот утонет в дрёме.       С осторожностью Минхо отстёгивает карабины, стараясь не потревожить хрупкое состояние саба. Он поднимает Феликса на руки и бережно переносит на стоящую рядом кушетку. Сам опускается рядом, целует покрасневшие от наручей запястья, массирует каждый напряжённый палец. Феликс благодарно улыбается на заботу и открывает глаза. Влажные от слёз, они сияют ярче самых прекрасных звёзд, и это лучшее, что Минхо когда-либо видел.       Он не отпустит своего мальчика. Никогда.       Привяжет к себе не только контрактом, обещаниями и сессиями, а чем-то бóльшим. Теплом. Заботой. Нежностью, которую раньше считал слабостью. Сегодня Феликс проиграл. Отдался своему Хозяину без остатка, доверил себя полностью. Только Минхо не чувствует себя победителем. Ощущает не триумф, а странную, обжигающе-правильную уязвимость. Возможность не только брать, но и чувствовать.       Минхо не отпустит Феликса. А к утру подготовит новый бессрочный контракт.