More, please

      Даже в своих самых откровенных фантазиях Хёнджин и думать о таком не смел. Он упускает момент, когда обстановка вокруг него стремительно меняется, как и местонахождение присутствующих в игровой мужчин. Сам Хёнджин остаётся прикованным к столу в максимально беззащитном положении, но теперь у его головы, слегка поддерживая его за затылок, стоит Кристофер, а с другой стороны, у разведённых бёдер, расположились Феликс и Минхо. С неистово-диким желанием в потемневших глазах Феликс прикасается губами к его нижней части живота и смотрит… Смотрит прямо в душу, сгорающую в адском пламени желания, хоть и сам едва удерживается на весу, пока Минхо придерживает его за волосы, направляя. Он… Они… Что они все собираются с ним делать? Они все сошли с ума?       Беззвучно распахивая рот, как выброшенная на берег рыбка, Хёнджин с трудом осознаёт происходящее. Воздуха катастрофически не хватает. Тело и разум ещё не до конца отошли после контакта с Минхо, возбуждение переполняет каждую клетку, наполняя до атомов расплавленной лавой. Прикосновения губ Феликса к разогретой и местами саднящей коже посылают по нервам электрические разряды ни с чем не сравнимого удовольствия. Сейчас Хёнджин жаждет оргазма, как никогда прежде. С губ срывается взволнованный, отчаянный вскрик, когда касания переходят к чрезмерно чувствительной плоти члена, всё ещё пылающей после ударов стека. Не медля ни секунды, не разрывая зрительного контакта, Феликс обхватывает губами головку и принимает эрегированный орган в себя.       Последнее, что видит Хёнджин, прежде чем сознание, истончённое до предела, вырывает его из разбитой реальности, — это как Феликс упирается носом в его лобок и начинает ритмично двигать головой.       Мириады звёзд взрываются перед глазами, отбрасывая его взрывной волной всё дальше в неизведанные галактики. Хёнджина трясёт в конвульсиях, он стонет слишком громко и высоко, а от собственных пошлых звуков по телу расползаются мурашки. Вожделение пронзает с такой неистовой силой, что хочется кончить уже прямо сейчас, ведь оргазм в эту секунду так близок. Чертовски приятно. Невозможно, чтобы быть правдой, но слишком явно, чтобы оказаться фантазией.       На каждом погружении члена в обжигающе-влажную теплоту рта по телу проносятся волны эйфории, словно рябь от упавшей капли на воде. Феликс делает минет мастерски, так, как не делал никто и никогда прежде. Ласкает плоть ствола языком, даже когда головка проникает глубоко, умело втягивает щёки, создавая эффект вакуума. Помутневшим зрением Хёнджин смотрит то на Феликса, с неприкрытой жадностью к каждой эмоции взирающего на него, то в глаза Кристофера, которые напряжённо изучают его, будто выискивая малейший намёк на протест или дискомфорт.       Но протеста не следует. Его не существует. Хёнджин полностью тонет в этом водовороте ощущений, рвано хватая воздух дрожащими губами. Он сгорает дотла — медленно, мучительно, но слишком прекрасно. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он готов восстать из пепла в следующую, новую для него секунду уже совершенно другим.       — Гос-подин, — хрипло, срывающимся на стон голосом заполошно шепчет Хёнджин, сжимая пальцы в кулаки под столом. — Господин… я не могу больше… П-пожалуйста, позвольте мне кончить.       — Ты был сегодня очень послушным мальчиком, — звучит спокойный голос Кристофера, отчего-то лишённый любых эмоций. — Можешь кончить, Джинни. Наполни собой рот нашего Ликси.       Переведя затуманенный взгляд на Феликса в поисках согласия, Хёнджин встречает в глазах напротив лишь ещё более нетерпеливое желание, обжигающее кипятком. Феликс явно не против. Кажется, он даже ускоряет свои движения, отчего Минхо, одной рукой всё ещё удерживающий своего саба за волосы, а другой работающий между его ягодиц, тихо и довольно усмехается, бросая Кристоферу понимающий взгляд.       Только тогда Хёнджин отпускает себя, расслабляется и позволяет себе то, что ему позволили, — достичь первой за сессию кульминации. Мир наконец-то взрывается белым светом. Оргазм обрушивается на него не волной, а яростным ударом молнии, пронзительным и до боли ярким, похожим на разряд тока, пущенный прямо в кровь. Тело сводит судорогой, мускулы напрягаются до дрожи. Звон цепей, приковывающих его к столу, тонет в гуле нарастающего наслаждения, и на мгновение сознание гаснет, утопая в сладкой, густой мгле блаженства.       Феликс не останавливается, пока не принимает в себя всё до последней капли с жадностью и полной самоотдачей. Даже когда чрезмерная стимуляция начинает переходить в болезненную, отчего Хёнджин начинает мучительно всхлипывать, Феликс продолжает усердно вылизывать чувствительную плоть, пока Минхо наконец не оттаскивает его за плечи, вызывая тихое недовольное ворчание.       Блаженная истома, накрывшая ослабевшее тело Хёнджина после пережитого оргазма, заставляет его полностью обмякнуть на поверхности стола, свесив голову вниз. Сознание всё ещё кажется затуманенным, границы реальности продолжают расплываться, и он с трудом осознаёт, как Кристофер отстёгивает наручи от металлических цепей. Каждая мышца ощущается тряпичной, но доминант помогает ему осторожно приподняться, поддерживая под спину, и ловко перехватывает оба его запястья, заводя руки за спину.       — Цепь или шибари? — тихим, но чётким шёпотом спрашивает Кристофер прямо у его уха, возвращая Хёнджина в настоящее, не давая полностью провалиться в бездну перманентного подчинения.       — Верёвка, — едва связно лепечет Хёнджин.       Хотя наручи всё ещё остаются на запястьях, Кристофер быстрыми, отработанными движениями делает несколько двойных узлов-удавок, фиксируя руки за спиной прочной джутовой верёвкой, извлечённой из кармана. В довершение картины он несколькими петлями обвивает и весь торс, создавая обвязку, которая не причиняет боли, но напоминает о себе при каждом движении.       Затем отстёгиваются и поножи, после чего Хёнджина снова укладывают спиной на стол, только теперь вдоль поверхности. Положение максимально неудобное — из-за связанных за спиной рук приходится выгибать грудь чуть вперёд, а напряжение в плечах и лопатках ощущается практически сразу. Через некоторое время кисти начнут неметь, но сейчас это мало его волнует. В состоянии предельного возбуждения, когда кровь наполнена не только адреналином, но и коктейлем из эндорфинов с дофамином, этот дискомфорт оказывает скорее обратный эффект, даря сладкое, пьянящее чувство беззащитности.       Ноги тоже не остаются без внимания. Слегка постанывая и с трудом приподнимая спину над столом, Хёнджин наблюдает, как Кристофер разводит его бёдра по разные стороны. Подколенные ямки теперь упираются в противоположные края столешницы, поножи закрепляются за металлические опоры теми же цепями, что удерживали его прежде. Ко всему прочему голени фиксируются парой узлов верёвки до невозможности хоть немного свести колени. Нагрузка на бедренные мышцы, когда его ягодицы чуть пододвигают к самому краю, превращается в изобретательную художественную пытку, а каждое движение отдаётся болезненным натяжением.       Практически сразу справа от него появляется голова Феликса, уложенного так же вдоль стола, но в перевёрнутом относительно него положении. Их глаза встречаются, как два зеркальных отражения одного и того же состояния уязвимости и трепетного ожидания. Хёнджин бросает мимолётный взгляд дальше, замечая, что Минхо так же умело и изобретательно обвязывает согнутые в коленях ноги Феликса такой же верёвкой, но более сложным узором.       Им остаётся только смотреть друг на друга, ощущать, как уверенные пальцы подготавливают их тела к первому полноценному проникновению, и тихо, прерывисто постанывать. Просто пешки в чужих руках, обезличенные и лишённые воли. Впереди их ждёт размен фигур: боль на удовольствие, унижение на освобождение, власть на полное подчинение. А эта последняя горизонталь стала их последней обителью. Всё, что теперь от них требуется, — послушно отыгрывать те партии, какие двое доминантов пожелают.       Пока они ещё и не подозревают, какой марафон страсти ожидает их дальше, но уже сейчас, в молчаливом диалоге взглядов, есть что-то невыразимо интимное и обречённое.       Минхо. Хёнджин паникует. Это читается в его взгляде, мечущемся от стоящего напротив него Минхо к удалившемуся к Феликсу Кристоферу. В его потемневших от возбуждения глазах плещутся отчётливые искры испуга. Нужно срочно успокоить его, найти жест или слово, которое вернёт ему ощущение безопасности, пока паника не пересилила желание и не пришлось бы останавливать сессию. К такому повороту Хёнджин явно не был готов. Словно в его сознании существует чёткая, непереходимая черта между наказанием в игре и этой новой, более глубокой близостью — сексуальным контактом с другим доминантом. Но Минхо не причинит ему вреда, как и любой уважающий себя доминант, знающий границы и читающий малейшие сигналы нижнего.       Ладони ложатся на разведённые бёдра Хёнджина и медленно, с успокаивающим нажимом скользят вверх по внутренней поверхности. Но тот всё равно вздрагивает и на мгновение замирает в напряжении. Забавно и в то же время трогательно… Совсем недавно Хёнджин так яростно и доверчиво отдавался порыву и отвечал на каждое взаимодействие с ним, с такой отдачей принимал в рот его член, а теперь дрожит, как осиновый лист, и взглядом ищет спасения.       Тревога Хёнджина начинает отступать лишь благодаря Феликсу. Стоит ему перевести взгляд на Феликса и увидеть безмятежное и полное принятие на его лице, как волнение понемногу уходит, уступая место осторожному любопытству. Даже его мышцы, которые Минхо осторожно разминает пальцами, постепенно расслабляются. Возможно, стоило заранее предупредить обоих о формате предстоящей сессии, но тогда была бы разрушена вся магия непредсказуемости, что рождает самые острые переживания. Минхо как мог намекал на это в начале, но Хёнджин, похоже, слишком сильно привязан к своему доминанту и упустил этот факт.       Острый укол ревности вонзается в сердце, когда взгляд Минхо скользит к раскрепощённо изогнувшемуся Феликсу, наслаждающемуся ласками Кристофера. Надо же, а его мальчика, похоже, всё устраивает в текущих правилах игры. Феликс не прочь поиграть и с другим доминантом, да ещё и с такой готовностью. Но Минхо стряхивает с себя это чувство с такой же лёгкостью, как назойливую муху. Кристофер ему не соперник. Так же, как и Минхо никогда не станет угрозой для Кристофера. Они — две стороны одной медали, два противоположных полюса, в тандеме которых и рождается это уникальное пространство доверия и страсти для подчиняющихся им сабов.       Хёнджин послушный и податливый. Отзывчиво реагирует на каждое прикосновение, но не пытается взбрыкнуть или оспорить волю доминанта. Кристофер проделал великолепную работу — не просто обучил мальчика всем тонкостям, но и превратил его в идеальную, пластичную глину, готовую принять любую форму по желанию. Прекрасный саб для сложных, напряжённых игр, где важны точность и полное доверие.       Но… Даже со всей своей безупречностью, с превосходным телом, смазливой внешностью и уступчивым нравом, Хёнджин никогда не сможет стать для Минхо тем, кем является Феликс. Феликс — его полная противоположность. Дикий, своевольный, бунтующий даже в моменты полного подчинения, постоянно бросающий вызов, что так нужен Минхо, чтобы обуздать не только непокорного нижнего, но и собственный, порой едва сдерживаемый нрав. Именно Феликс превратил Минхо из холодной глыбы в пылающую стихию. Он не просто послушная игрушка. Он настоящий. Человек, который создан только для него, чтобы постоянно напоминать, что жизнь не обязана быть идеальной и следовать чёткой инструкции. Только Феликс заставляет чувствовать себя по-настоящему живым.       Как же сладко Хёнджин стонет! Мурлычущие звуки вырываются из его горла бесконтрольным потоком, стоит лишь пальцами скользнуть между его ягодиц. Его тело трепещет, будто натянутая струна, но даже в этот момент он не отрывает взгляда от Феликса. Так не пойдёт. Сейчас Хёнджин должен подчиняться только Минхо. Доверять, раскрываться, искать опору в его глазах, а не блуждать взглядом в поисках утешения на стороне. Пальцы уверенно проскальзывают глубже и безошибочно находят простату, слегка надавливая. Хёнджина буквально подбрасывает на столе, и его взгляд, полный отчаянной мольбы, наконец устремляется к Минхо.       — Вот так, — с одобрением в голосе говорит он, хищно прищуриваясь. — Умница, Джинни. Ты должен смотреть на меня.       И Хёнджин смотрит. Не решается отвести взгляд ни на мгновение, даже когда крупный член плавно входит в него, заполняя до предела. Не разрывает контакта, когда ритмичные толчки постепенно набирают силу, превращаясь в неистовые, практически яростные. Смотрит наполнившимися слезами глазами, когда подступающий оргазм Минхо безжалостно прерывает сжатием у основания члена.       Но этого мало. Не хватает зажимов и кок-ринга для полноты картины. Хёнджин должен прочувствовать весь спектр его власти: от кайфа до граничащего с болью удовольствия. Минхо на секунду замирает, и Кристофер, словно читая его мысли, без слов протягивает силиконовое кольцо и чуть подбрасывает через стол. Минхо ловит его на лету, но сначала ловко крепит зажимы на нежную кожу сосков. Хёнджин вскрикивает, но тут же погружается в новую лавину ощущений от возобновившихся толчков. Ещё одна короткая пауза, чтобы нанести дополнительный лубрикант, а затем натянуть кольцо. Хёнджин снова кричит, его тело инстинктивно сжимается, но Минхо уже перехватывает его за бёдра и снова возобновляет фрикции. Узкий, горячий, идеально сложенный для тотального контроля.       Определённо, секс с Хёнджином и Феликсом станет главным и самым ярким моментом в их совместной с Кристофером практике. Вывести их обоих на сцену, подчинить и разрушить перед всеми было бы гениальной идеей. Но начинать нужно осторожно, представив для начала их по отдельности. Феликс уже готов, он уже давно рвётся в бой, его тело и дух жаждут этого испытания. Но Хёнджин… С какой бы страстью он сейчас ни отдавался, финальное слово всегда останется за Кристофером. Только Кристофер знает своего саба так глубоко, как не знает никто другой. Только он может с уверенностью сказать, где находится грань между кайфом и перегрузом для Хёнджина.       Стол содрогается с неистовой силой, когда Кристофер наконец приступает к Феликсу. Минхо и раньше догадывался, что между ними есть какая-то особая связь, но вопрос всегда стоял в её природе. Пусть и не кровные братья, но они всё равно какое-то время росли под одной крышей и воспитывались одними людьми. Но то, с каким животным, почти безумным желанием Феликс отдаётся Кристоферу, стирает все лишние вопросы. Минхо видит своего обычно строптивого саба невероятно покладистым в руках Кристофера, и это зрелище вызывает в нём мощный прилив сил.       Он берёт Хёнджина с новой безумной силой. Врывается в него в бешеном темпе, с трудом контролируя свои естественные реакции. Хочется больше. Хочется сильнее вбиваться в него и наслаждаться безудержными стонами. Минхо трахает его, яростно и агрессивно бьёт членом о простату, доводя саба до очередной кульминации, которая разбивается вдребезги о тугое эрекционное кольцо. Хёнджина трясёт в конвульсиях, его стоны переходят в скулящие, беспомощные всхлипы. Прекрасный мальчик, отзывчивый. Даже дыхание сбивается от этого превосходного зрелища. Так и надо. Так и должно быть.       Феликс. То, с какой необузданной мощью Кристофер входит в него, зарождает глубоко внутри дьявольское, всепоглощающее пламя. Феликс ждал этого слишком долго. Когда-то, в далёком прошлом, он лишь мечтал об этом, засыпая на соседней кровати и украдкой наблюдая за его силуэтом в темноте. Но всё, что ему тогда было позволено, — это доводить Кристофера до исступления, провоцируя на суровое, но желанное наказание. Даже те короткие моменты строгого возмездия были той крошечной крупицей, что хоть как-то утоляла неосознанную потребность подчиняться. Но это… Феликс никогда не думал, что ситуация примет подобный оборот. И всё же он ждал этого с тем же трепетом, с каким ребёнок ждёт подарка на Рождество.       Крупный, твёрдый член скользит внутри так чётко и правильно, что любая мысль о сопротивлении кажется кощунственной. Малейшая попытка непослушания с Кристофером недопустима. Даже самовольство может оборвать этот сумасшедший, желанный акт. Поэтому Феликс просто принимает всё, что ему дают, не отрывая взгляда от Кристофера. Мускулы на теле доминанта красиво играют при каждом движении, и это зрелище поджигает его изнутри ещё сильнее. Внизу живота нарастает неистовая, сладкая пульсация. Оргазм медленно подкрадывается, но Феликс давно научился мастерски контролировать своё тело. Слишком уж не хочется, чтобы это безумие закончилось так скоро. Однако чего-то всё-таки не хватает…       Внимание привлекает громкий, раздирающий вскрик Хёнджина. Феликс инстинктивно поворачивает к нему голову и видит, как Хёнджин бьётся в конвульсиях подступающего сухого оргазма. Минхо, не жалея того, дёрнув за второй конец тонкой цепи, срывает с его соска оставшийся зажим. Всё тело друга выгибается дугой и резко дёргается. Очередная волна неполноценного, но слишком яркого удовольствия обрушивается на него, отчего глаза Хёнджина непроизвольно закатываются, а губы судорожно ловят воздух. Сладкое испытание. У Феликса от подобного зародилась бы целая галактика под веками, но он не на его месте. Почему-то именно Хёнджину досталось самое интересное. Это кара за его непослушание, что Феликса лишили чуть больше болезненной сладости и острых ощущений? Или просто для Хёнджина это минимальная база в руках Кристофера?       Из уголка губ Хёнджина медленно стекает дорожка слюны, и он, совершенно потерянный, поворачивается к Феликсу. Безумно хочется слизать эту влагу. Да просто хочется прикоснуться к этим губам, которые совсем недавно так идеально обхватывали член Минхо. Феликс не из тех, кто может справляться со своими импульсивными порывами. Да и запрета на подобное не было. Подавшись вперёд всем торсом, Феликс проводит языком по щеке Хёнджина, медленно двигаясь к губам. А затем ловит своим ртом томный, прерывистый стон и стонет сам, когда фрикции Кристофера учащаются, обжигая всё тело взрывами нарастающего удовольствия.       Поцелуй получается пошлым и влажным, лишённым всякой нежности и аккуратности. От нескончаемых мощных толчков их тела шатает и бросает в стороны, но они не отлипают друг от друга, пока губы скользят по губам жадными мазками. Кажется, даже Хёнджин, обычно более сдержанный, с особой страстью впивается в рот Феликса, пытаясь в этом хаосе найти хоть каплю умиротворения. Его снова трясёт от переизбытка ощущений, он на мгновение отрывается, чтобы издать сдавленный всхлип, и тут же снова припадает к губам Феликса, выворачивая торс в ещё более неудобное положение. Звуки беспорядочных причмокиваний смешиваются с хлёсткими шлепками кожи о кожу, превращая всё происходящее в чистое сумасшествие.       — Щеночки хотят лизаться, — раздаётся короткий, насмешливый смешок Минхо где-то над ними. — Такие растерзанные, грязные и скулящие…       Феликс, не теряя ни секунды, пока у них не отняли и эту мимолётную радость, придвигается ещё ближе. Проталкивает свой язык глубже в рот Хёнджина, чтобы синхронно, в унисон, застонать прямо в этот развязный поцелуй. Всё остальное перестаёт иметь значение. Остаётся лишь голод. Дикий, всепоглощающий голод до удовольствия, до разрядки, до этого единства губ, языков и одного воздуха на двоих. Их грудные, прерывистые стоны звучат в идеальной музыкальной гармонии. Под щекой растекается лужа обильно стекающей слюны, а громкие, отчётливые удары ладоней о внутреннюю сторону его бёдер, которые периодически оставляет Кристофер, заставляют перед глазами вспыхивать искры, смешивая боль с наслаждением в один ослепительный коктейль.       — Думаешь, стоит им позволить эту маленькую шалость? — снова усмехается Минхо. — Заслужили ли они подобного снисхождения?       — У меня есть для них кое-что поинтереснее, — поддерживает игру Кристофер, и его смешок звучит отчасти даже ласково, прежде чем он резко выходит из Феликса.       Внутри остаётся неприятная, ноющая пустота, но Феликс ни на секунду не отрывается от Хёнджина, которого всё ещё мелко трясёт, даже когда Минхо тоже отходит от него. Связанными спереди руками Феликс старается незаметно поглаживать головку своего члена, чтобы хоть немного удержать тот иступляющий уровень возбуждения, который пожирает его изнутри. Но в следующее мгновение его грубо оттаскивают от Хёнджина за волосы. Они оба сейчас наверняка выглядят абсолютно дезориентированными, разбитыми и слишком податливыми.       Феликс непонимающе поворачивается к Кристоферу и замечает в его руках отчасти знакомый предмет — между пальцами доминанта покачивается несколько кожаных ремешков, между которыми закреплён классический кляп. Феликс послушно открывает рот и обхватывает губами крупный резиновый шарик, немного хмурясь, когда ремни на затылке туго затягиваются, фиксируя девайс. Минхо в это время подходит с другой стороны стола и, обхватив ладонями лицо Хёнджина, принудительно придвигает его к Феликсу. Осознание того, что сейчас произойдёт, пронзает их обоих, как электрический разряд. Один шарик на двоих.       Ловко пропустив ремешки под волосами Хёнджина, Минхо застёгивает пряжку, вынуждая их тела выгнуться навстречу друг другу в неестественном изгибе. Не теряя ни секунды, Феликс снова тянется к Хёнджину и накрывает его губы своими в отчаянном жесте. Хёнджин позволяет общему шарику кляпа скользнуть глубже в свой рот и тихо, сдавленно стонет от возобновившегося контакта. Их дыхание сплетается в сбивчивом ритме, переходя в приглушённое мычание. Они не в силах издать ни единого внятного звука в этом развратном, уродливо-интимном недопоцелуе, деля между собой обильную слюну, жгучий стыд и возбуждение на двоих.       Время тянется мучительно медленно. Когда тело Феликса вновь заполняют, он сладострастно выдыхает и позволяет себе провалиться в ощущение полной, почти трансовой беспомощности. Шея постепенно затекает, мышцы сводит от напряжения и невозможности сменить позу, но в моменте кажется, что это именно то, чего они жаждут больше всего. Где-то на фоне включается вибратор — до Феликса доносятся приглушённые звуки и судорожные вздохи Хёнджина. Тот мученически стонет и напрягается, но не пытается протестовать, лишь позволяет Феликсу сильнее прижиматься лбом к его подбородку и сжимает зубами резиновый шарик кляпа.       Они оба теряют связь с настоящим, с трудом осознавая, как ситуация вокруг них меняется. Вот сейчас в Феликса входит Минхо, задавая свой привычный, властный ритм. Своего доминанта Феликс может узнать даже с закрытыми глазами — эта мысль осеняет его внезапно, когда на ягодицу ложится очередной отчётливый шлепок. Кристофер бьёт иначе, его удары неоспоримы, лишены намёка на игру и полны безраздельной власти. У Минхо каждый шлепок похож на молниеносную вспышку, призванную подстегнуть и напомнить, кто здесь хозяин и кто сейчас держит контроль. Член, работающий внутри него словно поршень, стимулирует каждую нервную клетку, подводя к тому моменту, когда можно будет наконец разбиться, как волна о скалы. И вдруг всё исчезает.       Кляп снимают с них почти одновременно, позволяя глотнуть столь нужного кислорода. Но на этот раз, вернув Феликса в исходное положение, Кристофер намеренно отдаляет его от Хёнджина. Доминант без лишних прелюдий входит резким толчком и сразу же набирает скорость, такую бешеную, что под сомкнутыми веками Феликса вспыхивают искры. Он выгибается, позволяя брать себя в этом неистовом ритме, и громко вскрикивает на каждом ударе по простате. Кажется, что ещё совсем немного, и желанное опустошение наступит, но оно лишь манит издалека, не желая приближаться.       — Смотри на меня, Феликс. — Рычание Кристофера заставляет его тут же поднять веки. — Я разрешал закрывать глаза? — с холодным прищуром спрашивает доминант, переходя на рваные, короткие толчки и одновременно сжимая его шею ладонью. — Ты такой податливый, такой нуждающийся… Ну прямо течная шлюшка.       Именно этого не хватало. Чуть больше контроля и унижения. Чуть больше власти над его телом. Феликс запрокидывает голову и издаёт захлёбывающийся, придушенный звук. Сознание пронзает ослепительная, как вспышка сверхновой, мысль — его трахает собственный брат. Но разве это сейчас имеет значение? Он с трудом верит в реальность происходящего. Разум затягивает туман лёгкой асфиксии, пока наконец сокрушительный оргазм не накрывает его так ярко, словно каждое нервное окончание прожигает током чистейшей энергии, заставляя его выгибаться и сотрясаться в немом, безудержном экстазе.       Долгожданное освобождение полностью обессиливает тело. Феликс, дыша прерывисто и загнанно, устало поворачивает голову набок и затуманенным взглядом наблюдает, как Кристофер с диким выражением лица доводит себя до оргазма. Тёплые струи спермы разбрызгиваются по животу, смешиваясь с его собственным семенем, а низкий, гортанный стон вырывается из груди доминанта, пока он ещё несколькими скольжениями ладони выдавливает из себя последние капли. В глазах Кристофера плещется безмолвное одобрение, и Феликс в ответ разморённо и блаженно улыбается. Его молчаливо похвалили, что подтверждает следующее ласковое похлопывание по всё ещё пылающей коже ягодиц.       — Умница, — последнее, что говорит ему Кристофер с тёплой ноткой в голосе, прежде чем плавно отстраниться и направиться к Хёнджину.       Кристофер. Он всегда знал, что Феликс — прирождённый саб. Да что там Кристофер… Сам Феликс тоже, пусть и смутно, но ощущал своё истинное призвание, ещё не достигнув совершеннолетия. Сегодня, даже в моменты абсолютного подчинения, в нём зримо плескалось бунтарство и тлела искра непокорности. С ним Минхо придётся нелегко, Кристофер понимает это лучше кого бы то ни было. Но при должной поддержке Феликса можно обуздать, если, конечно, Минхо этого захочет. Если только эта дерзкая, живая энергия не является той изюминкой и контролем над непокорностью, что зажигает в них обоих огонь.       Но Феликс и правда умница. Кристофер прекрасно видел, что Хёнджин ненадолго испугался, но не стал вмешиваться. Просто потому что доверяет Минхо так же, как самому себе. А Феликс… Кажется, он наконец получил то, о чём тайно мечтал все эти годы. Возможно, стоило дать ему это раньше. Хотя бы выпороть как следует, чтобы утолить его подростковые томления и одновременно напомнить о необходимости сдерживать порывы. Ведь Минхо не железный. Не исключено, что рано или поздно его железная воля может дать трещину под напором такой стихии. Кристофер знает, что подобное уже случалось, и Минхо до сих пор корит себя за тот срыв.       Он медленно отходит от Феликса, одарив его напоследок парой одобрительных слов и многозначительным взглядом. Пальцы плавно проходятся по впалому животу саба, растирая их смешанную сперму. И тут же Кристофера накрывает желание наградить и своего мальчика, того, что лежит сейчас с потерянным взглядом, пока Минхо готовит его к последнему, самому интенсивному испытанию. Испачканные пальцы касаются губ Хёнджина, и тот сразу же послушно принимает их в рот, усердно посасывая с тихим, благодарным стоном. Шарик пирсинга приятно скользит по подушечкам, собирая сперму до последней капли. Хёнджин — его преданный мальчик. Его личная умничка, сумевшая перебороть даже внезапно нахлынувший страх. Кристофер гордится им. Стоило бы кончить ему на лицо, но Кристофер ещё успеет это сделать. Если не сейчас, то чуть позже обязательно.       Разбитый. Сломленный. Затраханный до полного изнеможения, но всё ещё жаждущий. Именно так сейчас выглядит Хёнджин. Он вздрагивает и замирает, испуганно расширяя глаза, когда тщательно смазанная лубрикантом рука Минхо входит в него полностью. Да, фистинг Кристофер с ним ещё не практиковал, но ничего страшного. Да и рука Минхо для первого раза подходит идеально — достаточно опытная, чтобы не причинить вреда, но чуть меньшего размера, чтобы подарить совершенно новые, ошеломляющие ощущения без острого дискомфорта.       — Хёнджин, — мягко привлекает к себе внимание Кристофер, и Хёнджин послушно переводит на него затуманенный взгляд. — Ты хочешь ещё? — Его голос обретает низкие, заговорщические нотки, обещая что-то большее.       — Да, Господин, — лепечет Хёнджин и кивает с безошибочной готовностью. — Пожалуйста.       Стоит только этим словам сорваться с его губ, как Минхо, замерев рукой внутри него, резким движением снимает с него эрекционное кольцо. Верное решение. Кольцо снять уже пора, слишком много времени прошло, а пока Хёнджин отвлечён, острые ощущения должны притупиться. Но его тело всё равно реагирует мгновенно — он вскрикивает и зажмуривается, пытаясь справиться с нахлынувшей волной чувств.       — Ты готов… — Кристофер тянет слова томно и медленно, на что Хёнджин тут же откликается с интересом даже через дискомфорт. — Готов принять нас… двоих?       Первую реакцию Хёнджина Кристофер запомнит надолго. Потерянный взгляд темнеет, наполняясь каким-то неестественным, почти сверхъестественным блеском, когда до Хёнджина доходит, к чему Минхо его так тщательно готовит. Он медленно, будто в замедленной съёмке, обводит взглядом всех присутствующих. Его глаза скользят с Кристофера на Минхо, где встречают ещё более интенсивное, хищное желание. От Минхо — к Феликсу, во взгляде которого зарождается что-то нечеловеческое, дикое и в то же время заворожённое. Если Феликс и хотел бы участвовать сам, то сейчас он, кажется, готов довольствоваться даже ролью зрителя. А потом взгляд Хёнджина снова возвращается к Кристоферу.       Кристофер видит перед собой совершенство: глаза саба горят ещё более лихорадочным огнём, щёки пылают румянцем от переизбытка ощущений. Это же настоящее дитя порока, которое отлично знает, какое впечатление производит. В довершение всего Хёнджин медленно, с вызовом облизывает свои припухшие, чуть растрескавшиеся губы — пошло, раскрепощённо и невероятно соблазнительно. Кристофер довольно усмехается, ощущая, как в паху приятно ноет от нового витка напряжения. Он импульсивно тянется к Хёнджину и проводит кончиками пальцев по его груди, слегка задевая чувствительные соски. Ждёт ответа. Но Хёнджин лишь шумно выдыхает и с глухим стоном прикрывает глаза, когда Минхо начинает аккуратно, но настойчиво работать ладонью внутри него.       — Мы все ждём, Хёнджин, — тихо напоминает Кристофер.       — Да, — сразу же откликается Хёнджин, не открывая глаз. — Я готов, Господин… Сделайте это.       Феликс тут же шумно выдыхает сквозь зубы, взволнованно ёрзая на столе. Кристофер одаривает его нежным поглаживанием по голове, на что получает благодарный взгляд. Второй рукой он слегка ласкает низ живота Хёнджина, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы. Минхо переходит на короткие, точные толчки, периодически проворачивая ладонь внутри него, а Кристофер, большим пальцем дразня головку члена саба, чуть надавливает на его поджатый живот, чтобы усилить ощущения. Игровую тут же наполняет громкий, музыкальный стон, от которого по коже всех присутствующих пробегает рой мурашек. Годами выработанная концентрация висит на волоске. Хочется не просто растерзать Хёнджина. Хочется сожрать его. Искусать до крови. Поглотить целиком.       Кристофер сделает для Хёнджина всё. Впервые за свою жизнь он может хотя бы про себя признаться в тех чувствах, что переполняют его. Это не просто желание обладать сабом. Не просто привязанность или влечение. Это нечто большее, что окрашивает жизнь в яркие цвета, даже когда от этих эмоций перехватывает дыхание. Кристофер счастлив. По-настоящему счастлив, даже просто наблюдая за Хёнджином. Его близость, его ладонь, порой стеснительно сжимающая руку Кристофера в повседневности, — всё это обрело для него невероятную ценность. Весь смысл его жизни постепенно сконцентрировался в этом хрупком, но таком сильном «зайчонке». Теперь для Кристофера важны лишь уют Хёнджина, его душевное равновесие и комфорт. И конечно, то безграничное удовольствие, которое он подарит ему как награду, как доказательство, насколько крепка их связь. Пока нельзя терять лицо, но потом он обязательно позаботится о своём мальчике. Покажет действиями, как сильно дорожит им.       Хёнджин. Всё зашло слишком далеко. Хёнджин едва ли может связать свои мысли в голове, сознание плывёт в густом тумане, балансируя на самой грани. Он не был готов к таким играм, но сейчас кажется, что готов на всё. Только ради Кристофера. Если его Господину будет угодно, он позволит сделать с собой всё. Устроит настоящее шоу, лишь бы видеть так необходимую ему искру удовлетворения в глазах своего мужчины.       Он не может сказать, что рука Минхо ощущалась внутри него «правильно». Было непривычно, тесно, отчасти даже дискомфортно. Но сам опыт всё равно опьянил своими новизной и запретностью. Если бы это сделал Кристофер, Хёнджин чувствовал бы себя спокойнее. Но и Минхо не подвёл. Даже в моменты открытой грубости за всю сессию он ни разу не перешёл черту, а, лишая воздуха, чутко ловил каждое изменение в его состоянии. Видимо, такие игры теперь войдут в их негласные правила. Готов ли он к этому? Определённо да.       Его ноги освобождают от стола. Мышцы сразу же сводит болью, стоит только соединить колени вместе, а всё тело пронзает слабость. Но он держится, когда его поднимают и грубо ведут к кушетке, придерживая за ошейник. Эти несколько шагов кажутся настоящим марафоном для измождённого организма. Была ли подушка на кушетке и раньше, Хёнджин не знает. Возможно, он на нервах просто этого не заметил. Но теперь Минхо ложится на кушетку, устраиваясь спиной на подушке, которая не позволяет ему провалиться в глубокий изгиб мебели, и разводит ноги по разные стороны — так определённо всем будет удобнее. Хёнджину приходится опуститься на чужие приподнятые бёдра, перешагнув через Минхо и опёршись ступнями о пол. Пока Кристофер придерживает его, Минхо направляет себя и медленно входит. После фистинга это уже не больно. Член внутри дарит скорее приятное, тягучее чувство наполнения. Парой движений бёдрами Минхо напоминает, что сессия ещё продолжается, вырывая новые стоны.       Кристофер становится на колени сзади, придерживая Хёнджина за обвязку, а Минхо помогает ему, ухватив за талию. Сам Хёнджин с трудом сумеет сохранить равновесие. Он хмурится, когда второй член упирается в его промежность, хрипло стонет и зажмуривается, пока крупная головка плавно входит в него.       Два живых, тёплых и пульсирующих члена ощущаются иначе, чем дополнительный страпон. Когда второй входит до предела, по телу пробегает сокрушительная волна удовольствия. Хёнджин улыбается, словно довольный кот, и расслабляется, позволяя им начать движение. Сначала толчки идут вразнобой. Возможно, его пытаются щадить от чрезмерного наполнения, чтобы не причинить боли. Но стоит только привыкнуть к ощущениям, доминанты находят общий ритм и входят в него синхронно. Он блаженно обмякает в их руках, позволяя себе просто чувствовать.       Эрекционного кольца нет, и оргазм подкрадывается стремительно быстро. Но Минхо пресекает первую же попытку, плотно обхватив член у основания. Хёнджин недовольно скулит, сжимая связанные за спиной ладони в кулаки. Кристофер с укором шипит ему на ухо, что нужно было хотя бы попросить. Но он не мог. Всё, что он может из себя выдавить, — это сиплые стоны и крики, отдающиеся даже в собственных ушах звонким эхом.       — Сам, — грозно рычит Кристофер за спиной. — Давай, Хёнджин. Покажи нам свою преданность.       Икры и бёдра горят огнём, но Хёнджин повинуется. Боль немного притупляют эндорфины, а яростное желание лишь подстёгивает дофамин, бушующий в крови. Когда оба доминанта замирают внутри, он слегка напрягает мышцы ног и начинает приподниматься, покачивая бёдрами. Это сложно. Нагрузка на истощённый организм кажется практически невыносимой. Но одновременно со всем дискомфортом ощущения настолько приятны, что Хёнджин не может остановиться, задавая такой быстрый темп, на который сейчас способен. Если ему позволят так дойти до оргазма, он сделает это даже через усталость. Пусть движения выходят неслаженными, он всё равно пытается, доверяя мужчинам, которые не позволят ему упасть.       Но через несколько минут нестерпимое жжение в напряжённых бёдрах заставляет его не просто задрожать. Всё тело буквально колотит, ладони до боли сжимаются в кулаки. Это сложнее, чем Хёнджин думал. Слёзы наполняют глаза, стоны переходят в тихие, рыдающие всхлипы, но он продолжает двигаться, сквозь пелену смотря на Феликса. Это придаёт немного больше сил, которые уже давно на исходе. Пока за Феликсом никто не наблюдает, тот с хитрой улыбкой ласкает свой член пальцами. Ему наверняка тоже этого хочется. Хочется оказаться на его месте. И Хёнджин с радостью бы поделился хоть толикой этих ощущений, но может лишь смотреть на друга, жалостливо кривя лицо от ноющей боли, пронзающей каждую мышцу.       — Тц, — недовольно цыкает Кристофер, отчего из груди Хёнджина вырывается отчаянный скулёж. Но он лишь плотнее прижимает его к себе, позволяя немного расслабиться. — Непослушный мальчишка… Стоит ли нам вообще позволить тебе кончить?       — Пожалуйста, — хрипит Хёнджин, когда ритмичные толчки внутри него возобновляются с новой силой. Кажется, если ему снова прервут оргазм, его сердце просто не выдержит. — Пожалуйста, Господин… Хо-зяин Ли…       Минхо ускоряется, и Кристофер мгновенно подхватывает новый темп. Внутри всё закипает, как раскалённая лава. Каждая клетка тела сгорает в огне наслаждения. Хёнджин плавится и бесконтрольно облизывает губы. Во рту стоит постоянная сухость от частого, сбитого дыхания. На член внезапно ложится чужая ладонь, явно не Кристофера, но Хёнджин не смотрит. Он инстинктивно понимает, кто касается его, даже по специфическому обхвату, и лишь вздрагивает от слишком интенсивных ощущений, всхлипывая, когда пальцы начинают искусно ласкать его плоть в темпе проникновений.       Пять, десять, пятнадцать минут? Сколько уже длится эта пытка, он не знает. Он вскрикивает, когда зубы впиваются в его плечо. Снова облизывает губы и тяжело вздыхает, безвольно запрокидывая голову, позволяя терзать свою шею. Больно, но до одури сладко. Так прекрасно… Хочется больше. Хочется целоваться. Хочется больше тактильности, но, кроме удерживающих его рук и боли от зубов на шее, ему не дают никаких поблажек. Кажется, с каждым толчком укусы становятся только яростнее и беспощаднее.       — Пожалуйста… — тихо рыдает он, когда зубы смыкаются на мочке его уха. — Я хочу… Мне н-надо… — всхлипывает он, чувствуя новый укус в самом чувствительном месте на шее.       — Ты можешь сделать это, — томно шепчет ему Кристофер.       Облегчение наступает практически сразу. Буквально через несколько фрикций, когда зубы вновь впиваются в его плечо с новой силой, тело взрывается мощнейшим оргазмом, заставляя его затрястись в судорогах и увидеть звёзды под закрытыми веками. Кажется, он даже взвизгнул, но сейчас это не имеет никакого значения. Ничто не важно, кроме одобрения двух мужчин, которые продолжают терзать его и после кульминации. Тепло разливается глубоко внутри, но это снова не Кристофер. Кончил Минхо, до боли впиваясь пальцами в его бёдра. Хёнджин медленно открывает глаза, но видит лишь размытые, лишённые чётких очертаний образы. Он всё ещё здесь, с ними, даже если сознание уже почти отключилось.       Ощущение пустоты внутри кажется невыносимым, когда его тело остаётся свободным. Мышцы ануса пульсируют, постепенно сжимаясь и неумолимо напоминая о недавней близости. Слабость полностью захватывает тело, но Хёнджин, следуя за давлением ошейника, за который его тянет на себя поднявшийся Кристофер, послушно встаёт на дрожащие ноги и тут же ощущает невесомость. Крепкие руки подхватывают его, и он позволяет себе просто обвить чужую шею, приникая носом к горячей коже доминанта. Дыхание никак не хочет выравниваться. Сердце колотится загнанным в клетку зверьком. Такого испытания Хёнджин не ожидал, но отчего-то счастлив, когда его укладывают на кровать, скрытую за полупрозрачной шторой, позволяя наконец-то расслабиться. Слабая улыбка трогает лицо от доносящихся из основной зоны игровой ругательств.       — И кто тебе разрешал кончать, Феликс Ли? — раздаётся злобный, шипящий голос Минхо. — Кто вообще разрешал тебе трогать себя?       — Простите, Хозяин, — без тени раскаяния хрипло извиняется Феликс.       — Твоей заднице, видимо, было мало наказания, — уже спокойнее говорит Минхо, но в его тоне всё равно слышатся стальные оттенки. — Приберись тут за собой. Языком. Пока я напомню тебе, чья ты собственность… Плеть или…       — Ротанг, — с ноткой волнительного предвкушения перебивает его Феликс.       — Двадцать ударов, — холодно соглашается Минхо. — Десять — за самовольство и ещё десять — за то, что осмелился перебить меня.       Ещё какое-то время до Хёнджина долетают сначала подавленные стоны, а потом срывающиеся в мучительные всхлипы звуки. Двадцать ударов ротанга после уже перенесённой плети и изнурительного секса… Сам он вряд ли выдержал бы подобное. Хёнджин лежит на кровати, не в силах пошевелить ни единой частью тела. Вместо потолка перед его глазами проплывают калейдоскопические узоры, складывающиеся в причудливые, размытые образы.       Лишь спустя минут десять Минхо вносит в комнату Феликса, наверняка тоже не способного стоять на ногах. Но, при всей очевидной усталости, в нём всё ещё тлеет искра энергии. Едва оказавшись на кровати, Феликс живо подползает к Хёнджину и прижимается к его груди, словно провинившийся щенок, ищущий прощения. Хёнджин слабо фыркает, с трудом поднимает ослабевшую руку и запутывает пальцы в его растрёпанных волосах, лишившихся резинки, принимаясь нежно поглаживать осветлённые пряди.       — Прости меня, Джинни, — торопливо бормочет Феликс, уткнувшись лицом в его плечо.       — За что ты извиняешься, Ликси? — с тёплой усмешкой спрашивает Хёнджин.       — За всё? — Феликс приподнимается со взглядом, в котором читается вина. — Если бы не я… Да вообще ничего бы этого не было! Ты бы не попал в «Red Lights»…       — Не стоит. — Хёнджин медленно покачивает головой. — Если бы я сам не захотел, ничего бы этого не случилось, как ты сказал. Меня бы тут просто не было. Так что меня всё устраивает.       — Правда? — Голос Феликса дрожит от явного облегчения.       — Правда. — Хёнджин снова ерошит его волосы. — Ты как? — уже с лёгкой тревогой спрашивает он. — Не сильно больно?       — Не-е-е. — Феликс машет рукой и удобнее устраивается на его груди, обвивая её рукой. — Минхо даже, кажется, был сегодня снисходителен…       — А как ты вообще? — уточняет Хёнджин, имея в виду не только физическое состояние.       — Ну… — Феликс замирает, чуть хмуря брови. — Меня трахал мой собственный брат, — выдыхает он дрожащим шёпотом. — А в общем, всё в порядке.       — Сводный брат, Ликси, — мягко поправляет друга Хёнджин. — Это разные вещи. Уверен, всё, что произошло, останется в этой комнате и никогда не переступит её порог. Или ты… не этого хотел, когда шёл сюда?       — Я… — Феликс ненадолго замолкает, понимая, что настал момент истины. — Я хотел. Давно хотел, но боялся признаться кому-то.       — Всё будет хорошо, — успокаивающе шепчет Хёнджин, ласково проводя пальцами по спутанным прядям.       — Почему я в те времена никогда не делал тебе минет? — неожиданно спрашивает Феликс. — Мне… понравилось.       — Не знаю. — Хёнджин пожимает плечами и усмехается. — Мы просто не могли дать друг другу то, что нам было нужно. Но теперь… теперь мы всегда сможем это повторить. — Он игриво подмигивает. — Нужно только попросить… но не друг у друга.       — Больше не лижетесь? — раздаётся весёлый голос Минхо, появившегося из-за шторы, нарушая их уединение.       Вслед за ним появляется и Кристофер. Мужчины устраиваются по разные стороны кровати, мягко, но настойчиво разъединяя их и прижимая каждого к себе.       — Пока нет. — Феликс игриво поворачивается к Минхо.       — Как себя чувствуешь? — с неподдельной заботой в голосе спрашивает Кристофер, обращаясь к Хёнджину.       — Почти живой, — фыркает Хёнджин и чуть морщит нос.       — Тебе, братец, следовало бы больше уделять внимания своему сабу, — с напускной серьёзностью изрекает Феликс.       Минхо в ответ разражается громким хохотом, который Хёнджин, кажется, слышит впервые.       — Да что? — Феликс смотрит на всех с преувеличенным непониманием. — Посмотри, как Хёнджин расстроен, что ты даже не кончил с ним!       — Я исправлю это чуть позже, — отмахивается Кристофер и зарывается носом в шею Хёнджина. — Если ты, конечно, сможешь немного постоять для меня на коленях в душе.       Улыбка озаряет лицо Хёнджина. Не то чтобы он действительно сильно переживал из-за этого, хотя мимолётное сожаление и проскочило. Мысль о том, что его доминант не получил удовольствие именно с ним, конечно, немного выбила из колеи, но обещание небольшого продолжения греет душу. Нежный поцелуй ложится на саднящую от укусов кожу шеи, и Хёнджин непроизвольно шипит от боли, которая теперь проявляется при малейшем движении или прикосновении.       — Я позабочусь о тебе, — нежно шепчет ему Кристофер. — Обязательно позабочусь о своём зайчонке.

***

      Очередной рождественский вечер в клубе «Red Lights» проходит с настоящим шиком. В этом году было принято решение обойтись без маскарадных масок, но это ничуть не уменьшает блеска и размаха вечеринки. Сверкает в буквальном смысле всё и все: не только мириады гирлянд, развешенных по стенам, но и струящиеся драпировки из парчи, хрустальные подвески на люстрах. Даже глиттер, рассыпанный по полкам со свечами, напоминает волшебную пыльцу, мерцающую в такт приглушённой музыке и поднимающуюся в воздух при малейшем движении.       Гости, собравшиеся в бо́льшем количестве, чем в прошлом году, в основном выбрали минимум оголённости. Повсюду мелькают наряды в чёрно-красной гамме, щедро украшенные стразами, камнями и пайетками, что гармонирует с основными цветами заведения. Те, чьи костюмы выглядят более сдержанными и классическими, компенсировали это изящными ювелирными изделиями — массивными кольцами, каффами и подвесками. Причина такого размаха очевидна: вскоре на сцену должен выйти сам владелец заведения со своим спутником.       В баре ещё до начала представления буквально негде яблоку упасть. Однако для Хёнджина и Феликса был заранее забронирован уютный столик в стороне от основной суеты, так что томиться в очереди у барной стойки им не приходится. Мимо них то и дело снуют чёрно-красные силуэты, и лишь изредка взгляд выхватывает кого-то в белом или более сдержанных синих и коричневых тонах. От блеска, отражающегося из каждого угла, уже рябит в глазах, но погружённые в атмосферу праздника гости, кажется, не обращают на это внимания.       Весь персонал сегодня выглядит особенно изящно: чёрные пиджаки и алые бабочки, даже если вместо брюк надеты короткие лаковые шорты, а рубашки и вовсе нет. Девушки-официантки обуты в максимально высокие шпильки. Одна из них, украдкой пробравшись за барную стойку, снимает надоевшие туфли и, хмурясь, разминает затёкшие стопы. Хёнджин, заметив это, сочувственно улыбается ей и дружелюбно подмигивает. Девушка, поймав его взгляд, пугается и торопливо возвращает туфли на место. Оно и неудивительно: партнёр хозяина клуба застукал её в столь провокационный момент и, не дай бог, расскажет об этом ему.       Внимание Хёнджина сразу же перехватывает юный парень-официант, который оставляет на столике два безалкогольных коктейля в бокалах с рубиновой окантовкой и почтительно кланяется. Немного алкоголя Кристофер пообещал им позже, когда они вернутся домой и в спокойной обстановке смогут отметить праздник. А пока приходится довольствоваться тем, что дозволено, и то только парой глотков для снятия нервозной тошноты.       Лениво потянувшись на кожаном диванчике, не подавая вида, что он всё-таки нервничает, Хёнджин берёт свой бокал. На нём сегодня уникальный полупиджак-полужилет, сшитый на заказ. Часть без рукава, оголяющая мускулистое, идеально проработанное плечо, выполнена из бордового бархата и густо усыпана камнями всех оттенков красного. Вторая часть сочетает в себе кожу и рукав из той же ткани, что и жилет. Пиджак надет на голое тело и застёгнут на единственный изящный ремешок на груди. Ноги обтянуты узкими кожаными брюками, сидящими как влитые. На шее мерцает чокер из камней с привычной подвеской в виде оскаленной волчьей морды — без него Хёнджин уже давно не выходит из дома. Губы слегка подкрашены алой помадой, но это ненадолго: Кристофер не позволит ему выйти на сцену с макияжем, даже в угоду зрелищности. Сделав небольшой глоток прохладного кисло-сладкого напитка, Хёнджин тут же ставит бокал на столик и, ероша короткие тёмные волосы, оглядывает зал в поисках знакомых лиц.       Сидящий рядом Феликс мало чем уступает ему в эффектности. Его пиджак по большей части сшит из мягкой чёрной кожи, и лишь несколько деталей выполнены из алой ткани, но камней, переливающихся на вороте, ничуть не меньше. Ноги так же обтянуты узкими кожаными брюками. Светлые волосы собраны в небрежный низкий хвост, выбившиеся из которого пряди обрамляют светящееся лицо. На губах блестит увлажняющий бальзам с лёгким глиттером, а щёки, усыпанные веснушками, слегка подкрашены хайлайтером, придающим коже мерцание. Лишь Хёнджин знает, что демонстрировать свой наряд Феликсу придётся недолго.       — Никак не могу поверить, что ты всё-таки позволил сделать это со своими волосами, — усмехается Феликс, откидываясь на спинку дивана и оценивающе глядя на Хёнджина.       — У меня не было выбора, — весело парирует Хёнджин и пожимает плечами, заставляя мышцы играть под кожей. — Я пару месяцев намекал, что хотел бы немного постричься. А потом провинился так, что Крис сам взял в руки машинку прямо во время одной из наших… сессий.       — Я бы до последнего отстаивал свои волосы, — хмыкает Феликс и как бы невзначай проверяет пальцами тугость своего хвоста, словно опасаясь подобной участи.       — Волосы — не зубы. — Хёнджин забавно хмурит нос, и в уголках его глаз собираются лучики смешинок. — Да и прошло уже достаточно времени. Волосы, как видишь, отросли, а я почти привык.       — Какие люди! — с искренним восторгом окликает их Сынмин, уверенно приближаясь к столику.       Сынмин в этот вечер выглядит нарочито классически, будто с работы сразу прибыл на вечеринку. На нём строгий чёрный костюм-двойка с распахнутым пиджаком, из-под которого выбивается чуть распущенный тёмно-красный шёлковый галстук. Ворот белой рубашки расстёгнут на пару пуговиц, что лишь подтверждает его усталость от необходимости выглядеть идеально. Однако элегантную строгость образа всё же нарушают дерзкие акценты: на шее мерцает знакомая переливающаяся косточка, на тонком запястье поблёскивают дорогие часы, инкрустированные мелкими камнями, а на безымянном пальце левой руки привлекает взгляд крупный бриллиант в массивной оправе. С лёгкой улыбкой он обнимает поднявшегося ему навстречу Хёнджина, похлопывая его по спине, и быстро приветствует Феликса кивком, прежде чем отступить от стола.       — Меня ждёт Чанбин в холле, но мы ещё обязательно увидимся. — Сынмин подмигивает Хёнджину, и в его глазах вспыхивает озорная искра. На прощание, уже полуобернувшись, он добавляет с многозначительной улыбкой: — Надеюсь, ты хорошо подготовился, наша звёздочка. Зрители ждут чего-то особенного.       — М-м-м… Будет что-то новенькое? — взволнованно спрашивает Феликс, чуть подаваясь вперёд и опуская голос до шёпота.       — Нет, — отмахивается Хёнджин и деловито закидывает ногу, обтянутую чёрной кожей, на ногу. — Крис сказал, что в первый раз лучше выйти с проверенной базой. Не время для экспериментов.       — Вся наша «база» в последнее время всё чаще ограничивается совместными встречами, и вовсе не у камина, — с лёгкой насмешкой фыркает Феликс, а Хёнджин на это только хитро улыбается.       Гости продолжают прибывать, заполняя и без того переполненные залы. Свободных VIP-помещений и вовсе не осталось. Всё было забронировано неделями раньше, но для Хёнджина, конечно, сделали исключение. Ему оставили одну из эксклюзивных комнат, где он сможет хотя бы немного перевести дух перед возвращением домой. Думать об этом пока страшновато. Да и вообще, его состояние можно описать только как нервное волнение, но вовсе не потому, что он боится выхода на сцену. Его терзают сомнения, что пришедшие на вечеринку гости останутся полностью удовлетворены выступлением с его участием, хотя после них состоится ещё пара номеров с другими парами. Кристофер предпочёл бы устроить не просто отдельные публичные сессии, а настоящее групповое представление, где каждый зритель сможет поучаствовать с понравившимися участниками. Но уж слишком ревностно он относится к Хёнджину, чтобы позволить кому-то ещё, кроме Феликса и Минхо, присоединиться к их игре. А жаль.       — Сколько мы не встречались с тобой только вдвоём? — задумчиво тянет Феликс и делает очередной глоток коктейля. — Кажется, месяцев пять. Не меньше. Скучаю по нашим совместным вечерам.       — С момента, как мы разъехались, это стало проблематичным, — соглашается Хёнджин, проводя пальцем по конденсату на своём стакане. — Только соцсети и спасают… Как тебе живётся у Минхо?       — Намного спокойнее, чем я себе представлял. — Феликс беззаботно пожимает плечами, но Хёнджин всё равно улавливает тень тоски в его глазах. — По большей части я предоставлен сам себе. Конечно, это позволяет свободно заниматься учёбой. Даже готовить самому не приходится — у Минхо прекрасный повар. Да и со всей домашней прислугой я уже подружился, так что скучно точно не бывает. Но… Хотелось бы видеть самого Минхо дома почаще. Все эти тендеры и новые проекты позволяют ему вернуться только к ночи.       — Взрослая жизнь, — понимающе фыркает Хёнджин. — У меня наоборот. Крис остаётся дома чаще, чем следовало бы, хотя моему обучению это не мешает. В основном он допоздна работает в своём кабинете, так что видимся мы не чаще, чем ты с Минхо.              — Помню наш первый вечер здесь, — мечтательно выдыхает Феликс, теряясь взглядом в блестящих гирляндах, на что Хёнджин игриво щурится в его сторону. — Да что? — усмехается друг. — Ещё скажи, что ты жалеешь.       — Не жалею, — твёрдо парирует Хёнджин.       К соседнему столу, единственному, что долго оставался в резерве, подходит только прибывшая пара, привлекая к себе внимание. Как всегда одетый с иголочки, Рики уверенно держит под руку своего нового спутника Сонхуна, который может посоперничать даже с самим Чанбином за звание лидирующего СМ-доминанта «Red Lights». Большинство сабов обходили Сонхуна стороной, увидев лишь мельком список его предпочтений. Тогда-то и вернулся в клуб Рики, завоевав полное внимание нового топа. Время, конечно, лечит. Все старые обиды остались в далёком прошлом, и теперь Хёнджин и Рики могут поддерживать хотя бы вежливую дистанцию.       Встретившись взглядом с Хёнджином, Рики приветливо улыбается и слегка машет ему рукой. Хёнджин в ответ тактично кивает. Вернув внимание Феликсу, он добавляет с нотками нежности:       — Крис — лучшее, что случалось в моей жизни.       — А вы уже говорили о том, что… — Феликс чуть запинается, подбирая слова. — Ну, что будет через время? Когда…       — Да, — без стеснения отвечает Хёнджин. — Контракт у нас бессрочный. Так что, если интерес к играм поутихнет, он уверяет, что мы станем самой обычной парой. Хотя… Тема, как он говорит, так просто ещё никого не отпускала. — Он делает паузу, изучая лицо друга. — А вы?       — Я как-то спросил… — Феликс смущённо отводит глаза к своему бокалу, но довольная улыбка сдаёт его практически сразу. — На что получил ответ, чтобы я и не мечтал, что он когда-нибудь отпустит меня из своей жизни. — Он вздыхает, прежде чем задать свой главный вопрос: — А вы… как далеко уже продвинулись? Во время совместных встреч особо и не разберёшь…       — Ну… — Хёнджин на несколько мгновений задумывается, мысленно пробегаясь по своему обновлённому списку кинков и оставшихся табу. — Игры с водой и knife-play мы даже не рассматриваем. Из электричества Крис предпочитает в основном тазаппер, хотя использует его редко. Ну и все СМ-практики остаются под строжайшим запретом. Сейчас мы больше работаем над мед-фетишем, хотя попробовали только самую малую часть из того, что не переходит в садо-мазо. — Затем он наклоняется ближе к Феликсу с вопросительным взглядом.       — Практически то же самое, хотя из мед-фетиша мой доступный список пока маловат, — отвечает Феликс, задумчиво вертя бокал в руках. — Да и самого Минхо, кажется, это не сильно интересует. Сейчас мы работаем над строгим контролем оргазма или, наоборот, над множественными. — Глаза друга внезапно вспыхивают новым интересом. — А что стало самым сложным для тебя, хотя изначально казалось достаточно простым?       — Контроль оргазма, — прыскает Хёнджин, чувствуя, как по лицу разливается румянец. — До сих пор не могу нормально сдерживать себя. Стоит только Крису прикоснуться… — Он делает выразительную паузу. — Весь мой контроль исчезает в небытие. А вот креста я боялся до дрожи в коленях, хотя оказалось всё вполне приемлемым.       — Для меня сущим пустяком казалась публичка, — смеётся сам над собой Феликс, покачивая головой. — А в итоге ты наверняка помнишь, как я переволновался и визжал как ненормальный. — Его смех становится тише, почти ностальгическим. — А вот по-настоящему сложным стало именно электричество. По сей день обхожу любые намёки на него стороной. Даже тазаппер заставляет меня нервничать. Ой…       Лишнее упоминание о чужой взволнованности вновь подкатывает к горлу лёгкой тошнотой. Но Феликс мгновенно подскакивает с дивана, принимая почтительную позу и склоняя голову. Обернувшись на звук шагов, Хёнджин тоже поднимается и, с трудом скрывая улыбку, совершает почтительный поклон приближающимся к их столику мужчинам.       — Маленькие хулиганы снова что-то замышляют? — лениво усмехается Кристофер, останавливаясь перед ними и нежно проводя пальцами под подбородком склонившего голову Хёнджина. — Церемонии не обязательны, зайчонок, — мягко напоминает он и, обойдя диван, устраивается на нём с одного края, уверенно раздвинув ноги в идеально отглаженных брюках.       Мышечная память работает быстрее мысли. Хёнджин, всё ещё не поднимая взгляда, уже собирается опуститься вниз к привычному месту у ног Господина, но Кристофер останавливает его лёгким движением руки. Вместо этого он тянет его за запястье к себе и усаживает рядом на диван, позволяя перекинуть ноги через свои. Феликс тем временем устраивается рядом с опустившимся на диван Минхо, ложится на бок и послушно укладывает голову ему на колени, словно котёнок, нуждающийся в ласке, которую сразу же и получает в виде лёгких поглаживаний по светлым прядям.       Оба доминанта, как и всегда, одеты с присущим им безупречным вкусом. Их строгие костюмы, белоснежные рубашки и затянутые чёрные галстуки говорят об изысканной требовательности, но в деталях проявляется индивидуальность. Кроме привычного бейджа с надписью «Sr. Christopher», на лацкане чёрного пиджака Кристофера красуется изящная брошь в виде лотоса, усыпанная алыми камнями. Костюм Минхо, хотя и выполнен в сдержанном чёрном цвете, оттенён едва заметной красной полоской, а из нагрудного кармана элегантно выбивается шёлковый платок цвета спелой вишни.       — Ну что? — с мягкой строгостью в голосе спрашивает Кристофер. — Ты подумал, кого хочешь видеть на сцене вместе со мной?       — Видеть? — Хёнджин немного теряется и хмурит брови. — Мы вроде как договорились, что я буду в маске…       — Маска будет, но только в первом акте, — спокойно разъясняет Кристофер. — Так что? Кого ты выбрал?       — А можно… — Хёнджин ненадолго задумывается, натягивает на лицо хитрую улыбку и бегло скользит глазами по заполненному гостями бару, выхватывая знакомые образы. — А можно тогда всех?       — Нельзя. — Тон Кристофера мгновенно твердеет, а выражение лица становится мрачнее тучи. — Только одного, Хёнджин. Я и так делаю тебе огромную поблажку, согласившись на это.       На несколько секунд недовольно поджав губы, Хёнджин изображает преувеличенную обиду, но вскоре снова озаряется игривой ухмылкой. Он ведь пошутил. Неужели Крис и вправду подумал, что он просит об этом всерьёз?       — Минхо, — наконец отвечает он и бросает быстрый взгляд на расслабленно сидящую на соседнем диване пару. — А Феликс будет?       — Куда же без него, — усмехается Минхо и нежно треплет Феликса по волосам. — Посидит в сторонке немного. Насладится зрелищем.       Подготовкой к выступлению Кристофер предлагает заняться непосредственно перед выходом на сцену. В специально отведённой комнате, затянутой бархатными тёмно-красными шторами, он с особой тщательностью помогает Хёнджину надеть изящную кожаную портупею, ремни которой оплетают всё его тело, подчёркивая каждую линию мускулатуры. Здесь же доминант просит тщательно смыть макияж, а потом оставляет в теле Хёнджина анальную пробку с пушистым заячьим хвостом, чтобы не заниматься растяжкой перед целым залом зрителей и смягчить первоначальное смущение. Шею обрамляет широкий кожаный ошейник, классический, хотя споры о строгом варианте у них проходили не один день.       Рассматривая своё отражение в зеркале, Хёнджин на мгновение даже задерживает дыхание. Теперь, когда его тело стало более рельефным, портупея облегает его ещё выразительнее. По коже разбегаются мурашки, когда он медленно проводит ладонями вдоль изгибов, ощущая под пальцами упругость мышц и гладкость кожи. Он потрясающе красив. Гордость за самого себя, за то, что он прошёл такой длинный и сложный путь, чтобы превратиться из стеснительного, чаще замкнутого в себе мальчишки в настолько раскрепощённого мужчину, греет изнутри. Но, поймав в отражении лукавый взгляд Кристофера, заметившего момент его самолюбования, Хёнджин чувствует, как щёки заливает горячий румянец стыда.       С тёплой улыбкой на лице доминант подходит к нему и ерошит его и без того торчащие в разные стороны короткие тёмные волосы, добавляя образу немного небрежности. Теперь Хёнджин похож на растрёпанного воробья, чертовски притягательного, не сломленного, но покорного. На птичку, в чьих глазах читаются и искренняя наивность, и глубокая преданность.       Сам Кристофер тоже переодевается. Для публичной сессии он выбрал эффектный трикотажный костюм красного цвета от Givenchy, состоящий из широкой короткой кофты с длинными рукавами и свободных брюк, намеренно приспущенных так, чтобы виднелась резинка брендового белья. Поверх кофты доминант надевает лаконичную, но брутальную красную портупею из трёх толстых ремней с массивными металлическими клёпками, а на левую руку — чёрную кожаную полуперчатку. Перед самым выходом он нежно целует Хёнджина в кончик носа, шепча ободряющие слова и напоминание, что нужно не стесняться, а насладиться моментом по полной.       Но даже самая тщательная моральная подготовка и положительное впечатление от собственного вида не могут полностью устранить волнение, когда Хёнджин оказывается обнажённым перед морем любопытных глаз, а точнее — сотнями пар глаз, сверкающих заинтересованными улыбками и хищным прищуром. Едва они с Кристофером выходят на освещённый софитами подиум в главном зале, как толпа взрывается оглушительными свистами и аплодисментами. В горле вновь вспыхивает только недавно отступившая тошнота, а колени начинают слегка потрясываться. Кажется, Хёнджин никогда прежде не видел такого неистового ажиотажа. Даже в соседнем зале, где тоже идёт представление с фем-домом, публика куда скромнее и сдержаннее, хотя отыгрывающий на сцене саб имеет куда меньший список табу.       С обещанной маской Кристофер почему-то не торопится, и эта неопределённость заставляет Хёнджина всё сильнее нервничать. Чтобы отвлечься от нарастающего волнения, он то и дело бросает взгляды в сторону первого ряда, где расположились знакомые лица. Справа от всех стоит Феликс, остановившийся позади Минхо, и открыто улыбается Хёнджину. Он показывает несколько ободряющих жестов пальцами и весело подмигивает, словно пытается передать, что всё идёт по плану, а сам Хёнджин выглядит великолепно. Связь с Феликсом немного успокаивает, но не настолько, чтобы полностью отказаться от внутренних переживаний и трепета. В первый раз, видимо, со всеми так и происходит.       Слева от Минхо, словно на троне, восседает Сан в элегантном тёмно-синем костюме-тройке и белой рубашке без галстука. Один из лидирующих доминантов клуба с налётом превосходства сохраняет непроницаемое выражение лица. Становится даже немного зябко от холодности этого взгляда. Поза Сана расслаблена, а ноги широко расставлены с абсолютным комфортом, будто один из высокопочтенных господ соизволил посмотреть, что же сегодня для них приготовили, но без явного интереса. За ним пристроился Уён, облачённый в алую шёлковую рубашку, расстёгнутую до середины груди, и классические чёрные брюки. Он фривольно обнимает Санa за плечи, а его затылок покоится на его плече, создавая картину полной доверительной близости.       На соседнем стуле расположился Чанбин, один из тех немногих, кто выбрал для вечера белоснежный костюм, а позади него стоит Сынмин, уложив ладонь на его плечо в жесте, полном скрытой нежности. Первый выглядит более заинтересованным, чем остальные участники вечера, отчасти даже воодушевлённым. А Сынмин буквально светится счастьем, не стесняясь демонстрировать перед окружающими огромный камень на своём пальце.       Следующая пара — Минги в строгом чёрном классическом костюме и Юнхо. Вид Минги даже с первого взгляда идеален и полон скрытой силы. Тщательно уложенные за уши удлинённые светлые волосы, лаконичная ювелирка в виде зажима для галстука с мерцающими камнями, толстого серебряного браслета на запястье и искусной брутальной печатки на большом пальце правой руки. В довершение всего — сверкающие туфли с узким носом. Безупречный хищник и истинный манипулятор, даже сейчас способный взглядом поставить любого на колени. Юнхо примостился у его ног, как и обычно, на поводке, в откровенном наряде: коротких кожаных шортах и кроп-топе вишнёвого цвета с длинными рукавами. Юнхо старательно отводит взгляд от сцены, словно не желает ничего видеть.       Замыкают первый ряд слева Чонин и Джисон. Чонин выглядит ослепительно в бордовом кожаном пиджаке, украшенном заклёпками с тёмными камнями, и идеально сидящих чёрных кожаных брюках. Тёмные волосы уложены назад с помощью геля и ловят красные отблески света, глаза подведены чёрным, что создаёт загадочный эффект смоки айс. Рядом, у его ноги, расположился Джисон в таких же облегающих кожаных брюках и топе чёрного цвета, смущённый, но абсолютно счастливый.       Когда аплодисменты стихают, Кристофер начинает приветственную речь, нежно поглаживая Хёнджина по голове в знак поддержки. Но Хёнджин не слышит ни слова из того, что говорит его доминант. В ушах стоит оглушительный шум от нарастающего волнения, смешанный с бешеным биением собственного сердца. Поза на коленях и массивная пробка вызывают настойчивое давление в самом чувствительном месте внутри, быстро переводя лёгкое возбуждение в почти невыносимую стадию. Он с трудом сдерживается, чтобы не начать кусать губы, его дыхание срывается и становится тяжёлым, но тошнота так и не проходит, хоть тело уже трепещет в предвкушении того, что должно скоро произойти.       — Мой ненасытный зайчонок хотел повзаимодействовать со всеми знакомыми ему доминантами? — Вопрос Кристофера вырывает Хёнджина из оглушающего его внутреннего шторма. — У тебя есть такая возможность. Постарайся заслужить одобрение первого ряда, ты их всех уже хорошо знаешь. И тогда, возможно, я подарю тебе много удовольствия.       Этого точно не было в сценарии. Кристофер заранее подробно расписал ему примерный ход выступления, чтобы Хёнджин мог морально подготовиться и не нервничать попусту. По изначальному плану, доминант разрешил бы ему кончить лишь один раз, а затем помог бы сдерживаться с помощью эрекционного кольца. Перспектива, конечно, не самая радужная, но Хёнджин уже научился получать колоссальное удовлетворение даже от сухого оргазма. Он был готов к любому развитию сюжета. Однако никакого «заслужить одобрение» в их договорённостях не фигурировало. Похоже, это очередное наказание за неуместную шутку, которую он отпустил в баре в самый неподходящий момент.       Запястья Хёнджина Кристофер сковывает спереди кожаными наручами с мягкой подкладкой, соединёнными несколькими звеньями цепи, после чего следует короткий взмах руки, как побуждение к выполнению задания. Хёнджин нервно поглядывает на возбуждённую толпу, затаившую дыхание в ожидании зрелища. Вдох застревает в горле, голова начинает слегка идти кругом от резкого выброса адреналина, но и ослушаться он не смеет даже в мыслях. Поэтому, так и не поднимаясь на ноги, ведь соответствующей команды не поступало, начинает медленное движение на коленях к краю сцены.       Высоту подиума Хёнджин приметил уже давно. Не более тридцати сантиметров. Он и прежде видел, как сабы спокойно преодолевают это препятствие при необходимости, но сейчас, когда колени дрожат от волнения, а руки скованы, даже эта небольшая преграда кажется серьёзным испытанием. Опираясь на связанные запястья, он поочерёдно спускает на пол каждое колено, слыша заливистое улюлюканье толпы. Публике явно нравится это унизительное зрелище, и эта мысль придаёт ему чуть больше решимости.       Оказавшись перед Минхо, Хёнджин покорно опускается на пятки и замирает в ожидании хотя бы намёка на дальнейшие действия. Мельком бросив взгляд на Феликса, который возбуждённо покусывает губу, а его глаза сверкают ярче любых камней в зале, он сосредотачивается на Минхо. Тот свободно откидывается на спинку стула, демонстративно широко расставляя ноги. Приняв это за приглашение, Хёнджин подползает ближе, оказываясь между разведёнными коленями, и, приподнявшись, укладывает ладони на его пах. Слабости Минхо он уже изучил. Тот очень любит любое проявление интереса к его члену. Сквозь ткань брюк ощущается явная эрекция, и пальцы начинают почти инстинктивно тереть напряжённый ствол. Но стоит лишь случайно задеть молнию, как Минхо со строгим видом шлёпает его по рукам. Приходится ограничиваться лишь внешними ласками, пытаясь обхватить как можно больше плоти через одежду.       Когда из груди Минхо вырывается сдержанное шипение, Хёнджин поджимает губы, пытаясь скрыть довольную улыбку. У него получилось. Радость за первое выполненное задание разливается внутри возбуждающей, блаженной негой. Минхо одобрительно кивает в сторону Сана, передавая эстафету дальше.       С этим мужчиной так напрямую Хёнджин имеет дело впервые. Осторожно положив руки на бёдра Сана, он медленно скользит к его паху, но получает резкий шлепок по ладоням. Значит, Сана трогать запрещено. Хёнджин не успевает и опомниться, чтобы придумать что-либо более допустимое, как доминант жёстко захватывает его подбородок и наклоняет голову в разные стороны, изучая с откровенным голодом в глазах. Когда пальцы наконец разжимаются и отпускают его лицо, в следующую же секунду щеку опаляет обжигающая пощёчина, от которой голова дёргается в сторону. Лицо теперь горит, но по залу проносится довольный гул. Видимо, унижение тоже является одним из кинков Сана. Год назад Хёнджин бы умер от стыда, но теперь по его телу пробегает лишь новая волна возбуждения. Поймав удовлетворённый кивок Сана, он переползает к следующему участнику этого унизительного, но интригующего квеста.       Чанбин, в отличие от остальных, встречает его обворожительной улыбкой. Разве мог Хёнджин подумать после своего первого визита в «Red Lights», что улыбка этого мужчины, когда-то до чёртиков напугавшего его, способна вызвать в душе искру благодарности? Не заставляя его гадать и мучиться, Чанбин сам наклоняется чуть вперёд, и кончики его пальцев с лёгкой нежностью скользят по всё ещё пульсирующей и наверняка покрасневшей щеке. Взглядом он изучает Хёнджина с нескрываемым теплом, от которого внутри ёкает яркой вспышкой ничем не омрачённого удовольствия.       Им всем это нравится. Нравится наблюдать за ним, разглядывать каждую его реакцию, следить за сменой эмоций на его лице, за лёгким, неподдельным смущением. Даже Сынмину, стоящему позади Чанбина, нравится это настолько, что его обычно безупречное и сдержанное лицо озаряется по-настоящему искренним восторгом.       Подушечка большого пальца Чанбина перемещается со щеки на губы и медленно, с лёгким нажимом скользит по упругой плоти. Задерживая дыхание, Хёнджин полностью погружается в это мгновение. Старается запечатлеть в памяти каждое ощущение и инстинктивно приоткрывает губы. Очертив контур его рта, Чанбин мягко проталкивает палец внутрь. Хёнджин послушно обхватывает его губами и начинает чуть посасывать, пока тихая усмешка не вырывается из груди Чанбина, а палец не покидает его рот. Он одобрительно кивает в сторону Минги и в тот же миг нежно обхватывает своей ладонью руку Сынмина, всё так же покоящуюся у него на плече.       С замиранием сердца переместившись дальше, Хёнджин устраивается перед следующим участником. Давно уже не просто преподавателем. Не просто знакомым, а человеком, которого он глубоко уважает. Строгий и неприступный с первого взгляда, Минги умеет невероятно быстро раскрываться и завоёвывать безоговорочное доверие. Так случилось и с Хёнджином. Он привязался к Минги, как к старшему другу. Если бы Хёнджин не знал его главный конёк, то никогда бы не догадался, насколько тот виртуозен в искусстве унижения, доведённого до совершенной формы.       Сейчас Минги выглядит строго, ровно как и всегда, но где-то в глубине его тёмных глаз искрит едва сдерживаемый азарт. Он медленно склоняет голову набок, одновременно натягивая поводок своего саба, чем демонстрирует полный контроль. Затем небрежным кивком указывает на свою выставленную вперёд ногу.       Этому Кристофер его точно не учил. Хёнджин на мгновение чуть округляет глаза, прекрасно понимая, на что намекает Минги. Чёрные лакированные туфли, наверняка стоящие целое состояние, отбрасывают кроваво-красные отсветы в свете софитов. Это неловко. Непривычно. Отчасти даже отталкивающе. Но всё-таки чертовски интересно попробовать это хоть раз в жизни.       Опираясь на скованные наручами руки, Хёнджин медленно опускается на локти. Склоняется над выставленной туфлёй и делает пару глубоких, но дрожащих вдохов и выдохов, пытаясь собраться с духом. Решительности это не прибавляет, тошнота вновь напоминает о себе зудящим комком, но и отступать уже поздно. Его губы аккуратно касаются гладкой кожи обуви. Первое впечатление получается нейтральным, не пугающим. Несколько раз пройдясь лишь губами по прохладной поверхности, он набирается смелости и высовывает кончик языка, осторожно проводя им по лакированной коже. Однозначно, это не его кинк, но и полного отторжения действие не вызывает, скорее, странное, щекочущее нервы любопытство.       За первой туфлёй следует и вторая — уже более уверенным, широким движением языка. На рецепторах не остаётся ни посторонних привкусов, ни запахов, лишь чистота и лёгкий аромат дорогой кожи. Наверняка обувь надета в первый раз, и эта мысль почему-то вызывает тихую радость.       — Какая умница, — одобряющим шёпотом произносит Минги и свободной рукой нежно треплет его по волосам. — Можешь идти дальше, Хёнджин.       Теряясь в собственных ощущениях, Хёнджин ползёт дальше. Его ждёт последнее испытание. Последний штрих. Но встретиться взглядом с Чонином оказывается самой сложной задачей из всех. Даже знание, что этот парень моложе Хёнджина, а может быть, именно благодаря этому, не помогает расслабиться. Напротив, оно вызывает жгучий прилив стыда, который тут же смешивается с предательским возбуждением, разливающимся по всему телу. Щёки пылают огнём, и Хёнджин давно бы уже отвёл глаза в сторону, если бы это не было финальной точкой. Нельзя давать слабину, как бы неловко и унизительно сейчас ни было.       Чонин тоже не облегчает задачу. Никаких подсказок не даёт, лишь демонстрирует озорной, почти хищный блеск в глазах и врождённую холодность во взгляде, которым изучает Хёнджина с головы до ног, будто разглядывая диковинную игрушку.       — Маленький волчонок наверняка уже соскучился по своему грозному волку, приручившему его? — наконец нарушает молчание Чонин, откидываясь на спинку стула. Его губы растягиваются в насмешливом подобии улыбки. — Покажи, как ты ему предан. Поскули для нас, Джинни, так отчаянно, как только сможешь. Призови своего вожака.       По спине буйно рассыпаются мурашки. Воздух в лёгких застывает, горло сжимается от напряжения. Хёнджин закрывает глаза, пытаясь представить себе не осуждающие взгляды, а только Кристофера. Как он сейчас на него смотрит? Доволен ли он его работой? Достаточно ли Хёнджин старается, чтобы заслужить одобрение Господина? Наверняка глаза Кристофера сейчас заполнены тьмой, а на губах играет усмешка, холодная и властная. Он удовлетворён. Доволен покорностью Хёнджина и его действиями.       Лишь визуализировав образ доминанта под прикрытыми веками, получается выпустить из груди первый, пока ещё тихий и неуверенный, жалостный скулёж. Слыша короткие смешки с дальних концов зала, Хёнджин переходит уже на громкие звуки со всем отчаянием и лёгкой хрипотцой, словно и вправду зовёт своего вожака, моля о пощаде или, наоборот, о продолжении. Скоро это закончится. Единственное, чего хочется сейчас, — почувствовать теплоту сильных рук своего Господина, который обязательно придёт.       В невесомом прикосновении к своей голове Хёнджин безошибочно узнаёт Кристофера. Кажется, что кто бы его ни касался, он всегда узнает своего доминанта из тысячи других. Только Господин способен вложить в свою ладонь и пронзительную нежность, и всю ту непререкаемую силу, перед которой Хёнджин с первых же секунд готов капитулировать без боя. Это небрежное, но полное власти поглаживание по затылку убеждает, что задание выполнено. Испытание пройдено с блеском, и теперь его ждёт самая долгожданная часть — награда.       На сцену ему разрешают вернуться уже на ногах. Пока Кристофер накрывает его глаза плотной маской, последнее, что успевает заметить Хёнджин, — это как Минхо и Феликс осторожно поднимаются со своих мест и покидают зал. Им тоже предстоит подготовиться к участию в шоу. Сегодня специально для Хёнджина под потолком был установлен металлический каркас, от которого уже свисают цепи. Его запястья, скреплённые ранее наручами спереди, разъединяют и фиксируют за карабины, поднимая вверх и растягивая руки в стороны. Поза получается максимально уязвимой, но Хёнджин больше не испытывает страха и волнения. Даже сквозь нарастающий гул толпы он отчётливо чувствует, что здесь, в непосредственной близости от своего доминанта, его сердцебиение выравнивается, а дыхание становится спокойным и глубоким.       Ноги остаются свободными, ничем не закреплёнными. Между разведёнными в стороны ступнями Хёнджина Кристофер устанавливает уже полюбившуюся им обоим секс-машину. В этот раз было решено не экспериментировать с насадками и использовать точную силиконовую копию члена доминанта, хотя внушительных размеров фаллоса это не умаляет. Чтобы свести к минимуму необходимость добавлять смазку в процессе, Кристофер выбрал густой лубрикант на силиконовой основе с добавлением натуральных масел. Аккуратно убрав анальную пробку с пушистым хвостом, он ещё немного разминает пальцами расслабленное мышечное кольцо. Тщательно распределяет дополнительную смазку внутри, доминант наносит обильное количество этой же вязкой жидкости на фаллос и медленно вводит его в анус Хёнджина. Пока что ощущения скорее дискомфортные. Тело ещё не успело настроиться на глубокое проникновение, не пройдя через этап предварительных ласк. Но постепенно лёгкая болезненность сходит на нет, уступая место приятному растяжению от наполнения.       Когда фаллос, расположенный на поршне, который Кристофер пока регулирует вручную, входит на полную глубину, Хёнджин рефлекторно встаёт на цыпочки. Пальцы рук судорожно сжимаются вокруг металлических звеньев цепей, пытаясь перенести часть нагрузки с дрожащих ног. Из груди вырываются мучительные стоны, красноречиво свидетельствующие о его полной беззащитности перед происходящим. И это только начало. Когда поршень придёт в автоматическое движение, сдержаться будет невозможно. От одной этой мысли по всему телу пробегает горячая волна, заставляющая кожу покрыться испариной. Да, несмотря на идеально отрегулированную температуру в зале, Хёнджину теперь становится душно, и он с содроганием понимает, что дальше будет только жарче.       Отрегулировав положение машины так, чтобы угол наклона обеспечивал максимальную стимуляцию самых чувствительных точек внутри, Кристофер медленно проводит ладонями по напряжённым мышцам спины. Пальцами проминает мускулатуру, побуждая расслабиться. Прикосновение к покрывшейся каплями влаги пояснице вызывает взрыв мурашек, и на этот раз стон рождается не от дискомфорта, а от долгожданного контакта. Шум зала постепенно растворяется, превращаясь лишь в отдалённый фон. Всё, что остаётся в сознании Хёнджина, — это нарастающая буря ощущений и безраздельный контроль, который Кристофер осуществляет над его телом.       Тёплые ладони скользят по бокам, кончики пальцев прорисовывают каждый контур рёбер, двигаясь вниз и вверх по торсу. Спиной Хёнджин чувствует приблизившегося вплотную доминанта и, не сдержавшись, запрокидывает голову ему на плечо, полностью отдаваясь моменту. Руки Кристофера, лишь слегка коснувшись паховой области, движутся вверх, пока не находят затвердевшие соски. Лёгкое, но уверенное сжатие бусин между пальцами вырывает из Хёнджина нетерпеливый, голодный стон. Он выгибается в дугу, ощущая слегка покручивающие соски движения, и начинает непроизвольно переступать с ноги на ногу. Хочется. Чёрт возьми, как же дико хочется большего!       — Готов? — тихо шепчет ему Кристофер, и следом за вопросом в плечо впиваются зубы.       — Д-да, Господин! — слетает с губ Хёнджина, переходя во влажный всхлип на самом последнем звуке.       Прикосновения к телу тут же исчезают, как и тепло близости доминанта. За спиной раздаются лёгкие постукивания — вероятно, Кристофер берёт в руки флоггер. А спереди, на границе восприятия, улавливаются приближающиеся шаги, сопровождающиеся лёгким дуновением воздуха. Первый удар флоггера обрушивается на спину в тот же миг, когда чужие, но знакомые руки касаются груди. Это Минхо. Хёнджин хорошо изучил его характерные прикосновения. Минхо уже давно не тратит время на прелюдии, а сразу переходит к властному, почти грубому освоению тела. Второй удар прилетает одновременно с тем, как чужая ладонь обхватывает пульсирующий от напряжения член. Новый, уже более громкий стон срывается с губ, которые Хёнджин начинает неосознанно часто облизывать, пытаясь хоть как-то справиться с нахлынувшими ощущениями.       Первое время он даже пытается абстрагироваться, сознательно дистанцируясь от нарастающей волны ощущений, чтобы не погрузиться в пучину наслаждения слишком быстро. Он старается представить себя со стороны: как выглядит его тело, оплетённое ремнями портупеи, как играют мускулы под кожей при каждом движении. Но уже на пятом ударе флоггером сознание окончательно теряет чёткие границы, и он позволяет себе просто быть.       Шлепки по спине и ягодицам учащаются, выстраиваясь в почти музыкальном ритме. Кожа под ударами разогревается, и этот палящий жар возбуждает ещё сильнее. Хёнджин перестаёт ощущать время. Кажется, будто каждая секунда растягивается в вечность, а на самой грани сознания пульсирует лишь одно — жажда полного растворения.       Резкое, но кратковременное жжение от закрепляемых на сосках зажимов на мгновение возвращает его к реальности. Но едва он успевает осознать это, как лёгкое, намеренное движение соединяющей их цепочки снова швыряет его за грань, в царство сбивчивых стонов.       В какой именно момент поршень машины приходит в движение, Хёнджин уже не улавливает. Полностью отпустив контроль, он ощущает лишь всепоглощающую дрожь и всепроникающее желание. Сначала фаллос движется медленными толчками, но Хёнджин уже хорошо знает, на что способен этот безжалостный инструмент. Если Кристофер не надел на него эрекционное кольцо сразу, значит, именно в этом акте ему будет позволено кончить. И если во время обычного секса Хёнджин может хоть как-то умолять о пощаде, когда глубокие толчки начинают причинять болезненный дискомфорт от непроизвольных спазмов, то поршень не замедлится и не остановится, пока сам доминант не примет такое решение.       Когда на возбуждённый член ложится настойчивая вибрация, Хёнджин вскрикивает так громко, что едва не выпускает из вспотевших ладоней цепи. Тело реагирует мгновенно, извиваясь от двойной стимуляции, и левая нога сама собой вскидывается и сгибается в колене, не в силах выдержать перегрузки. Минхо — большой любитель полного контроля — орудует вибратором с выверенной точностью, плавно проводит прорезиненным основанием вверх-вниз по каждому миллиметру ствола, задерживаясь на самых чувствительных местах, под головкой. Оргазм подкрадывается опасно близко. Но Хёнджин пока что помнит, что испытание только началось, и пытается напрягать мышцы тазового дна, чтобы сдержать приближающуюся кульминацию. После оргазма будет слишком больно переносить даже лёгкую вибрацию. Однако все попытки сдержать своё тело от чрезмерно быстрых реакций лишь усиливают ощущения от проникновений, что заставляет всё тело сгорать в агонии с новой мощью.       Сдержаться. Сейчас главное — сдержаться.       Собственные стоны полностью затапливают сознание. Постепенно ускоряющиеся толчки машины заполняют тело до самой глубины, и каждый раз, когда фаллос достигает предельной точки, по телу пробегает судорожная дрожь. Хёнджин окончательно срывается, переставая осознавать, как звуки, вырывающиеся из его горла, мечутся между громкими вскриками и беспомощным хныканьем. Кожа на спине пылает огнём от непрекращающихся ударов флоггера, а ягодицы, уже слегка обожжённые, пульсируют в такт каждому новому шлепку. В мышцах лица чувствуется тягучая усталость. Он уже потерял контроль над мимикой, и теперь его черты постоянно искажаются, выражая всю гамму переживаний: от боли до блаженства.       В момент, когда Кристофер наконец откладывает флоггер и проводит по горящей коже спины кажущимися прохладными ладонями, Хёнджин едва способен осознать происходящее. Наверняка прошла уже целая вечность, что куда больше, чем во все предыдущие разы во время индивидуальных сессий, когда он ещё мог хоть как-то контролировать своё тело. Он тихо, по-щенячьи поскуливает, ощущая, как кончики ногтей медленно царапают его спину, оставляя за собой пылающее жжение и рассыпающиеся в разные стороны мурашки. Стон переходит во всхлип, когда вибратор замирает у головки члена, и перерастает в отчаянный вскрик, когда поршень машины переключается на более быстрый, безжалостный режим.       В поисках опоры Хёнджин запрокидывает голову на плечо Кристофера, остановившегося позади. Ему отчаянно нужна поддержка, хоть капля стабильности в этом хаосе ощущений. Но вместо утешения он получает серию резких, обжигающих шлепков ладонью по и без того чувствительным ягодицам, от которых по телу пробегает новая волна вожделения.       Властно, но в то же время нежно руки Кристофера обхватывают талию. Это прикосновение настолько приятно, что всё внутри взрывается сотнями фейерверков. Настойчивое давление на тазовые косточки побуждает опуститься ниже, с носков на полную ступню. Тело заходится в непрерывной дрожи, но через усилие Хёнджин подчиняется. В новом положении фаллос проникает ещё глубже и с большей силой бьёт в нужную точку. Слёзы сразу же наполняют глаза, и, едва выступив из-под прикрытых век, солёные капли впитываются в бархатную подкладку маски.       Хёнджин уже не понимает, что кричит, непроизвольно поджимая пальцы босых ног. Не ощущает, как обильно выделяющаяся слюна, которую сглотнуть невыносимо сложно, тонкими дорожками стекает из уголков губ. То ли это дело привычки, то ли желание полного разрушения, но сейчас отчаянно не хватает шарика кляпа. Его можно было бы прикусить, заглушить свои звуки, почувствовать себя максимально слабым и сломленным. Отвлечься хоть на что-то от проникающего в каждую клетку удовольствия, когда Кристофер, прижимаясь к нему сзади, одной рукой плотно обвивает талию, а другой играет с цепочкой зажимов на груди. Болезненно-сладко.       — Тебе хорошо, Джинни? — с властной усмешкой звучит голос Кристофера прямо у уха.       — Д-да! Да, Гос… Гос-подин! — сбивчиво выкрикивает Хёнджин сквозь прерывистые стоны.       — Тогда расскажи Хозяину Ли, как тебе нравится то, что он с тобой делает, — звучит уже как чёткий приказ.       — Очень… — скулит он дрожащим от переизбытка чувств голосом. — Ещё… пожалуйста, ещё, Хозяин Ли. Я… я могу кончить?       — Через десять минут, — следует холодный, обезличенный ответ Минхо, не оставляющий места для дискуссий.       Оставшееся время проходит в сплошном тумане. Кажется, ещё ни разу за всю их практику Кристофер не доводил Хёнджина до такого состояния полного разрушения. Внутри всё сведено в тугой, давящий клубок. По венам бешено струится гремучая смесь адреналина и дофамина, сжигая последние островки сознания. Депривация, полная потеря ориентации во времени и пространстве, вышвыривает его за пределы реальности, оставляя лишь способность чувствовать — остро, болезненно, беззащитно.       Как он доживает до того момента, когда на ухо ложится короткое «Кончай», Хёнджин не сможет понять даже потом, когда всё закончится. Но его тело, дрессированное и преданное, реагирует мгновенно. Расслабив мышцы и отпустив оставшиеся крупицы контроля, он ощущает, как изнутри его разрывает мощная волна. Под сомкнутыми веками вспыхивают калейдоскопические всполохи, мышцы сводятся судорожными спазмами, а член сладко и беспрерывно пульсирует, даря долгожданную разрядку. Захлёбываясь, Хёнджин срывается на плач от переполняющих его чувств.       — Спасибо! — охрипшим голосом выдыхает он, беспомощно переступая с ноги на ногу, чтобы избавиться от болезненной судороги в напряжённых мышцах. — Спасибо, Господин… Хозяин Ли, пожалуйста… Пожалуйста, хватит…       Кажется, проходит целая вечность, прежде чем наступает тишина. Секс-машина наконец замирает, прекращая свои безжалостные толчки. Вибрация, терзавшая член, тоже исчезает с плоти, и вместе с ней умолкает навязчивый гул мотора, которым управлял Минхо. Хёнджин бессильно обмякает на цепях. Усталость так сильно окутывает тело, что он теряется в происходящем. С громким, мученическим стоном он приходит в себя только тогда, когда фаллос наконец извлекают из него, оставляя внутри ощущение зудящей пустоты.       Аккуратно поддерживая его за талию, не позволяя упасть, Кристофер отстёгивает наручи от цепей. Захваченное дрожью тело, лишённое координации и способности видеть, тут же направляют куда-то в сторону, где слышится громкий скрежет металлического каркаса по полу. Это стол. Хёнджин видел его раньше. Конечно, именно этот стол не такой удобный, как в их игровой, не обитый мягкой кожей, а с обычной деревянной поверхностью, но хотя бы покрытой гладким лаком.       Хёнджин вздрагивает, когда его усаживают горящими ягодицами на прохладную столешницу, и непроизвольно сжимается от волнения. Машин больше не будет, но точно будет Минхо. Об этом Кристофер предупреждал заранее. Повязку с его глаз тоже снимают. Свет, кажущийся после сплошного мрака слишком ярким, слепит и заставляет щуриться и морщиться. Но зрение постепенно возвращается, и вместе с ним приходит осознание необходимости посмотреть в зал. Хёнджин боится. Боится увидеть разочарование, скуку или, что хуже всего, жалость. Но прятаться теперь бессмысленно. Публика уже видела его полностью сломленным, лишённым всякой защиты.       Однако то, что он видит, бросив робкий взгляд в сторону первого ряда, заставляет его сделать резкий вдох.       На месте, где раньше сидел Минхо, теперь расположился Уён, уютно устроившись головой на плече у Сана. Уён смотрит на него с восторженным блеском в глазах, а Сан — с нескрываемым хищным голодом, словно дикий зверь, оценивающий не свою, завоёванную другим добычу.       На коленях у Чанбина устроился Сынмин. Эта пара, как и всегда, не стесняется окружающих. Классические брюки Сынмина расстёгнуты, его крупный член освобождён из белья, и по стволу усердно скользит ладонь Чанбина. И если сам Чанбин смотрит на сцену напряжённо и сконцентрированно, то Сынмин кажется растрёпанным и беззащитным. Но при этом его пронзительные глаза цепко ловят Хёнджина, устанавливая между ними бьющую током связь.       От взгляда Минги, направленного на него, у Хёнджина леденеют кончики пальцев. В этом взоре сконцентрирована такая безудержная власть и жёсткость, что мурашки проворно приподнимают каждый волосок на теле. Внизу живота приятно вспыхивает искра нового желания, немного согревая нутро. Поводок своего саба Минги ловко натягивает в руке, слегка придушив лежащего у его ног Юнхо, который по-прежнему не смотрит на сцену.       В конце этого ряда разворачивается своя интимная сцена. Пока Чонин с искрами льда в глазах буквально пожирает Хёнджина взглядом, Джисон, устроившийся у него между ног, усердно берёт его член глубоко в горло. Рука Чонина с силой сжимает волосы Джисона и буквально насаживает его голову на себя.       Возбуждение с новой силой накатывает на Хёнджина, заставляя всё тело вспыхнуть и напрячься. Он непроизвольно всхлипывает, его взгляд скользит по оставшимся зрителям, выхватывая их ухмылки, голодные полуоскалы и тёмный интерес в глазах. Но оставаться в состоянии наблюдения, как и анализировать случившееся минутами ранее, ему не позволяют.       Пальцами Кристофер жёстко перехватывает подбородок, властно возвращая всё внимание на себя. Хёнджин срывается на сдавленный стон, встречаясь взглядом с этим бездонным омутом, и снова тонет в нём, погружаясь в марево слепого желания. По его щеке с хлёстким звуком прилетает лёгкая пощёчина, заставляя позорно заскулить. Конечно. Без разрешения устанавливать контакт с публикой запрещено. Он не должен был искать одобрение в чужих глазах, лишь у своего доминанта. Щека слегка пульсирует, но… хочется ещё. Хочется сильнее, чтобы на коже осталось то жгучее, болезненное напоминание, заставляющее острее чувствовать собственную слабость. Чувствовать себя ничем в руках своего Господина.       Кристофер повторно чуть замахивается рукой, но вместо очередного удара медленно опускает ладонь на щеку и скользит ниже. Перехватывает шею, сжимает пальцами до дурманящей асфиксии и решительно толкает Хёнджина назад, укладывая спиной на лакированную столешницу. Со временем это стало любимой позой — быть абсолютно беззащитным, прикованным к столу, полностью отданным на волю другого. Или других, как будет угодно доминанту. Голова безвольно откидывается назад, оставаясь на весу, и только теперь, в перевёрнутом ракурсе, Хёнджин замечает Феликса, сидящего в дальнем углу сцены.       Руки Феликса скованы за спиной, на его сосках установлены такие же зажимы, но с одним небольшим отличием — пара небольших грузиков превращает простое жжение на груди в особенно яркое ощущение. Его изящное, хрупкое тело мелко дрожит, а по напряжённым, трясущимся бёдрам становится ясно, что внутри него вибрирует анальная пробка. Пухлые, всё ещё сверкающие частичками глиттера губы растянуты красным шариком кляпа, которого так не хватало самому Хёнджину. А глаза… Глаза Феликса горят необузданным, диким желанием настолько сильно, что по поблёскивающим хайлайтером щекам безостановочно стекают сверкающие капли слёз.       Перед глазами сразу же возникает Минхо, полностью перекрывая обзор на Феликса. Как и всегда, он выглядит безупречно, хоть и без излишних изысков и чрезмерной откровенности. Минхо вообще предпочитает выходить на сцену в сдержанном виде, даже в такой обстановке сохраняя ауру строгости и контроля. Его ярко-алый костюм, идеально гармонирующий с нарядом Кристофера, скрывает каждую линию тела. Плотная рубашка с молнией вместо пуговиц аккуратно заправлена в брюки-джоггеры, создавая иллюзию цельного комбинезона. На поясе затянут широкий кожаный ремень чёрного цвета с массивной пряжкой, а на одной руке — высокая чёрная полуперчатка, надетая скорее для завершения образа, чем для практического применения.       Минхо холодно усмехается одним уголком губ, изучающе разглядывая Хёнджина, распластанного перед ним. Наверняка Хёнджин сейчас выглядит жалко, именно так, как и должен выглядеть в подобной ситуации — безвольным, раскрытым, отданным на милость. Только милости сегодня он вряд ли получит. Нетерпеливо ёрзая вспотевшей спиной по гладкой столешнице, Хёнджин задыхается от гормонального всплеска, давящего на грудь, и тотального, пронизывающего всё тело желания. Разум отключается. Остаются только инстинкты и голод, повторяющий как мантру два имени.       Опустившись на корточки, Минхо ловко перехватывает запястья Хёнджина, заводит его руки под стол и фиксирует наручи за металлическую конструкцию. В плечах неприятно тянет, но вместе с тем эта слабость приносит болезненное удовлетворение от полной беспомощности. Практически сразу Кристофер перехватывает его за бёдра и притягивает чуть ближе к себе, к краю стола, усиливая напряжение в мышцах спины и плеч. Перед глазами плывёт, когда скользкие пальцы оглаживают вход и без предупреждения проникают глубоко внутрь. Наполнение трепещущего нутра и настойчивое поглаживание простаты вырывают блаженный стон. Усиленно пытаясь сконцентрироваться на лице Минхо, Хёнджин терпит полное поражение, непроизвольно закатывая глаза. Он просто сосуд для ощущений, пустой и податливый, лишённый любой воли.       — Расскажи всем, какая ты шлюшка, Хёнджин, — раздаётся короткий, безразличный приказ Минхо. — Хочешь член своего Господина?       — Да, — чуть хрипя, выдыхает Хёнджин. — Очень хочу.       И он получает. Практически мгновенно пальцы покидают его тело, уступая место куда более массивному вторжению. Член Кристофера входит одним быстрым, глубоким движением, заполняя до самого основания, и сразу же задаёт безжалостный, грубый ритм. Его трахают. Жёстко и агрессивно. Берут так, будто стараются выбить не просто душу, но и саму жизнь вместе со всеми прежними опасениями и переживаниями. Используют тело, не принадлежащее ему в данную секунду, живущее своей отдельной, дикой жизнью, а если и останавливаются на мгновение, то лишь на самом жёстком толчке, заставляя Хёнджина скулить от переполняющих ощущений. Всё, что ему остаётся, — это вскрикивать и расслабляться, полностью вверяя себя желанной власти.       Наклоняя голову от одного плеча к другому, словно рассматривая свою жертву и раздумывая, что с ней делать дальше, Минхо перехватывает Хёнджина за короткие волосы, фиксируя в нужном положении. Он полностью завоёвывает всё внимание, заставляя сгорать от наслаждения и лишая возможности встретиться взглядом с Кристофером. Любимая пытка Минхо — принуждать к зрительному контакту даже тогда, когда слёзы полностью заволакивают взгляд. Удовольствие расползается по телу, как электрические разряды, покалывает в кончиках пальцев, топит сознание в небытии, оставляя лишь способность чувствовать — остро, болезненно, без единой связной мысли.       Вскрикнув от чрезмерно острых ощущений, Хёнджин инстинктивно напрягает все мышцы, когда на член безжалостно натягивается тугое эрекционное кольцо. После недавнего оргазма в этом мало приятного, и тело реагирует вполне предсказуемо резким протестом. Услышав шипение Кристофера от внезапного сжатия мышц ануса, Хёнджин чувствует огненную вспышку боли на ягодицах от шлепка, побуждающего расслабиться. Он поддаётся и обмякает, и доминант сразу же перехватывает его разведённые в стороны бёдра, впиваясь пальцами в мышцы до боли.       Это точка невозврата. Тот самый миг, что разделял сессию на «до» и «после». Теперь, что бы ни происходило на сцене, как бы изощрённо ни доводили его тело, единственное, что ему будет позволено, — это сухой оргазм, над которым он не властен. Когда всё тело заходится в судорожной дрожи, а по венам течёт сжигающее нутро удовольствие, но достичь пика, найти хоть малейшее освобождение так и не удастся. В первый раз сухой оргазм накрывает его, когда член Кристофера безжалостно ударяется по его простате. Хёнджин кричит что есть силы и выгибается в спине дугой, а его ладони, скованные под столом, бешено трясутся от переизбытка непосильных ощущений.       Всё теряется в мареве происходящего. Кажется, секунду назад Минхо просто удерживал его голову, а теперь резко запрокидывает её назад, за край стола, с холодной, не терпящей возражений командой:       — Открой свой рот.       Хёнджин подчиняется. Как и положено, широко приоткрывает губы и высовывает язык, непроизвольно ударяя пирсингом о зубы от мощных толчков, качающих его. Последнее, что он видит, прежде чем закрыть глаза и окончательно отдаться во власть двоих, — это взгляд Феликса. Жалостливый. Жаждущий. Заплаканный. Взгляд, который говорит о том, насколько Феликс тоже разбит — от желания, но невозможности быть рядом, от этой мучительной близости, сжирающего вожделения и непреодолимой дистанции одновременно.       Он не успевает расслабить горло, прежде чем член входит сразу глубоко. Хёнджин давится, непроизвольно поджимая пальцы ног, но через силу заставляет себя расслабиться. Больно. При каждом толчке Кристофера головка члена Минхо, замершего в глотке, с силой упирается в стенки гортани, вызывая рвотный рефлекс. Слёзы ручьями заливают глаза, но Хёнджин терпит. Парадоксально, но этот дискомфорт лишь сильнее разжигает внутренний огонь, заставляя каждую клетку тела трепетать.       Однако постепенно ощущения становятся невыносимыми, и он несколько раз дёргает головой, пытаясь сигнализировать о перегрузке. Минхо с недовольным шипением извлекает член из горла, позволяя на несколько драгоценных секунд просто посасывать его плоть. Но передышка длится недолго. Перехватив шею Хёнджина железной хваткой, Минхо снова вводит член глубоко и, не задерживаясь, начинает ритмичные поступательные движения, постепенно наращивая темп. Сумасшествие. Но именно это хоть немного отвлекает от других ощущений — от заполняющего его сзади члена Кристофера и вспышек феерического удовольствия, бьющих по нервной системе.       Второй сухой оргазм, как штормовая волна, накрывает его в тот момент, когда Минхо дёргает за цепочку забытых на груди зажимов. Всё тело сотрясается в судорогах, и Хёнджин издаёт мучительный, сдавленный стон, не имея возможности даже закричать.       Вспененная слюна обильно стекает по щекам, смешиваясь с непрерывными слезами. Уголки губ саднят и горят, но Хёнджин лишь шире открывает рот, позволяя члену свободно вторгаться в его расслабленное, податливое горло. Ноющие от недостатка крови соски пылают огнём при каждом намеренном движении зажимов. Минхо оставляет цепочку в покое и теперь играет с самими металлическими прищепками — покачивает их из стороны в сторону, а иногда слегка оттягивает. Каждый удар Кристофера по простате отзывается уже не удовольствием, а разлитой по всему телу болью, заставляя Хёнджина сжиматься. Но доминант не мучает его постоянно. Иногда Кристофер просто меняет угол, смягчая проникновение, но не сбавляя жёсткого темпа. В моменте кажется, что снова был и вибратор. Или просто тело настолько перегружено, что утратило способность отличать любые прикосновения. На третьем сухом оргазме судорогой сводит бедро, и Кристофер, будто читая его без слов, тут же выходит из него, одной рукой слегка массируя спазмированную мышцу.       Всё его тело сгорает. Изнывает от желания. От голода. От потребности большего. От необходимости передышки. Но больше всего жаждет только одного — подчиняться. Оно дрожит. Дрожит бесконтрольно, каждой мышцей и каждым нервом. Хёнджин устал, но не в состоянии даже признать этого. Он не осознаёт, когда его открепляют от стола. Обрывки сознания возвращаются лишь тогда, когда его грубо поднимают на ноги и толкают к стоящей рядом низкой кушетке. Послушный, как марионетка, Хёнджин опускается на трясущиеся колени, максимально разводит их в стороны и опирается животом о невысокую спинку. Сзади сразу же пристраивается Кристофер, опустившись одним коленом на мебель, и сковывает его руки за спиной. Затем входит одним резким толчком, вырывая из Хёнджина новый отчаянный, хриплый крик.       Перед глазами вместо публики мелькают разноцветные образы, смазываясь в причудливое аляповатое акварельное пятно. От толчков зажимы на груди покачиваются, даря болезненное удовлетворение, но Минхо, остановившись перед ним, перехватывает цепочку и тянет её на себя. Хёнджин отчаянно скулит и тянется навстречу движению, но спинка кушетки не позволяет выгнуться дальше. Кончиками пальцев Минхо касается подбородка и приподнимает его голову. Интуитивно Хёнджин тут же открывает рот и высовывает язык. Это было по сценарию, но сейчас кажется, что всё давно вышло из-под контроля. Короткая, холодная усмешка сверху рассыпает рябь озноба по покрытой испариной коже. Палец Минхо ложится на высунутый язык, с давлением проводит по пирсингу. Кончик ногтя цепляет шарик и слегка оттягивает его, заставляя Хёнджина напрячься от неприятных ощущений.       — Какой послушный и жадный мальчишка, — шипит на него Минхо. — Хочешь, чтобы тебя заполнили со всех сторон?       — Д-да, — едва различимо, насколько это возможно в таком положении, отвечает Хёнджин.       Челюсть дрожит от усталости и нагрузки, но он всё равно открывает рот ещё шире и позволяет крупному члену скользнуть между губ. Минхо сразу же перехватывает его за затылок, слегка толкая на себя и жёстко удерживая в этом положении. В такой позе широкая головка члена болезненно упирается в горло, и Хёнджин беззвучно всхлипывает на каждой фрикции. Толчки с двух сторон — в горло и в задний проход — окончательно выбрасывают его из реальности. Он едва успевает дышать и с трудом осознаёт, как продолжает переносить эту сладко-мучительную пытку. Сколько уже прошло времени? Но ему хочется больше. Хочется ещё. Так сильно, что четвёртый сухой оргазм, во время которого Минхо резким движением срывает с саднящих сосков зажимы, возносит его на самую вершину блаженства, где мерцают галактики звёзд, оставляя ненадолго там одного, в пустоте и нескончаемом звоне.       Голова кружится от переизбытка зашкаливающих гормонов. Обессиленно выдохнув, Хёнджин немного приходит в себя, когда его оттаскивают за скованные руки назад. Кристофер крепко прижимает его к себе, и теперь он может хотя бы вдохнуть нормально. Но из-за охватившего его тремора воздух в лёгкие поступает короткими, рваными толчками. Он не успевает опомниться, как его стаскивают на пол и на коленях тянут на середину сцены. Ноги не слушаются, но Хёнджин с огромным усилием напрягает мышцы, чтобы хоть как-то двигаться, опираясь на ноющие колени. Всё закончилось. За исключением последнего акта.       Хёнджин блаженно прикрывает на мгновение глаза, выпрямив ноющую спину и опустившись на пятки. Открывает рот и высовывает язык, приподнимая голову вверх. Первым будет его Господин. Никто не имеет права оросить его лицо спермой раньше Кристофера. Хёнджин смотрит прямо в глаза своего доминанта, с трепетом тонет в его тёмном, бездонном взгляде, который, кажется, пожирает каждую его клетку. Наблюдает, как от наслаждения искажается его лицо. С низким, сдержанным стоном Кристофер доводит себя рукой и изливается ему на язык. Несколько капель попадают на щёки, нос и веки, но Хёнджин не закрывает глаза даже от слегка щиплющих слизистую ощущений. Перед ними сразу же возникает Минхо, и тот всего после пары скольжений ладонью кончает так же на язык. Особенно сильная струя спермы бьёт прямо в горло, отчего хочется сглотнуть. Но нельзя.       Слегка согнув язык, Хёнджин прикрывает рот, задерживая густую жидкость внутри. Он медленно перекатывает сперму на языке, смешивая её с собственной слюной. Не то чтобы это приятно, но и отторжения, знакомого по началу их практик, он уже не испытывает. На вкусовых рецепторах остаётся терпкий, специфический осадок, но Хёнджин покорно открывает рот, демонстрируя залитый белым язык обоим доминантам, и смотрит снизу вверх, как преданный зверёк. Удовлетворённые, одобряющие взгляды Кристофера и Минхо красноречиво говорят, что он всё сделал правильно. Справился. Не испортил ни единого пункта из прекрасно спланированного сценария.       Остался лишь последний. Тот финальный штрих, о котором Феликс вряд ли догадывается.       — Зайчонка вкусно накормили, — усмехается Кристофер, нежно поглаживая его по голове и не прерывая зрительного контакта. — Но… нужно поделиться угощением и с Феликсом, не правда ли? Он слишком долго ждал этого.       Чуть улыбаясь припухшими и саднящими губами, Хёнджин мутным взглядом провожает Минхо, который направляется к Феликсу. Тот, словно по команде, подскакивает с пяток на коленях, но тут же мучительно стонет от резкого изменения положения вибрирующей внутри пробки. Однако, превозмогая дискомфорт, он послушно следует за Минхо, который ведёт его за кольцо ошейника, как покорного питомца.       Проходит всего пара мгновений, прежде чем Хёнджину удаётся приблизиться к Феликсу. Он льнёт к его губам и проталкивает свой язык в чужой горячий рот. Делится с Феликсом всем, что скопилось, смешивает сперму с их общей слюной, сглатывает то, что осталось. Поцелуй получается мокрым, грязным, животным и невероятно раскрепощающим. Публика взрывается оглушительными аплодисментами и свистом, и этот звук согревает Хёнджина изнутри вместе с жаром стыда и гордости. Но оторваться от Феликса оказывается невыносимо сложно. В этом моменте их единения есть что-то большее, чем просто выполнение приказа. Нерушимая связь, ставшая со временем лишь крепче.       Феликс сам разрывает поцелуй, но не отдаляется. Вместо этого он тщательно слизывает с лица Хёнджина оставшиеся капли спермы с таким голодом и преданной жаждой, что на измученном лице Хёнджина появляется искренняя улыбка. А затем Феликс целует каждый миллиметр его щёк, век и лба, как будто пытается запечатлеть этот момент, пока их наконец не оттягивают друг от друга с удовлетворёнными, немного усталыми смешками и не уводят за кулисы под раскатистый гул аплодисментов.

***

      Затемнённая VIP-комната идеально изолирована, что не пропускает ни единого звука из шумного зала. Здесь они готовились перед выходом на сцену. Здесь же Кристофер не раз «срывался» на Хёнджине после чужих публичных сессий, вымещая накопившееся напряжение и исполняя его желания. Это помещение лишь с первого взгляда кажется безобидным. Тёмно-красные тяжёлые шторы скрывают стены, и лишь одно зеркало в пол остаётся открытым. Только посвящённые знают, что это не просто зеркало. Из соседней комнаты оно выглядит окном, через которое можно наблюдать за находящейся здесь парой, конечно, только с их согласия. Сегодня такого разрешения никому не давали.       Шторы здесь тоже служат не просто элементом декора. За ними скрываются многочисленные полки с девайсами, о большинстве из которых Хёнджин боится даже думать. Обычно именно в этой комнате встречаются те, кто увлекается играми с электричеством.       Впервые приведя Хёнджина сюда, Кристофер с неприкрытым интересом засматривался на один из предметов, находящихся здесь. Он никогда не пытался скрывать, что пользовался подобным и раньше, и усердно настаивал, чтобы Хёнджин обратил на него особое внимание на будущее, уверяя, что в этой игрушке нет ничего страшного и предосудительного.       Обычный металлический фаллос с электростимулятором, серебристый и неприметный, но таящий в себе вполне примечательный секрет. Судя по словам Кристофера, при работе с этим девайсом можно регулировать уровень напряжения подаваемых импульсов, добиваясь совершенно невероятных ощущений, которые невозможно получить при обычном половом акте, — от лёгкой покалывающей ласки до ощущения непрекращающегося оргазма. А для любителей жёстких практик можно добиться и максимально дискомфортных ощущений, если саб того желает. Почему-то сейчас Хёнджин, блаженно раскинувшись на огромной кровати, думает именно об этой игрушке. Возможно, стоит попробовать хоть раз, ведь словам Кристофера он безоговорочно доверяет. Но пока у Хёнджина в планах есть кое-что поинтереснее.       По всему телу разливается тягучая, сладкая усталость. Даже малейшее движение причиняет боль в каждой мышце. А ещё клонит в сон, но Хёнджин пока не смеет поддаваться. Сначала нужно дождаться Кристофера.       Однако разморённый организм настойчиво требует своё. Почти погрузившись в сон, Хёнджин на краю сознания слышит тихий щелчок двери. Он нехотя открывает глаза, бормоча проклятия на самого себя, и пытается потянуться, но тут же стонет от боли. Даже тренированному телу иногда тяжело переносить такую нагрузку. Теперь, когда действие адреналина, эндорфинов и дофамина ослабло, он чувствует только полную измотанность и поглощающую слабость — классический откат после адреналиновой эйфории.       — Не спишь? — ласково шепчет Кристофер, опустившись на край кровати и принявшись нежно поглаживать его волосы.       — Почти заснул, — зевает Хёнджин и со стоном переворачивается на бок.       — Как ты? — заботливо спрашивает Кристофер, с нежностью разглядывая его лицо.       — Устал, — честно признаётся Хёнджин. — Мне бы полчаса поспать, а потом можно домой.       — Если ты сильно устал, то мы можем отменить… — твёрдо начинает Кристофер, но Хёнджин перебивает его.       — Нет, — выдыхает он и чуть возится на кровати. — Я в норме, честно. Скоро отпустит. Просто дай мне немного времени.       — Я вернусь через час, — соглашается Кристофер, задумчиво глядя на часы. — В восемь. Принесу тебе твой любимый кофе.       — С круассаном? — с детской наивностью в голосе спрашивает Хёнджин.       — С круассаном, — по-доброму усмехается Кристофер.       Он наклоняется и нежно целует Хёнджина в кончик носа. Хёнджин же сразу приподнимает голову и ловит его губы своими, затягивая в поцелуй. Кристофер с тихим стоном сдаётся, обхватывает его талию и прижимается губами сильнее. Целует так нежно, ласково и медленно, словно вкладывает в этот жест все переполняющие его чувства. Кончик языка аккуратно касается губ, и Хёнджин отвечает тем же. Лёгкое возбуждение снова пробегает по измотанному телу, в таком состоянии ощущаясь неприлично ярко.       — Знаешь, — бормочет Хёнджин в поцелуй. — Думаю, мне нужен не сон… а десять минут с тобой… и один оргазм.       — Ну уж нет, — смеётся Кристофер, отстраняясь, на что Хёнджин обиженно дует губы. — Ты слишком слаб, зайчонок, — напоминает он. — Но если будешь хорошим мальчиком и не станешь перенапрягаться, то ночью я обязательно сделаю тебе приятно.       — П-ф-ф-ф, — фыркает Хёнджин. — До ночи ещё слишком долго.       — А если не будешь слушаться, то и ночью ничего не будет, — с лёгкой строгостью настаивает Кристофер. — Пока только кофе.       — С круассаном? — снова переспрашивает Хёнджин, глядя в родные, любимые глаза.       — С миндальным. — Кристофер снова целует его в нос и удаляется из комнаты, оставляя Хёнджина в блаженной тишине.

***

      Дом Кристофера этим вечером наполнен семейным уютом, тёплым гулом праздничных мелодий и ароматами корицы и цитрусов. В электрическом камине уютно потрескивает огонь, отбрасывая на стены пляшущие блики, придающие всему вокруг медовый оттенок. Посреди гостиной установлена искусственная ель, украшенная разноцветными шарами и бантами. До полуночи осталось совсем немного времени. Последние пару часов Феликс трудился над безупречной сервировкой стола, никого не подпуская ближе чем на метр, и теперь удовлетворённо рассматривает свою работу. Настоящее пиршество в канун Рождества в этом году решили устроить только ради них — Феликса и Хёнджина. Кристофер ограничился бы простой вылазкой в ресторан и романтической прогулкой. Минхо и вовсе никогда прежде не придавал особого значения этому дню. Но Феликс всё же настоял на классическом застолье в узком кругу самых близких людей.       Настроение у Феликса парящее и лёгкое, хоть и всё ещё возбуждённое. Внизу живота приятно тянет от воспоминаний о тихо жужжащем внутри вибраторе и полностью разбитом, но удовлетворённом Хёнджине. Как же всё-таки хотелось оказаться на его месте или хотя бы чуточку ближе, чем Феликсу приходилось сидеть. После окончания выступления главного доминанта с его «волчонком-зайчонком» они вчетвером сбежали слишком быстро. Феликс, конечно, мог бы и задержаться, чтобы досмотреть представления других пар, но Хёнджин буквально выдохся и едва стоял на ногах даже после небольшого отдыха. Да и встретить праздник в этой почти семейной атмосфере всем хотелось куда сильнее, чем просиживать остаток вечера на стульях. Даже Минхо воодушевился идеей и подготовил целый список того, что мог приготовить. А после всего пообещал Феликсу незабываемую ночь, пусть и не в комнате для сессий, как с упрямой настойчивостью называет игровую доминант, в качестве особого рождественского подарка.       Пританцовывая и напевая себе под нос одну из возвращающих его в детство мелодий, Феликс порхает между кухней, где двое мужчин в слаженном дуэте творят кулинарные чудеса, и гостиной, где на диване, укутавшись в мягкий плед, прилёг отдохнуть Хёнджин. Друг всё ещё выглядит измотанным, но героически держится. Развалившись на боку на огромном плюшевом волке, тот сосредоточенно что-то изучает на планшете. Его харизматичные брови то и дело сводятся в задумчивости или удивлённо ползут вверх. Острое любопытство пересиливает, и Феликс, крадучись, как кот, подбирается к Хёнджину сзади и наклоняется над его плечом, стараясь даже не дышать, чтобы не выдать себя. Но ужас от увиденных картинок на экране не только со свистом вышибает весь воздух из лёгких, но и обрушивается на него ледяной лавиной, повергая в шок.       Хёнджин медленно листает фотографии, задерживаясь на каждой и с нарочитой задумчивостью проводя подушечками пальцев по изображениям. На первом снимке крупным планом запечатлена спина человека, на которой иглы с разноцветными канюлями выложены в форме искусного сердца. На втором имитирована изящная шнуровка, где между иглами переплетается тонкая белая лента в сложном узоре. На третьем угадываются очертания чего-то вроде морского дракона, извивающегося вдоль всего позвоночника — от шеи до самого копчика. Сердце Феликса ухает вниз живота, и он, не помня себя, выхватывает планшет из расслабленных пальцев Хёнджина.       Хёнджин же слишком поздно осознаёт свою оплошность и вздрагивает, словно ошпаренный. Матерясь себе под нос, он резко вскакивает и машет руками, пытаясь вернуть себе гаджет, но с тихим болезненным стоном от напоминающей о себе усталости бессильно опускается обратно на волка. Взгляд Хёнджина мгновенно становится виноватым, он умоляюще тянет руки вперёд. Но Феликс отскакивает от дивана и изо всех сил срывающимся от ужаса голосом орёт:       — Чан, мать твою! — Собственный крик оглушает даже его самого, отзываясь звоном в ушах. — Чан!       На шум мгновенно приходят оба мужчины с настороженными лицами. Кристофер с тревогой скользит взглядом по Хёнджину, который, пылая румянцем смущения, стыдливо упирается взглядом в плед. Минхо же в недоумении озирается по сторонам, пытаясь найти источник опасности, и останавливается рядом с Кристофером, скрестив руки на груди.       — Что ты сделал с моим лучшим другом?! — набрасывается на Кристофера Феликс, суя ему в руки планшет, как вещественное доказательство. — Верни мне моего Джинни! Он был нормальным!       Всё ещё не понимая, в чём дело, Кристофер разворачивает к себе планшет и рассматривает первое изображение. Его напряжённое лицо сразу же расслабляется, брови удивлённо ползут вверх, но в глазах тут же вспыхивает живой интерес и яркая искра профессиональной оценки. Он медленно пролистывает фотографии, задерживаясь, судя по лёгкому наклону головы, на самых интригующих и сложных, и в уголке его губ появляется одобрительная улыбка.       — Да что там? — фыркает Минхо, не в силах сдержать любопытство, и тоже заглядывает в экран через плечо Кристофера.       Тут же раздаётся его восторженный свист. Минхо начинает задумчиво покусывать щёку изнутри, разглядывая снимки с не меньшим, а может, даже и с бо́льшим интересом, чем Кристофер. Потом поднимает глаза на Феликса, и в его взгляде пляшет неудержимый огонь, а бровь игриво дёргается вверх, сопровождая лёгкий кивок в сторону планшета.       — Ну уж нет! — Феликс отпрыгивает от Минхо, как от огня, чувствуя, как сердце заходится в паническом ритме. — Даже не думай о таком! Ни за что! — выпаливает он, прищурившись и сжав кулаки.       — Слушай, Крис, — медленно тянет Минхо, снова заглядывая в экран с видом истинного ценителя. — Помнишь, ты как-то предлагал поменяться сабами на недельку? Так вот… Предложение ещё в силе?       — Ты не посмеешь! — Феликс буквально взрывается за секунду, кинувшись на своего мужчину с кулаками.       Ярость клокочет в груди, разливаясь по венам обжигающим ядом. Неужели Минхо ради подобного увлечения готов так легко от него отказаться?       — Тихо-тихо, буря моя, — смеётся Минхо, легко перехватывая Феликса за плечи и насильно притягивая к себе, несмотря на его отчаянные попытки вырваться.       Феликс что есть силы колотит Минхо в грудь, но его удары кажутся скорее отчаянными, чем реально причиняющими боль. Возмущение слепит глаза горячей влагой, особенно когда перед ним светится удовлетворённая усмешка. Вот же подлец! Почему? Чем Феликс заслужил такое предательство?       — Я же пошутил, котёнок, — пытается успокоить его Минхо, всё ещё смеясь и прижимая к себе крепче. — А тебе не следует совать свой любопытный нос в чужие гаджеты. Сам напрашиваешься.       Кристофер по-доброму улыбается, наблюдая за бунтующим Феликсом и хохочущим Минхо, и медленно направляется к Хёнджину. Тот всё ещё не решается поднять глаза от неловкости и молча забирает протянутый ему планшет. А когда он наклоняется и целует Хёнджина в макушку, тот прикрывает глаза и шёпотом выдыхает:       — Спасибо.       Успокоить Феликса всё-таки удаётся. Поцеловав его в висок, Минхо удаляется обратно на кухню вслед за Кристофером. Не хватало ещё, чтобы самое главное блюдо вечера сгорело в духовке, о чём им и напоминают, заставляя ещё больше краснеть от абсурдности ситуации. В гостиной повисает напряжённая тишина, взрывающаяся искрами недовольства Хёнджина, который косо посматривает в сторону Феликса. Сам же Феликс обиженно надувает губы. Мрачный, как туча, он обходит диван и плюхается на дальний край, раздосадованно качая головой. Хёнджин не теряется и тут же легонько пинает друга ногой в наказание.       — Дурак, — бурчит Хёнджин, закутываясь в плед. — Устроил тут… целый цирк…       — Ага, конечно. — Феликс сощуривается, потирая уязвлённое место. — Это вы тут извращенцы…       — Чего? — с искренним недоумением переспрашивает Хёнджин, приподнимая бровь.       — Извращенцы вы, говорю, — повторяет Феликс с нотками обиды в голосе. — Извращенцы повсюду…       После нескольких секунд напряжённой паузы гостиная взрывается весёлым, заразительным смехом.       Мог ли подумать Хёнджин чуть больше года назад, что окажется здесь, в этой уютной гостиной, с серьёзным видом изучая фотографии niddle-play, взвешивая все риски и скрытые желания? Счастлив ли он теперь, когда рядом с ним находится самый главный мужчина, который перевернул его мир с ног на голову и показал совершенно иную, пугающую, но бесконечно манящую сторону жизни?       А что насчёт Феликса? Доволен ли он тем, что находится в стабильных отношениях, даже если каждый его день наполнен эмоциональными бурями и непредсказуемостью? Смог ли Минхо удовлетворить все его потаённые фантазии и воспитать в нём ту самую дисциплину, которой так не хватало в его жизни?       У каждого из них своя уникальная, наполненная до краёв эмоциями и чувствами жизнь. Рядом с ними абсолютно разные мужчины, которые подарили им самые незабываемые, порой шокирующие, но такие ценные моменты. И каждый из них счастлив. По-своему. Счастлив настолько, что другой жизни им уже не нужно.