More, please

      Audi A8 бесшумно скользит по ночным улицам, с неестественной скоростью унося Феликса в один из престижных районов города. Разговаривать не хочется категорически. Всё ещё обиженный на Минхо, он упрямо смотрит в окно и следит за мелькающими огнями рекламных вывесок, лишь бы не встречаться с ним взглядом. В салоне работает кондиционер, остужая воздух до минимума — только так теперь и можно дышать, только так получается хоть о чём-нибудь думать. Нужно найти слова. Корректные, правильные, доносящие суть с первого раза. Феликс не потерпит, чтобы его мужчина так вальяжно обнимался с другими, и уж тем более с бывшим. Так что если и заканчивать отношения, то только здесь и сейчас. Без компромиссов.       Минхо тоже не стремится нарушить тишину. Лишь изредка, ловя отражение в тёмном стекле, Феликс замечает напряжённое, но абсолютно отстранённое выражение его лица. Минхо явно в ярости, и Феликс отчаянно не понимает, с чего бы? Ведь это его, Феликса, привилегия в данный момент — злиться до дрожи в коленях и желания крушить всё вокруг. Это его сердце так беспощадно разбили вдребезги, а потом ещё и растоптали эту хрустальную крошку подошвой брендовых туфель.       Дорога так и проходит в гнетущем молчании. Минхо паркуется у своего дома и, резко выключив двигатель, открывает окно. Тут же, не глядя на Феликса, он закуривает сигарету. Феликс на это неодобрительно фыркает. Едкий дым неприятно щекочет горло, заставляя его поспешно выйти из автомобиля и демонстративно отойти подальше. Самым разумным в данный момент было бы просто развернуться и уйти отсюда пешком. Транспорта в этот час всё равно не дождёшься, а последние деньги с карты, которые можно было бы потратить на такси, ушли на коктейли в клубе. Надо бы найти на лето подработку.       Но едва Феликс успевает сделать первый шаг в сторону ворот, сзади раздаётся оглушительный хлопок двери.       — Стоять! — рявкает сквозь зубы Минхо, кидая окурок на каменную плитку и зажимая его носком лакированной туфли. — Я тебя не отпускал.       — А я больше не намерен спрашивать у тебя разрешения, — бросает Феликс в ответ, чувствуя, как от собственной смелости влажнеют ладони. — Между нами всё кончено. Всё закончилось ещё днём. На этом самом месте.       — Ты идиот, Феликс, — шипит Минхо. В пару шагов догнав Феликса, он перехватывает его за локоть и с силой разворачивает к себе. Пальцы неприятно впиваются в кожу почти до боли. — Что, чёрт возьми, на тебя нашло?       — А ты правда не понимаешь? — горько усмехается Феликс, прищуриваясь. Тяжесть на сердце сменяется яростью. — Ты считаешь нормальным вот так просто обниматься с кем попало у меня на глазах?       — Это совсем не то, о чём ты… — начинает Минхо, но Феликс его грубо обрывает.       — Мог подумать? — Слова звенят в воздухе от сарказма. — О, поверь, это было именно то, о чём я и подумал. Ты бы видел, как у Джисона горели глаза! А ты… Эта твоя довольная улыбка… — Феликс кривит губы, смахивая выступившую из глаз влагу с ресниц. — Словно ты наконец добрался до своей главной цели. Просто признайся мне! Признай, что между вами ничего не закончилось. Что ты всё так же любишь его и ценишь, как и раньше. А я… Я был всего лишь временной игрушкой для развлечения.       — Ты хоть слышишь, что несёшь? — Голос Минхо налит яростью. Он делает шаг вперёд, заставляя Феликсa инстинктивно отступить. — Ради тебя одного я пожертвовал слишком многим, на что никогда не шёл ни в одних прошлых отношениях! Что ты, кроме дружеской поддержки, разглядел в тех объятиях, Феликс? Или ты и вправду считаешь, что после разрыва в Теме люди обязаны разойтись по разным углам и перестать дышать в одну сторону? Тогда я огорчу тебя. В этом мире всё устроено совсем иначе.       — А мне плевать, как тут всё устроено! — Феликс пытается вырваться, но пальцы Минхо впиваются в его руку так, что завтра наверняка проступят синяки. — Отпусти! Просто отпусти меня!       — О, я никогда тебя не отпущу, милый, — елейно шепчет ему на ухо Минхо, рывком притянув ближе и обвив второй рукой его талию. — Ты мой, Феликс. И я не позволю всему рухнуть из-за твоих надуманных фантазий.       — Что у тебя с Джисоном? — всхлипывает Феликс, сдаваясь после тщетных попыток освободиться. — Зачем он вообще приходил?       — Забрать свои вещи! — Минхо внезапно вспыхивает, срываясь на крик, от которого закладывает уши. — Просто забрать свою чёртову спортивную сумку! А связывает нас то, что глубже любых условностей. — Его голос внезапно становится тихим и пронизывающим. — Скажи, когда художник пишет картину, он любит своё творение?       — Н-наверное… — Феликс хмурится, сбитый с толку этим странным вопросом.       — А когда он передаёт готовую картину новому владельцу, — продолжает Минхо, не ослабляя хватки, — разве перестаёт её любить?       — Да почему ты задаёшь все эти дурацкие вопросы? — Феликс отчаянно дёргается в объятиях, но Минхо продолжает держать его крепко.       — Потому что ты не видишь сути, — тяжело вздыхает Минхо. — Я создал его. Слепил своими руками, вдохнул в него душу. Превратил чистое полотно в шедевр, который теперь принадлежит другому. Жалею ли я? Нет! — Его пальцы впиваются в талию Феликса. — С тобой я сделаю то же самое. Но с одной большой разницей: я никогда не отдам тебя другому.       Минхо прижимается лбом к виску Феликса и срывается на шёпот, полный отчаяния:       — Ты важнее всего, что было в моей жизни до тебя, Ликс. Понимаешь? Что мне нужно сделать, чтобы ты наконец поверил?       — Я. Не хочу. Чтобы мой мужчина. Обнимал других. — Феликс намеренно разделяет фразу по частям и отчеканивает каждое слово, вкладывая в них всю накопившуюся боль. — Это в тысячу раз больнее, чем самый жестокий удар плетью.       — Чёрт… — Минхо отступает на шаг, выпуская его из объятий, но продолжает держать за запястье. — Именно этого я и боялся. — Он устало проводит рукой по лицу. — Тебе не следовало этого видеть… Но, котёнок, тебе придётся принять эти правила. Не исключено, что меня пригласят на публичную сессию. И что тогда? Будешь устраивать истерики после каждого такого события? — Минхо снова приближается, обхватывает предплечья Феликса и заставляет встретиться взглядом. — У тематиков в отношениях не работают обычные понятия об измене. Практик может работать даже с другой моделью, которая не является его постоянным сабмиссивом. И это норма. Твоя ревность мне понятна, но услышь и ты меня. Джисон — часть моего прошлого. Нас связывало многое. Но те объятия ничего не значат по сравнению с тем, что я чувствую к тебе.       — Это не оправдание, — упрямо бормочет Феликс, глядя в землю. Уверенность и оправданность собственных действий тают с каждым словом Минхо. — Ты мог встретиться с ним при мне. Зачем эти тайны? Разве не ты учил меня доверию? И сам так просто его разрушил…       — Прости меня, котёнок. — Минхо прижимает его к себе, начиная медленно покачивать из стороны в сторону, словно убаюкивая. Губы нежно прикасаются к виску Феликса, и это окончательно рушит выстроенную стену между ними. — Я просто пытался уберечь тебя от лишних переживаний. Подумал, что так будет проще. Не будет ни лишних вопросов, ни ненужных объяснений, — тихо шепчет он. — Ты простишь меня?       — Я… подумаю. — Феликс надувает губы, но всё же расслабляется в объятиях. — Но я всё ещё злюсь на тебя, — добавляет он, легонько стуча кулаком по груди Минхо.       — Пойдём домой. — Минхо целует Феликса в щёку, и в его тоне слышится облегчение. — Я накормлю тебя. А потом… потом мы подробно обсудим твоё поведение в клубе, и я расскажу, что тебя будет ждать завтра, — добавляет он уже с нотками лёгкой угрозы.

***

      Кристофер привык вставать с первыми лучами солнца. Железная самодисциплина, которую он взращивал в себе годами, подарила ему не только любовь к тотальному контролю и планированию жизни по минутам, но и виртуозное умение управлять людьми. Именно этот навык оказался бесценным в Теме. Неудивительно, что к нему так часто тянулись новички. Они инстинктивно чувствовали в нём не просто наставника, но и того, кто способен заложить прочный фундамент, дать верные ориентиры. Его грамотный подход и искренняя страсть к своему делу закономерно вознесли его на вершину, закрепив за ним неформальный, но непререкаемый титул Главного доминанта в клубе. Быть просто владельцем заведения мало. Истинная сила — в безоговорочном уважении, которое ты вызываешь у своего окружения.       Проснувшись без пятнадцати шесть, Кристофер без суеты приступает к привычному ритуалу. Освежающий, почти ледяной душ, чтобы пробудить тело и ясность мысли. Затем пробежка по ещё спящим улицам, пока утренний воздух свеж и прозрачен. Второй, уже заключительный душ, смывающий следы усталости. Далее согласование графика работы младшего персонала — задача, оставшаяся с вечера. Десяток электронных писем, на которые дан чёткий и исчерпывающий ответ. Он успевает даже детально изучить и утвердить коммерческое предложение от нового поставщика, в котором условия куда выгоднее, а качество материалов остаётся на прежнем, безупречном уровне. Для Кристофера главное одно: ничто не должно навредить репутации клиники «Bang Dental Excellence» и её постоянным клиентам, годами доверявшим ему свои улыбки.       Однако сегодня его внутренний контроль даёт трещину, ведь впереди один из самых важных вечеров. Момент, который навсегда изменит суть их отношений с Хёнджином. И да, он вынужден признать, что холодное, расчётливое спокойствие понемногу сдаёт позиции, уступая место нервному ожиданию. В голове проносятся десятки сценариев, как ветви расходящихся дорог. Хочется так многого… Но даже при всей подготовленности Хёнджина, при всём полученном им опыте, здесь легко переступить грань. Его мальчик может не справиться с нахлынувшими чувствами, захлебнуться в них или засмущаться и отступить. Хотя… После вчерашнего представления в клубе это кажется маловероятным.       К одиннадцати утра, когда все возможные дела, на которые можно было отвлечься, исчерпаны, Кристофер направляется в спальню. На кровати по-прежнему спит Хёнджин, беззаботно раскинувшись и заняв собой большую часть матраса. К груди он прижимает огромную плюшевую игрушку — серого волка. Кристофер даже не может вспомнить, в какой именно момент этот зверь появился в его доме и, что важнее, в его собственной постели. Но в последнее время Хёнджин наотрез отказывается засыпать без этого волка. Даже когда они обнимаются перед сном, этот довольно милый, надо признать, игрушечный зверёк неизменно находится где-то рядом, образуя мягкий барьер между их телами.       Кристофер мягко опускается на край кровати, стараясь не потревожить чуткий чужой сон. Хёнджин, прижав к груди плюшевого волка и уткнувшись подбородком в его матерчатую морду, забавно подрагивает губами и тихо посапывает. Под сомкнутыми веками заметно быстрое движение глаз, отчего длинные ресницы трепещут, словно крылья ночной бабочки. Очаровательное зрелище. Будь у него больше времени, Кристофер с радостью провёл бы ещё час-другой, просто любуясь своим спящим мальчиком.       Он нежно касается губами тёплого лба. В ответ Хёнджин бессознательно потягивается и вжимается в подушку плечом, крепче прижимая к себе игрушку. Следующий поцелуй ложится на висок. Ладонь сама тянется к растрёпанным тёмным прядям волос и бережно приглаживает их. Хёнджин снова потягивается, на этот раз медленно открывая глаза, ещё затянутые дымкой сна. Лёгкая, блаженная улыбка тут же озаряет его лицо. Он моргает, отказывается от игрушки и тянется к Кристоферу. Его пальцы цепляются за мягкую ткань домашней футболки, будто хватаются за реальность, которая вот-вот уплывёт обратно в сладкие сновидения.       — Доброе утро, соня, — тихо произносит Кристофер, продолжая нежно перебирать пряди волос Хёнджина пальцами. — Солнце уже почти в зените.       Медленно, но неотвратимо сознание начинает возвращаться к Хёнджину. Блаженная улыбка постепенно тает на его лице, уступая место нахлынувшим воспоминаниям о вчерашнем вечере. Он смущённо отводит взгляд, начинает слегка покусывать губу, его пальцы бессознательно сжимают майку Кристофера крепче. По щекам разливается румянец стыда.       — Что омрачило твоё утро? — с тёплой усмешкой спрашивает Кристофер, наклоняясь ближе. — Тот факт, что ночь закончилась?       — Ты… ты всё ещё злишься на меня? — выдыхает Хёнджин сонным голосом, не решаясь вновь встретиться с ним взглядом.       — Безумно, — парирует Кристофер с той же мягкой, но многозначительной усмешкой. — Вы вчера устроили представление, достойное оваций.       — Прости, — отчаянно шепчет Хёнджин, и его глаза, полные искренней мольбы, наконец поднимаются к Кристоферу. — Прости меня, я правда не хотел…       — Всё в порядке, — успокаивающе говорит Кристофер, притягивая Хёнджина к себе. — Пойдёшь завтракать?       — Нет. — Хёнджин упрямо мотает головой, пряча лицо в его плече. — Я не голоден.       — Потом будет поздно, — настойчиво напоминает Кристофер. — Ты же знаешь правила подготовки к сессии…       — Ты накажешь меня? — перебивает его Хёнджин. — Прости, Крис, я действительно понимаю… Понимаю, что был неправ. — Он торопливо начинает объясняться, но слова путаются. — Я всё время чувствовал, что поступаю неправильно. Что нужно было сразу позвонить тебе. Что не стоило поддаваться на провокации и позволять Феликсу пить. А этот поцелуй… — Хёнджин замолкает, с трудом подбирая слова. — Я знаю, за что меня ждёт наказание. Но… просто знай, я не хотел этого. Вернее, хотел, но… Чёрт, это же Ликси!       — Я всё понимаю. — Кристофер продолжает мягко гладить его по спине. — Я знаю, что ты отдаёшь себе отчёт в происходящем. Ты умный мальчик. И ответственный. Но каждому позволительно ошибаться. Даже мне…       — А я не понимаю! — Хёнджин отстраняется, и на его лице появляется обиженная гримаса. — Я бы понял, если бы ты не просто молча злился на меня. Ты должен был ревновать! Кричать, отшлёпать меня при всех. Я бы даже это принял! Но ты даже не отреагировал. — В его глазах вспыхивает смесь любопытства и упрёка. — Почему?       — Это же Ликси, — спокойно повторяет Кристофер его же слова. — Я догадывался, что между вами и раньше возникали порывы. Мимолётные, спонтанные, вряд ли даже осознанные. И да, я ревную. Но не так, как ты ожидаешь. Потому что в данном случае я доверяю тебе полностью. А вот если бы я увидел тебя в объятиях другого доминанта…       — Но к Юнхо ты ревновал! — вскрывает старую рану Хёнджин. — Хотя прекрасно знал, что он сабмиссив!       — Это совсем другая история. Юнхо считает себя свитчем. — В голосе Кристофера звучит ядовитая усмешка. — Но все, кто хоть немного разбирается, знают, что его истинная стихия — подчинение. Он не доминант. Он — абьюзер, который путает реальные оскорбления и пси-садизм со здоровыми доминантными практиками. Сам он не способен удержать даже самого покладистого саба, а вот Минги… Минги подчиняет его одним лишь взглядом. В искусстве унижения Минги — виртуоз. Но годы в Теме ничему Юнхо не научили.       — Феликс вчера видел Минхо с Джисоном, — будто невзначай замечает Хёнджин, переводя разговор на другую тему. — Но ты даже не попытался его защитить…       — Феликса нужно защищать в первую очередь от самого себя, — отвечает Кристофер с кривой усмешкой. — И научить решать проблемы не истериками, а словами. Сначала нужно спросить, даже если с вызовом и обидой, а не додумывать за другого то, что не имеет ничего общего с реальностью.       — Я бы всё равно встал на сторону Ликси, — упрямо настаивает Хёнджин. — Что, собственно, вчера и сделал.       — И я не виню тебя за это. — Кристофер смягчает выражение лица, давая понять, что говорит искренне. Пришло время обсудить то, что уже назрело. Лучше дать Хёнджину возможность свыкнуться с мыслью заранее, чем обрушить её на него в самый последний момент. — Зайчонок, мне нужно с тобой кое о чём серьёзно поговорить, — начинает он, тщательно подбирая слова.       В глазах Хёнджина мгновенно вспыхивает тревога. Возможно, где-то в глубине души он уже догадывается, о чём пойдёт речь. Или же его пугает неизбежность наказания, последствия которого он уже мысленно рисует в своём воображении.       — Есть кое-что, о чём я должен тебя предупредить. Подготовить тебя, потому что рано или поздно нам в любом случае предстоит через это пройти…       — Ты говоришь о публичной сессии? — выдыхает Хёнджин, и в его шёпоте слышится вся гамма переживаний — от страха до щекочущего нервы предвкушения. И хотя он пытается скрыть свои чувства, заискрившиеся глаза выдают его с головой. В зрачках вспыхивает робкий, но отчётливо различимый огонёк интереса.       — Нет, Джинни, — мягко фыркает Кристофер. — Но твои тайные желания я обязательно учту на будущее. — Он не может сдержать улыбки, глядя на то, как Хёнджин заливается румянцем, слишком поздно осознав, что так неосторожно раскрыл свои тайны. — Послушай… Мир Темы гораздо глубже, чем ты пока представляешь. Ты уже видел публичные выступления, где на сцене работает не один доминант, а несколько. Иногда пары, давно состоящие в динамике, задумываются о том, как вывести свои отношения на новый уровень. И если сабмиссив не готов расширять границы привычных кинков, иногда рассматривается вариант приглашения дополнительного участника.       Хёнджин хмурится, а мысли его явно разбегаются в неправильном направлении. Вздохнув, Кристофер собирается с силами и ещё раз задумывается над тем, что намеревается сказать. Сейчас важно подбирать каждое слово, чтобы не спугнуть и не ранить, но правильно донести суть.       — Даже меня могут пригласить поучаствовать в чьей-то сессии. — Кристофер задумчиво покусывает щёку изнутри. — Конечно, такое решение всегда согласовывается с сабмиссивом, если отношения не ограничены только контрактом. Доминант в подобных сценариях выступает чаще как практик. BDSM, как ты уже знаешь, далеко не всегда про секс. Бывают случаи, когда и сам саб просит ввести в игру второго доминанта. Это тоже тщательно обсуждается в паре, учитываются малейшие нюансы и пожелания обеих сторон. Но сейчас я не об этом. Тебе нужно кое-что узнать обо мне и Минхо.       — Вы что, — говорит Хёнджин и смотрит на него широко раскрытыми глазами, — когда-то были парой?       — Господи, нет! — Кристофер взрывается искренним смехом. — Это что-то из мира фантастики. Речь совсем не об этом. Мы с Минхо — давние друзья. Можно сказать, начинали погружаться в Тему вместе. И наши роли были определены с самого начала. Но в силу нашей близкой дружбы мы иногда практиковали… совместные сессии.       — Что ты имеешь в виду? — не перестаёт хмуриться Хёнджин.       — Я имею в виду, что время пришло, — твёрдо заявляет Кристофер, — и уверен, что ты уже готов к этому. А вчерашний инцидент, когда я увидел вас с Феликсом в таких… откровенных объятиях, — его голос становится чуть ниже, — окончательно убедил меня в этом. Сегодня вечером состоится игра на четверых. К нам присоединятся Минхо и Феликс. Всё это произойдёт здесь, в этом доме. В игровой, с которой ты хорошо знаком.       — Но… — Хёнджин начинает быстро мотать головой, пытаясь выразить протест, но его глаза говорят иное. В них на мгновение вспыхивает яркая искра возбуждения, вытаскивая наружу его истинные чувства.       — Это не обсуждается, Джинни, — уверенно произносит Кристофер, не оставляя места для возражений. — Как и детали сценария. Вы оба заслужили наказание, и его условия определяете не вы. Обо всех подробностях узнаете непосредственно перед началом. Полагаю, для Феликса это станет таким же откровением, как и для тебя. Но, каким бы невинным Феликс ни казался, не стоит забывать, что в тихом омуте черти водятся… — Он делает паузу, позволяя словам проникнуть в сознание. — А теперь — завтрак, зайчонок. — Кристофер поднимается с кровати и тянет Хёнджина за собой. — Тебе нужно выпить хотя бы чашку кофе и съесть пару бутербродов. Вечером тебе понадобятся силы.       Хёнджин. От бутербродов Хёнджин всё же отказывается. В горле стоит ком, и проглотить даже маленькую крошку кажется невозможным. Он ограничивается только чашкой крепкого кофе без сахара, который пьёт под осуждающим взглядом Кристофера. От услышанного ранее, честно говоря, у него кружится голова. Конечно, он видел Феликса в самых разных состояниях: и в слезах, и в ярости, и в моменты откровенной слабости. И даже в куда более интимные моменты. Хёнджин привык защищать Феликса. Ограждать его от любых жизненных ударов или смягчать уже случившиеся. Но совместная сессия… Мысль о том, что кто-то будет прикасаться к Феликсу при нём, что Хёнджин своими глазами сможет увидеть, как его младший друг получает удовольствие от боли, кажется пока чем-то сюрреалистичным. Готов ли он к этому? Сложно сказать. Скорее да, чем нет, но чёткого ответа даже он сам себе дать не может. Конечно, лёгкое возбуждение от картин, которые рисует воображение, что вообще может происходить за дверью игровой, всё сильнее разгорается внутри. Но с готовностью принять такую участь Хёнджин пока не решается.       Так отчаянно хочется позвонить Феликсу и узнать, что именно он думает по этому поводу… В курсе ли он вообще о том, что им предстоит пережить? Был ли Минхо так же осторожен и тактичен, когда сообщал эту новость? Да и как они провели эту ночь? Удалось ли им найти общий язык, или они так и остались на стадии молчаливой войны? Пока у Хёнджина есть одни лишь вопросы и ни единого ответа.       Кристофер, в свою очередь, не отходит от него ни на шаг на протяжении всего дня. Не позволяет слишком глубоко уходить в себя, отвлекая то разговорами, то совместными занятиями. Обстановка в доме сохраняется на уровне семейного комфорта, будто ничего не произошло и произойти не должно. Они даже вместе смотрят фильм, название которого Хёнджин тут же забывает, а в памяти остаются лишь бессвязные сцены. Мысли не перестают лихорадочно метаться в сознании, не оставляя ни малейшего шанса на расслабление.       За несколько часов до назначенного времени Хёнджин приступает к подготовке своего тела. Кристофер и здесь предлагает помощь, не желая оставлять его в одиночестве и прикрываясь заботой, но получает категоричный отказ. Слишком уж не хочется, чтобы его мужчина видел не самые эстетичные моменты этого процесса, хотя подобное между ними уже случалось, правда, всего один раз. Выйдя из душа, Хёнджин натягивает махровый халат и закутывается в него, как в кокон, с головой. На нервной почве его то и дело бросает в дрожь, хотя за окном весь день стояла тридцатиградусная жара. Даже кондиционер в доме отключён по просьбе Хёнджина, однако и это не спасает от озноба.       Убедившись в его стабильном эмоциональном состоянии, Кристофер оставляет Хёнджина одного и удаляется в комнату для сессий. Вероятно, чтобы подготовить инвентарь или просто навести порядок. Выдавшиеся минуты затишья Хёнджин проводит за скетчбуком, оставшимся в этом доме со времён последнего семестра. Из-под карандаша выходят лишь забавные карикатуры на случайных людей, но даже это, пусть и слабо, отвлекает. Он пытается спрятать тревогу как можно глубже, но она продолжает тихо пульсировать где-то под рёбрами. Боится ли Хёнджин предстоящего по-настоящему? Нет, Кристофер никогда не причинит ему вреда. Но будет ли Минхо взаимодействовать с ним?       В памяти всплывает тот вечер, когда Минхо буквально принёс Феликса, совершенно обессиленного, на руках. Тогда, в коридоре, между ними промелькнула странная искра, напоминающая мимолётный флирт. В тот момент Хёнджин почувствовал именно страх, ведь в глазах Минхо полыхнуло чем-то хищным. Взгляд Кристофера бывал и куда более тёмным, но от Минхо исходила совершенно иная угроза. Неконтролируемая. Стихийная. Возможно, в сессиях он и не так жесток, как рисует воображение, но исключать эту возможность Хёнджин не смеет.       А что насчёт Феликса? Как он отреагирует на взаимодействие с человеком, которого без стеснения называет братом? Да, сводным. Да, они не связаны кровью. Но их отношения никогда не выходили за рамки обычных семейных уз у всех на виду. У Феликса, конечно, есть и свои тайны, которыми он так и не поделился с Хёнджином. Те обрывки историй из детства, редкие упоминания о жизни с «Чаном», как Хёнджин никогда не осмелится назвать Кристофера даже в разговорах с Феликсом, давно посеяли в нём зёрна сомнений. Скорее, даже догадок. Возможно, Феликс испытывал к Кристоферу нечто большее, чем просто братскую привязанность, и знал о его доминантной натуре с самого начала. BDSM — это не игра в контроль и подчинение. Это осознанный выбор своего внутреннего «я», склонного к подчинению или покорности. Может, именно поэтому Феликс так часто нарывался на наказания и даже не удивился, узнав, каким именно клубом владеет его брат.       К слову, карикатуры Хёнджину быстро наскучивают. Он ловит себя на том, что уже некоторое время просто перебирает карандаш между пальцами, а очередной лист бумаги перед ним остаётся чистым. Вместо этого он прислушивается к мерному тиканью настенных часов и смотрит в одну точку, играясь во рту со стальным пирсингом, то цепляя шарик зубами, то зажимая в складке языка. Размышления всё глубже затягивают его в свой омут, и, выдернув себя в реальность, когда до часа «икс» остаётся совсем немного времени, Хёнджин откладывает скетчбук. Бесцельное брожение по дому тоже немного отвлекает. Он даже тщательно перемывает свой бокал для воды, оставленный пару часов назад на кухонной стойке, — Кристофер, конечно, не заметил, но за подобное упущение могут наказать особенно строго. Чистота в этом доме — правило номер один.       Минхо и Феликс прибывают немногим раньше оговоренного часа. Кристофер встречает их с непринуждённой улыбкой, уже переодевшись в широкие чёрные спортивные штаны и того же цвета майку, открывающую мощные плечи и спину. Выйдя в прихожую, Хёнджин сначала задерживает взгляд на своём мужчине и лишь потом замечает вошедших гостей.       Сегодня Минхо выглядит довольным и даже подмигивает Хёнджину. На нём непривычно скромная одежда — серая футболка-поло и светлые джинсы. Его волосы растрёпаны от летнего ветра, а в руке он держит объёмную спортивную сумку. Феликс одет в простую белую рубашку с коротким рукавом и голубые джинсовые шорты. Мило и по-юношески свободно. С завязанными в низкий хвост волосами он кажется вполне расслабленным. Почти невинным. Или ничего не знает, или же просто мастерски скрывает своё волнение.       Минут через пятнадцать негромкой беседы, в течение которой им с Феликсом нарочито часто напоминали о вчерашней провинности, заставляя испытывать чувство вины, двое доминантов наконец удаляются. Феликс пересаживается на диван рядом с Хёнджином и непринуждённо откидывается на спинку, закинув ногу на ногу.       — Всё в порядке? — осторожно начинает Хёнджин, поворачиваясь к другу.       — Абсолютно, — пожимает плечами Феликс.       — Я всю ночь боялся, что вы поубиваете друг друга, — хмыкает Хёнджин, отворачиваясь, чтобы скрыть улыбку. — Вы вчера готовы были вгрызться друг другу в глотки.       — Мы… погорячились. — Феликс тяжело вздыхает, и его бравада слишком быстро тает. — А потом поговорили. Минхо всё объяснил. И знаешь… Кажется, я впервые по-настоящему поверил, что он испытывает ко мне чувства.       — Ну ты и балда, — качает головой Хёнджин с лёгким намёком нежности в голосе. — Я ведь сколько раз тебе говорил…       Неловкая пауза затягивается. Феликс явно не решается продолжить разговор. Хёнджин же, нервно закусывая губу, бессознательно терзает свои пальцы и перебирает в голове возможные фразы. Все мысли путаются и отказываются складываться во что-то внятное. Спросить напрямую кажется слишком сложным. Вдруг Феликс вообще не в курсе, что их ждёт меньше чем через час, а он так неаккуратно вывалит на друга всю имеющуюся у него информацию?       — А Минхо, — наконец выдавливает из себя Хёнджин, — рассказал тебе о том, что будет сегодня?       — Ага, — невозмутимо бурчит Феликс, разглядывая свои ногти.       — И ты не боишься? — Хёнджин поворачивается к нему, не скрывая своего удивления. Так Феликс знает и всё равно остаётся таким спокойным?       — А чего бояться? — Феликс пожимает плечами с поразительной лёгкостью. Это обескураживает. — Всё равно ничего не изменить. Да я, в общем-то, давно догадывался, что рано или поздно до этого дойдёт. Сынмин как-то обмолвился пару месяцев назад, но тут же сделал вид, что ничего не говорил.       — Понятно, — вздыхает Хёнджин и отворачивается. Похоже, он один тут был не в курсе возможности подобного расклада.       — А ты боишься? — тут же спрашивает Феликс, обнимая его сзади и прижимаясь щекой к его плечу.       — Скорее волнуюсь, — ворчит Хёнджин. — Всё это как-то… слишком внезапно, — отвечает он честно.       Феликс сильнее прижимается к нему, и его объятия внезапно превращаются в лёгкую, но безжалостную щекотку. Любимая пытка, когда ситуация кажется из ряда вон отвратительной, а разрядить атмосферу жизненно необходимо обоим. Хёнджин взвизгивает и начинает беспомощно биться в его руках, пытаясь вырваться, но хватка Феликса только крепнет, а щекотка становится всё невыносимее.       — Ты рехнулся?! — сквозь слёзы смеётся Хёнджин, извиваясь в цепких объятиях.       — А как иначе тебя расслабить? — сам хохочет Феликс, отпуская его лишь тогда, когда Хёнджин начинает умолять о пощаде.       — Слушай… — наконец решается Хёнджин, едва отдышавшись. В его глазах всё ещё прыгают искры веселья, но выражение лица становится серьёзным. — А Минхо… он не слишком жесток во время сессий?       — Боишься, что со мной будут плохо обращаться? — Феликс весело хмыкает. — Не стоит. Минхо никогда не перейдёт ту грань, за которой я не смогу следовать за ним. Он заботится обо мне, даже когда кажется суровым. Если честно… — Он ненадолго замолкает. — Мне кажется, что Чан… то есть Кристофер, куда строже и беспощаднее.       — Нет. — Хёнджин решительно качает головой и старается не подавать виду, что переживал вовсе не за Феликса. — Крис обычно очень мягок и осторожен со мной.       Разговор обрывается, когда в гостиную спускаются двое мужчин. Их внешний вид уже претерпел изменения. К образу Кристофера теперь добавилась пара кожаных ремней, перекрещивающихся на левом плече и перетягивающих крепкие мышцы. Хёнджин задумчиво разглядывает своего доминанта и чувствует, как при одном только его строгом взгляде внутри разливается волна сладкого предчувствия.       Минхо тоже переоделся. Теперь он выглядит почти как Кристофер, с одним ключевым отличием — его майка и широкие спортивные брюки белоснежные, создающие полный контраст с чёрным облачением первого. Они словно инь и ян, отчего у Хёнджина возникает чувство диссонанса. Ведь именно Кристофер, по его скромному мнению, более нежен, а значит, должен олицетворять светлую сторону. Во взгляде Минхо читается уже вовсе не строгость, а обжигающий холод, от которого внутри всё переворачивается.       — Ну что, маленькие проказники, — с лёгким сарказмом произносит Кристофер, улыбаясь одним уголком губ, — готовы продолжить вечер с большей пользой, чем пустая болтовня?       Хёнджин автоматически кивает, краем глаза замечая, что Феликс делает то же самое.       — Тогда следуйте за нами, — звучит как приказ, не терпящий возражений.       Феликс. Он бывал в этом доме не раз, но сегодня стены особняка кажутся ему слишком чужими. Отделка коридоров в мягких светло-коричневых тонах и ряд одинаковых дверей поначалу не вызывают ничего, кроме спокойствия. Но чем дальше Феликс идёт, тем сильнее ощущает, будто его ведут в тщательно скрываемое место, и это зажигает внутри искру трепетного волнения. Возможно, причина кроется в том, что на второй этаж ему прежде подниматься не доводилось. Владения Кристофера разительно отличаются от аскетичного жилища Минхо. Здесь нет и следа той минималистичности, что царит в ставших уже родными комнатах его мужчины. Здесь пространство пропитано тёплым, почти осязаемым уютом, но при этом подчиняется такому же безупречному порядку.       Даже комната для сессий у Кристофера кажется более обжитой. Или он намеренно перестраивал её для Хёнджина, чтобы тот, будучи ещё новичком, чувствовал себя в большей безопасности. Минхо, к примеру, никогда не прячет основное оборудование в своей игровой. Мебель и технические сооружения всегда остаются на виду, как неотъемлемая часть эстетики. Здесь же секс-машина, а Феликс со стопроцентной уверенностью может сказать, что это именно она, аккуратно установлена под фиксационным креслом и накрыта чёрным чехлом.       Для Хёнджина, судя по всему, перемены также не остались незамеченными. Тот суетливо бегает взглядом по помещению, с почти детским изумлением изучая новую расстановку. Массивный стол с мягкой кожаной обивкой, предназначенный не только для порки, развёрнут в сторону сложной конструкции с цепями и небольшим подиумом. У Минхо, конечно, тоже есть и цепи, но его игровая не проработана с такой дотошной внимательностью к деталям. А о подобном столе… определённо, можно как-нибудь намекнуть. Выглядит он функционально и удобно.       Неподалёку от стола, гармонируя с преобладающими тёмно-серыми оттенками комнаты, стоит изогнутая чёрная кушетка. Феликс видел подобные на картинках в интернете, мысленно примеряя на себя возможные позы, которые можно воплотить в реальность во время сессий. Правда, чаще эти кушетки были исполнены в ярко-красных оттенках, а такой акцент идеально вписался бы в чёрную палитру игровой Минхо, подчеркнув её суровую элегантность.       А вот полки с девайсами у Кристофера не скрыты ни единой дверцей. Никакого непрозрачного стекла, лишь строгие стеллажи, где каждый предмет покоится на отведённом ему месте. Возникает любопытная параллель: находящийся здесь саб не должен испытывать страха перед инструментами своей же трансформации. Но тогда что означает спрятанная секс-машина? Может, практикующая здесь пара ещё не использовала данное чудо современной инженерии? Феликс, в принципе, всегда был открыт для нового, если оно не переступало границ его пределов. Он бы и сейчас не прочь опробовать этот агрегат, но… Едва ли сегодняшний вечер подарит ему право выбора. Так что остаётся лишь наблюдать, впитывать детали незнакомой обстановки, которая будоражит кровь не меньше фантазий.       Осмотр игровой прерывает лёгкое прикосновение Хёнджина. Тот осторожно берёт Феликса за руку и ведёт к невысокой скамье у стены, снабжённой блестящими крючками. Послушно повторяя за другом, Феликс освобождает себя от одежды и садится рядом на кушетку. В запасе ещё остались драгоценные минуты, и он позволяет себе заново, уже с новой точки, изучить пространство. Кресла, полки, цепи, стол — всё это он уже отметил, но сосредоточиться на остальном мешает другое. Взгляд неумолимо цепляется за две фигуры, чьё присутствие наполняет комнату напряжённой энергией.       Главным объектом внимания для Феликса остаётся сам Минхо. Неотразимый. Тёмный. Страстный и опасный. Если бы дозволено было сравнивать доминантов с богами, Феликс без колебаний нарёк бы его Аидом, властителем его личной тьмы. Со временем привязанность к этому мужчине лишь укоренилась, превратившись в глубинную, экзистенциальную потребность принадлежать. Это уже не просто желание «раствориться» в человеке. Феликс перешёл грань и безраздельно доверил Минхо своё тело и душу без единой оглядки. Теперь он жаждет принадлежать лишь одному Хозяину.       Но Кристофер… Чёрт! В роли доминанта он являет собой поистине завораживающее зрелище. Феликс видел его гневным, суровым и агрессивным. Лицезрел его даже обнажённым, лишённым всяких условностей. Но никогда прежде настолько полным беспрекословной власти. Возникновение жгучего, почти запретного желания ощутить его прикосновение на своей коже застаёт врасплох. Да, Феликс безумно хочет, чтобы Кристофер коснулся его иначе, не по-братски, как это случалось в юношестве. Но мысль о Хёнджине тут же обжигает холодом. Закрыть свои старые гештальты кажется сущей безделицей по сравнению с риском причинить боль лучшему другу уколом ревности.       Пока Кристофер неспешно натягивает чёрную полуперчатку на левую руку, Минхо заканчивает подготовку к сессии, раскладывая на столе извлечённый из сумки личный инвентарь. Та самая золотисто-оранжевая «кошка», с которой когда-то началось их путешествие, ротанги разной толщины, металлические зажимы, пара вибраторов, кляп и расширитель для рта. Арсенал, давно ставший привычным и оттого не вызывающий ничего, кроме сладкого волнения.       Не удостоив их и взглядом, Кристофер делает один отточенный взмах рукой. Этого единственного жеста достаточно, чтобы Хёнджин мгновенно поднялся и замер в центре комнаты. Феликс с лёгким недоумением прищуривается и устремляет вопросительный взгляд к Минхо. Никакой дополнительной команды не следует. Минхо продолжает раскладывать инструменты, демонстративно обделяя его своим вниманием. Помедлив ещё пару секунд, Феликс на всякий случай тоже поднимается и делает шаг вперёд.       Ещё одно движение ладонью, но на этот раз вниз. Хёнджин сразу же опускается на колени, уложив ладони на бёдра с отточенной покорностью. Феликс же застывает в нелепой позе, переминаясь с ноги на ногу. Его брови сдвигаются к переносице, вычерчивая на лбу тонкую складку досады. Почему Минхо не смотрит на него? Почему не направляет? С недоумением выпячивая губы, Феликс чувствует, как его всё сильнее охватывает нарастающая волна обиды и полной растерянности.       — Тебе требуется особое приглашение, Феликс? — Голос Кристофера кажется уже лишённым прежней теплоты. Теперь в его интонации сквозит лишь колкой холодностью. — На колени.       Феликс в последний раз бросает взгляд на спину Минхо, но тот остаётся безучастным. Медленно, едва справляясь с внутренним сопротивлением, он всё же опускается на колени рядом с Хёнджином. Внутри всё разрывается от противоречий. Приказ прозвучал не от его Хозяина, но и ослушаться Феликс не в силах. Что делать дальше? Он, конечно, заметил, как ладони Хёнджина покоятся на бёдрах — видимо, таково желание Кристофера. Но Минхо всегда требует заводить сцепленные кисти за спину. Так чьи правила теперь важнее? За чьим голосом следовать, когда пространство разрывается между двумя такими разными волями?       Не решаясь менять устоявшиеся привычки, Феликс заводит руки за спину и с затаённой завистью бросает взгляд на Хёнджина. Тот неотрывно смотрит в пол, всей позой демонстрируя покорность. Воспитанный. Сам Феликс предпочитает позволять себе немного лёгкой дерзости, чем обычно доводит Минхо до той самой точки, когда терпение начинает клокотать тончайшими пузырьками ярости. Это подогревает их общий азарт и увеличивает градус накаляющейся страсти. Сейчас же всё ощущается другим, но оттого до мурашек возбуждающим. От нарастающей интриги и щекочущей нервы неизвестности член напрягается так сильно, что скрыть эту реакцию тела становится невозможно.       — Вы ведь помните, что сегодня ваша вина общая? — Кристофер приближается со стороны Хёнджина, держа в руке два мерно покачивающихся кожаных ошейника с металлическими кольцами. — И это не единственное, что вам предстоит разделить. Следующее ваше решение должно быть единогласным. Если один выберет плеть, второй примет её без возражений. Это единственный выбор, который вам позволено будет сделать за всю сессию, — орудия наказания.       — Есть ещё одно условие, — подхватывает речь Минхо, появляясь с другой стороны. В его пальцах поблёскивают два расширителя для рта. Один из них, тот, что с красным ремешком, Феликс узнаёт мгновенно — его собственный. — Сегодня ваши доминанты тоже будут общими.       После этих слов Феликс шумно выдыхает. Эта новость его не пугает, а наоборот, подогревает интерес. Только… что будет с Хёнджином? Он вскидывает взгляд на друга и замечает, как по тому пробегает едва сдерживаемая дрожь. Хёнджин издаёт сдавленный всхлип, но не смеет оторвать взгляд от пола, принимая новые правила игры. Однако по его напряжённой спине Феликс ясно читает волнение. Даже мурашки, выступившие на его коже, видны с пугающей отчётливостью. Хёнджин переживает. Но из-за чего? Чужой власти? Чужих прикосновений? Или из-за того, что их дружба не выдержит и сломается, едва переступив невидимую грань?       Заворожённо наблюдая, как Кристофер мягко надавливает на подбородок своего саба, Феликс и сам непроизвольно вытягивает шею.       Хёнджин, не скрывая своего волнения, дышит рвано и часто, приоткрытым ртом судорожно ловит воздух, а пальцами впивается в бёдра до белых отметин. Но стоит ему встретиться взглядом с Кристофером, как дрожь в теле начинает стихать, а дыхание понемногу выравниваться. Эта безмолвная связь поражает своей силой. Как всего за несколько секунд немого диалога можно обратить слепую панику в безоговорочное принятие? Удивительно.       Широкий кожаный ошейник плотно обхватывает изящную, длинную шею с громким финальным щелчком. Хёнджин беззвучно шепчет одними губами: «Спасибо», а глазами, полными благодарности, на мгновение встречается с доминантом, прежде чем снова смиренно опустить их в пол.       Когда Кристофер приближается к нему, Феликс уже нетерпеливо ожидает контакта. Прохладная кожа ошейника касается и его шеи, чтобы плотно обхватить и сомкнуться позади. Прикосновения Кристофера ощущаются иначе. В них та же безраздельная властность, что и у Минхо, и та же забота, но при этом всё обёрнуто в иную энергетику. Если в жёсткости Минхо пылает стихийный, необузданный огонь, то в каждом действии Кристофера читается выверенная до мелочей, сконцентрированная сила.       — Минута на выбор. — Кристофер отступает на шаг. — Подумайте тщательно. Без обсуждений.       Феликс поворачивается к Хёнджину и встречается с волнением в широких карих глазах. Тот явно мечется между вариантами, и Феликс прекрасно понимает его смятение. Судя по их ночным разговорам, выбор Хёнджина в части инструментов для наказания всё ещё крайне скуден: флоггер, стек, недавно добавившийся паддл. Но перчатка на руке Кристофера… Разве это не намёк? Тот же ротанг не требует защиты ладони, а флоггер в данной ситуации выглядит почти что снисхождением.       Сердце Феликса бешено колотится в такт отсчитываемым секундам, пока он пытается прочитать ответ в дрожащих ресницах друга. Спустя несколько напряжённых переглядываний оба голоса звучат почти синхронно:       — Ротанг, — тихо, но чётко выдыхает Хёнджин.       — Плеть, — одновременно с ним произносит Феликс.       И тут же до него доходит понимание. Хёнджин думал не о себе. Он выбирал то, что легче переносит сам Феликс, хотя для него самого ротанг не является предпочтительным вариантом. Щёки Феликса заливает жгучим жаром стыда. Он просчитался, оказался слишком эгоистичным.       — И… стек для Хёнджина, — торопливо, с чувством вины добавляет он и поднимает глаза, полные мольбы, на Кристофера. — Пожалуйста.       Рядом раздаётся тихая усмешка Минхо. Его явно забавляет эта разноголосица в выборе. Инструменты настолько противоречивы… И ни один из них не сулит Хёнджину ничего, кроме испытания. Остаётся лишь одна надежда, что их не заставят выбирать снова, а Хёнджин вновь не пожертвует собой, выбрав плеть в угоду Феликсу.       — Отличный выбор, — с холодной усмешкой произносит Кристофер, вынося вердикт. — Плеть — для Феликса. Стек — для Хёнджина. И… — Он делает драматическую паузу, позволяя напряжению достичь пика. — Ротанг — для обоих. В качестве бонуса.       Облегчённый выдох вырывается из груди Феликса. Его не просто услышали. Для него нарушили свои же правила. Он звучно вздыхает, наблюдая, как Кристофер ловко собирает тёмные волосы своего саба в свободный хвост. Каждое движение сильных рук, увитых отчётливой паутиной вен, отточено и наполнено неприкрытой бережностью. Словно доминант не просто убирает мешающие пряди волос, а ухаживает за своей жертвой.       Второй расширитель Кристофер забирает у Минхо, свободно удерживая кожаный ремешок между пальцами. Лёгкое, но не допускающее возражений потягивание за кольцо ошейника побуждает Хёнджина подняться на ноги и без тени сопротивления последовать за доминантом к столу.       Наблюдая за отходящей парой, Феликс чувствует, как Минхо надавливает ему на лоб, заставляя запрокинуть голову. Откинув затылок назад, он покорно раскрывает рот. Холодный металл расширителя грубо растягивает губы, намертво блокируя не только речь, но и возможность издать что-либо, кроме хриплых стонов. Вожделение пронзает его насквозь, как электрический разряд. Почему-то сейчас, когда в комнате они не одни, а на него свободно могут смотреть ещё две пары глаз, всё ощущается слишком остро.       Вопреки привычной реакции на прикосновения доминанта, от которых сознание обычно отключается довольно быстро, уступая место инстинктам, Феликс не может оторвать взгляд от Хёнджина. Кристофер укладывает своего саба животом поперёк стола. Даже мягкая на вид кожаная столешница заставляет того вздрогнуть, и этот короткий спазм отзывается глубоко внутри Феликса. Хёнджин тихо стонет и беспомощно ёрзает по поверхности стола, когда его ноги раздвигают в стороны и фиксируют металлическими поножами. Короткие цепи, тянущиеся от оков, громко звякают, когда их пристёгивают к полу.       Смазку Кристофер берёт с привычной уверенностью. Он не говорит с Хёнджином, пока его рука скользит между манящими своей мягкостью ягодицами. В ответ на каждое проникновение пальцев раздаются частые стоны, впивающиеся в сознание Феликса. От такого зрелища можно кончить, даже не дожив до середины сессии. Покорный, беззащитный и принимающий Хёнджин — это, пожалуй, самое завораживающее зрелище, что доводилось видеть Феликсу. С ним Хёнджин всегда был только сверху.       Отвлекая от разворачивающейся на столе картины, Минхо подхватывает Феликса под локоть. Поднимает на ноги и уверенным движением направляет к возвышению с цепями. Всего несколько шагов, но каждый из них отдаётся в висках гулкими ударами сердца. С расширителем в таком возбуждённом состоянии дышать через нос становится тяжелее, а частые вздохи через рот уже грозят лёгким головокружением. Всё тело, охваченное истомой, начинает и без зрительного сопровождения отзываться на каждый звук, доносящийся со стола. Хочется. Просто хочется большего. Больше боли. Больше унижения.       Хёнджин. Разум, всё ещё охваченный паникой, отчаянно пытается справиться с нахлынувшей эмоциональной бурей. Будь они с Кристофером наедине, к этому моменту Хёнджин давно бы уже расплавился, сгорая в огне нестерпимого желания. Но не сегодня. Сейчас жажда до Кристофера, до его властных прикосновений, до неизбежного наслаждения ведёт борьбу с непрекращающимся анализом происходящего. Не желая никого подвести, Хёнджин старается не подавать и вида, что расслабиться и отпустить контроль у него не выходит. Он помнит те слова, сказанные ему перед самой первой игрой: «В сессию входят двое. И оба готовыми». А он, вопреки хаосу, бушующему внутри, готов. Он должен быть готов.       Да, тот властный взгляд, которым Кристофер одарил Хёнджина, немного приглушил тревогу, заставив вновь дышать ровнее. Но мысли… Лихорадочный поток мыслей не умолкает в голове, искажая реальность и перекраивая каждое чувство. Творится настоящее безумие, не поддающееся никакой логике. Мягкая столешница внезапно кажется слишком холодной. Оковы на ногах представляются унизительными кандалами. Пальцы Кристофера, подготавливающие его тело, ощущаются абсолютно чужими. Воздух, который Хёнджин ловит рваными глотками, колет лёгкие изнутри тысячами ледяных игл. А звуки, вырывающиеся из его собственной груди, гремят слишком громко и откровенно, будто принадлежат не ему, а кому-то другому, потерявшему всякий стыд.       Сначала Хёнджин просто жмурится, вцепившись пальцами в край привычного стола. Может, если абстрагироваться от внешнего, получится отпустить себя. Он ведь сам жаждал публичной сессии. Мечтал оказаться на виду таким, как сейчас — беззащитным и покорным. Хотел стать зрелищем для десятков пар глаз, отдав полный контроль над своим телом рукам Кристофера. Так отчего же теперь разум восстаёт против инстинктов, а по спине бежит внезапный трепет?       Конечно, дело вовсе не в присутствии Феликса. Видеть свою слабость отражённой во взгляде «давно больше чем друга» волнительно приятно. Хёнджин это понял, взглянув лишь раз в его глаза. Сейчас его страшит совсем другое — присутствие в игровой ещё одного доминанта. Нахождение в игровой не просто статичного наблюдателя, а мужчины, который имеет полное право прикасаться. Сможет ли его тело, выдрессированное и читающее каждый намёк Кристофера, откликнуться на чужую руку? Сумеет ли прикосновение другого, пусть и официально дозволенное, удовлетворить все те желания, что в нём взрастили? Аура Минхо манит. Она тяжёлая и сладкая, как пьянящий дурман. Но именно она пугает своей безжалостностью. Гроза, таящаяся во взгляде Минхо, заставляет кровь стынуть в жилах и одновременно бешено пульсировать в висках, а внизу живота растекаться постыдной волной желания.       Отчаянно пытаясь уцепиться за знакомые ощущения, Хёнджин уходит вглубь себя. Начинает прислушиваться к ощущениям, чтобы хоть как-то настроиться на нужный лад. Именно в этот момент пальцы Кристофера находят ту заветную точку удовольствия, отчего всё тело вздрагивает, предательски откликаясь на касания. Громкий стон вырывается из груди, а глаза широко распахиваются от неожиданности, сталкиваясь со взглядом Феликса. В этом встречном взоре нет ни капли осуждения или жалости. Лишь тёмное, зеркальное отражение своих же потаённых и столь желанных фантазий.       Лицо Феликса, залитое румянцем и украшенное мелкой россыпью веснушек, завораживает. Его чуть растрепавшиеся волосы обрамляют щёки, глаза горят лихорадочным блеском, а губы, слегка припухшие из-за расширителя, кажутся воплощением порока. Сам Феликс стоит на коленях на подиуме, на том самом месте, что Хёнджин считает своей любимой территорией. И пока Минхо приподнимает его руки, пристёгивая наручи к цепям, стройное тело Феликса выгибается так соблазнительно, что новый стон вырывается из груди сам собой.       Феликс — прирождённый соблазнитель. Он владеет даром доводить до исступления любого, кто оказывается в зоне его досягаемости. Но в таком положении — обездвиженный, лишённый возможности защититься, с расширителем, растягивающим губы, и цепями, удерживающими его тонкие запястья, — он выглядит поистине греховно. Таким, чья власть над желанием сокрушает любую волю. Кажется, будто это не Минхо управляет им, а сам Феликс направляет доминанта, заставляя играть по своим правилам. Окажись он сейчас на сцене перед сотней зрителей, едва ли в зале остался бы хоть один, чьё дыхание не сбилось бы в унисон с его стонами.       Сила. В Феликсе пульсирует несгибаемая сила, что в очередной раз наводит Хёнджина на мысль. В Теме само понятие «сломать» лишено своего губительного смысла. Опытный доминант не калечит психику, не ломает личность. Он не требует отречься от своего «я» за пределами игровой. Здесь «сломать» — значит убедить добровольно оставить свою мощь у порога, сохранив внутренний стержень для внешнего мира. Это высшее искусство — взять сформировавшуюся личность и на время превратить её в податливую клетку, не отнимая ни крупицы её сути.       Прозрачные капли слюны стекают по подбородку Феликса. Белоснежная кромка зубов, обнажённая раскрытыми губами, ослепительно сверкает в свете ламп. Хёнджин, повинуясь мимолётному импульсу, резко подаётся вперёд. Вжимается пульсирующим от возбуждения членом в столешницу, тщетно пытаясь унять зудящее напряжение. И лишь затем, сквозь туман нарастающего удовольствия, до него доходят два осознания. Во-первых, кажется, он наконец отпустил контроль, и для этого ему потребовалось не убегать от реальности, а полностью принять её. Во-вторых… Глухой стон вырывается из его горла, когда Кристофер тяжёлой ладонью давит на поясницу, заставляя прогнуться глубже, а пальцы внутри с новой силой находят свою заветную цель.       Во-вторых, Хёнджин ослушался. Самовольно изменил позу, будто пытался уклониться от контакта и оспорить волю доминанта. Сделал то, чего Кристофер не терпит во время сессий.       Что ж… Похоже, вечер и вправду обещает быть долгим. И по-настоящему трудным.       Когда пальцы покидают его тело, оставляя ощущение пустоты и лёгкого жжения, Хёнджин беспомощно ёрзает по столу. В горле рождается жалобный звук протеста, но одиночество длится совсем недолго. Через мгновение на поясницу ложится что-то твёрдое и холодное. Подсознание уже шепчет отголоски понимания, но сам Хёнджин пока не решается облечь его в чёткую форму. Намеренно цепляется за тень неизвестности, как за спасительную соломинку. Однако взгляд Феликса, прикованный к нему и улавливающий каждую малейшую деталь, тут же вспыхивает виноватой искрой возбуждения, а его грудь вздымается в прерывистом вздохе.       Дальше всё происходит стремительно быстро, обрушиваясь только чередой манипуляций. Или, возможно, время для Хёнджина потеряло линейность, а разум начал фиксировать лишь ключевые моменты. Его руки, согнутые в локтях и прижатые под грудью, Кристофер оставляет свободными, но к массивному кольцу ошейника пристёгивает карабин цепи, другой конец которой закреплён у основания стола. Вокруг талии плотно обвивается джутовая верёвка, классическая, шершавая, от прикосновения которой кожу слегка покалывает. Такая же верёвка петлёй охватывает основание хвоста, пропускается под тугими витками на талии и резко натягивается, заставляя спину выгнуться дугой. Пока ещё терпимо и удобно, но Хёнджин уже знает, что это лишь временная передышка. Рано или поздно мышцы устанут от постоянного статичного напряжения, и каждая секунда будет стоить немалых усилий. Он инстинктивно приподнимается на руках, пытаясь снизить нагрузку на прогибающуюся поясницу, но короткая цепь ошейника тут же напоминает о себе, не позволяя выпрямиться полностью.       Следом по ягодицам скользит что-то гладкое. Тот самый предмет, что недавно лежал на спине, теперь находится в ладони доминанта. Без предупреждения закруглённый конец упирается в расслабленное мышечное кольцо, и Хёнджин мгновенно понимает, что это. Бондажный крюк. Безопасная игрушка в умелых руках и инструмент контроля, если саб готов к абсолютной покорности. Крупный металлический шарик с лёгкостью входит в подготовленный вход, вырывая из груди сладкий стон. Это… приятно. Одна лишь мысль, что тело теперь заполнено, пусть и не тем, чего по-настоящему желает, дарит сжигающий изнутри восторг.       Крюк фиксируется тем же джутом, который протянут вдоль всего позвоночника, и намертво закрепляется тугим узлом на поясничных петлях. Расслабиться в такой позе невозможно по определению. Хёнджин инстинктивно приподнимается на носки, пытаясь смягчить давящее присутствие шарика внутри, которое от жёсткого натяжения верёвки уже начинает граничить с лёгкой болезненностью.       Расширитель для рта, как финальный штрих, парой отточенных движений раздвигает губы Хёнджина. Ремешок с тихим щелчком застёгивается на затылке, прижимая джут, тянущийся от хвоста, к голове. Эти последние пара сантиметров натяжения становятся завершающей каплей, что превращает вынужденную позу в изощрённую пытку. Где-то в глубине души теплится надежда, что доминант не оставит его надолго в этом хрупком равновесии между болью и наслаждением, а сама порка не затянется, ведь теперь малейшая попытка пошевелиться отзывается во всём теле унизительным дискомфортом.       Кристофер медленно обходит стол, осматривая свою работу. Подняв взгляд на остановившегося перед ним доминанта, Хёнджин замечает лёгкое одобрение в его глазах. Тепло от едва заметной улыбки на беспристрастном лице растекается по телу. Кристофер поднимает руку, большим пальцем медленно скользит по щеке Хёнджина, отчего внутренние барьеры отступают, позволяя полностью вверить себя этой надёжной силе. Хёнджину предстоит выдержать, возможно, самое суровое испытание за всю их совместную практику. Но теперь это знание не пугает, а наполняет странным восторгом. Он готов. Готов принять всё — боль, слёзы, унижение, — потому что в его помутневшем сознании теперь пульсирует лишь одно. Жажда наслаждения.       Отступив на несколько шагов, Кристофер смыкает пальцы на рукояти одного из инструментов. Хёнджин инстинктивно вздрагивает, стараясь не смотреть в его сторону и вбирая в лёгкие побольше воздуха. Он готовится. Всем существом подготавливает себя к первому удару, игнорируя свои же страхи. Недолго поразмыслив, доминант берёт с полки узкую алую ленту, возвращается к Хёнджину и без лишних слов вкладывает её в его руку. Эта лента в игровой равносильна стоп-слову. Простой, но понятный им обоим знак, словно белый флаг, который можно выпустить, если что-то пойдёт не по плану. Хёнджин сжимает красный клочок в ладони и на миг задумывается, что скидывать ленту на пол он не намерен ни при каких обстоятельствах.       Но в следующие секунды разум, уже смирившийся с предначертанной болью, отказывается верить увиденному.       В руке доминанта лежит не обещанный стек и даже не ротанг. Это плеть — яркая, ядовито-оранжевая, с золотыми вставками, сверкающими под светом, словно змеиная чешуя. Чужая. Хёнджин никогда не видел её среди инструментов Кристофера. И по тому, как доминант пробует её на вес, перекладывая из ладони в ладонь, становится ясно, что он держит её впервые. Но почему? Недоумение смешивается с интересом, заставляя сердце биться чаще. Ему не обещали плети.       Всё проясняется через мгновение. Оставив Хёнджина одного, Кристофер разворачивается и направляется к цепям. Остановившись за спиной Феликса, он на мгновение впивается пальцами в его светлые волосы, заставляя того шумно выдохнуть. Минхо, в свою очередь, властно надавливает на подбородок Феликса, вынуждая разорвать контакт с Хёнджином и поднять взгляд на себя, полностью переключая внимание.       Остаётся лишь одно — наблюдать. Впитывать каждую деталь этого спектакля. Хёнджин заворожённо смотрит, как его доминант плавно поднимает оранжевую плеть. Как её хвосты на мгновение замирают в воздухе, прежде чем со свистом обрушиться на кожу Феликса. Он видит, как боль пронзает тело друга электрическим разрядом, как на прежде нетронутой коже проступают первые алые полосы, как из-за расширителя вырывается не крик, а глубокий, гортанный стон, полный больше наслаждения, чем боли.       Внутри всё закипает и сворачивается в болезненный узел. Ревность? Нет. Это нечто более многогранное — глубокая, едкая смесь острого возбуждения, неутолимого голода и гнетущего ощущения, будто его лишили чего-то очень важного, что по праву должно принадлежать только ему. Хёнджин тихо скулит, его собственное тело изнывает от нарастающего напряжения. Ломота в зафиксированных мышцах с каждой секундой ощущается всё отчётливее, а волны желания от каждого нового удара, наносимого Кристофером вовсе не ему, становятся всё ярче и нестерпимее.       Звуки, издаваемые Феликсом, наполняют игровую, многократно отражаясь от стен. Уже к третьему удару его тело перестаёт вздрагивать, замирая в состоянии абсолютной покорности. Его взгляд прикован к Минхо, и в нём искрит не слабость, а полное принятие. Спина всё сильнее покрывается алыми всполохами, но мышцы под ними остаются расслабленными и податливыми, будто боль не разрушает, а трансформируется в нечто иное, желанное и необходимое.       Коротко переглянувшись с Кристофером, Минхо усмехается одному ему понятной мысли. Он больше не медлит и приспускает резинку белых спортивных брюк. На короткое мгновение взору открывается его напряжённый член, прежде чем скрыться между растянутыми губами Феликса. К ритмичным хлопкам плети и приглушённым стонам теперь добавляются влажные звуки, рождаемые обильной слюной и почти безвоздушным пространством. Минхо, вцепившись в светлые волосы Феликса, задаёт свой темп — быстрый и безжалостный, лишённый даже намёка на нежность. Лишь изредка он позволяет Феликсу сделать короткий глоток воздуха, полностью извлекая себя, или же замирает глубоко в его глотке, наслаждаясь мелкими спазмами, когда тот начинает давиться.       Когда удары плети смещаются ниже, обжигая нетронутые ягодицы Феликса, светлые участки кожи вспыхивают алым румянцем. Хёнджин, прикованный к зрелищу, издаёт протяжный стон, ощущая, как по его собственной спине разбегаются мурашки, а вожделение, тлеющее внизу живота, достигает своего пика. Феликс же на его глазах инстинктивно выгибается, подставляя себя под следующие удары. Похоже, ягодицы — его самая отзывчивая точка. Всё его тело сотрясает дрожь, а с твёрдого члена обильно стекают прозрачные капли предэякулята. Пальцы на ногах судорожно поджимаются, когда хвосты плети касаются сводов ступней, но ни единого протеста не следует. В его глазах, залитых слезами, читается чистая смесь экстаза и безраздельной преданности.       Всё тело ноет от измождения, превратившись в единый пульсирующий нерв. Икры горят огнём от вынужденного напряжения, в пояснице тянет тупая, навязчивая боль, но расслабиться сейчас невозможно. Хёнджина мелко трясёт, его ладони, скользкие от пота, впиваются в мягкий край столешницы, а возбуждение пронизывает каждую клетку, будто тысячи разрядов тока бегут по оголённым нервам.       Сквозь пелену напряжения он замечает, как Кристофер, не сбивая чёткого ритма работы плетью, украдкой бросает на него оценивающие взгляды. Доминант умудряется контролировать двоих одновременно — и Феликса, полностью поглощённого своим положением, и Хёнджина, застывшего в мучительном ожидании, где каждая секунда растягивается в вечность.       В ушах стоит оглушительный стук собственного сердца, смешанный с отчётливыми хлопками плети о кожу. Член пульсирует, требуя разрядки. Разве мог Хёнджин когда-либо предположить, что окажется способным так отчаянно жаждать оргазма без единого прикосновения? Подсознание, затопленное адреналином и сильнейшим возбуждением, взывает о пощаде, чтобы тело сжалилось и наконец подарило хотя бы крошечное облегчение.       Когда Минхо с победным стоном замирает в самой глубине глотки Феликса, Хёнджин уже не в силах сдерживать сдавленные рыдания. Его тело, доведённое до предела, сотрясают судороги, бегущие по напряжённым мышцам. Он хочет рухнуть, распластаться, умолять о пощаде, но безжалостные джутовые верёвки крепко удерживают его в выверенной позе, не оставляя ни миллиметра для проявления слабости.       С глубоко удовлетворённым видом Минхо проводит пальцами по лицу Феликса. Размазывает своё семя, смешанное со слюной, по его щекам и подбородку, словно закрепляет свои владения. Кристофер же отходит на шаг и отбрасывает плеть в сторону. Словно по команде, Феликс мгновенно обмякает на цепях. Его колени подкашиваются, и он повисает на наручниках, всем телом выражая полное истощение.       Оказавшись перед столом вплотную, Кристофер вырывает Хёнджина из оцепенения, сметая остаточные образы происходящего. Пришло его время. Во взгляде доминанта, тяжёлом и бездонном, как ночное небо, искрится знакомая тьма. Та самая, в омут которой Хёнджин готов бросаться снова и снова.       Губы саднит от долгого напряжения, они распухли и онемели. Слюна бесконтрольно стекает по его дрожащему подбородку и капает на кожаную столешницу. По щекам, смешиваясь с потом, скользят слёзы, но ему теперь уже всё равно. Хёнджин, как преданный пёс, заворожённо смотрит снизу вверх и видит в зрачках доминанта отражение всего, что сейчас выжигает его изнутри: собственную сломленность, животную жажду и благоговейный трепет. Именно таким, доведённым до предела, Кристофер и хочет его видеть. Именно в этом состоянии полного разрушения он сейчас больше всего нужен.       Большой палец медленно скользит по распухшим губам. Касается кончика языка, слегка задевает шарик пирсинга. Играясь с украшением, Кристофер цепляет его кончиком ногтя, чуть потягивая в разные стороны, на что Хёнджин издаёт сдавленный всхлип и прикрывает глаза. Чувство лёгкой опасности от полного контроля и беззащитности тягучей лавой заполняет естество, заставляя желать большего.       Кристофер тихо усмехается от такой податливости. Высвободив свой член, он плавно вводит его в расслабленное горло с удовлетворённым стоном. Тело Хёнджина, измученное статичным напряжением, мгновенно забывает об усталости, отзываясь на подобную власть над ним, а глаза сами закатываются под веки.       Всего несколько ритмичных и властных толчков. Несколько вечных секунд, когда член замирает в самой глубине рта. Только потом Хёнджин чувствует, как верёвка, давившая на затылок, обрезается. Облегчённый стон вырывается из его груди, и уставшая до дрожи шея наконец-то расслабляется, позволяя принять доминанта ещё глубже, до самой глотки. Нос упирается в пах, горло сжимается непроизвольным судорожным спазмом. Но Кристофер не мучает его. С присущей ему нежностью он перехватывает основание хвоста и мягко оттягивает Хёнджина от себя, прежде чем уложить его голову на прохладную, влажную от слёз и слюны поверхность стола.       Плаксиво скуля, Хёнджин с трудом борется с гнетущим чувством опустошённости, рождённым из смеси накопившейся усталости и неутолённого желания. Ему хочется принять доминанта целиком. Раствориться в нём, чтобы не осталось ничего, кроме тотального блаженства. Одним движением Кристофер перерезает верёвку на пояснице и так же легко извлекает шарик крюка. Мышцы ануса протестующе сжимаются, не желая лишаться единственного источника наполнения. Всё тело, уставшее, изнурённое долгим напряжением и тактильным голодом, тяжело и безвольно обрушивается на стол. «Мало», — навязчиво и отчаянно стучит в висках. Всего было слишком мало.       — Спасибо, Господин, — хрипло выдыхает Хёнджин, когда расширитель наконец покидает его рот, оставляя после себя лишь онемение и горький привкус металла.       Кристофер ещё несколько мгновений гладит его по волосам, и Хёнджин ластится к каждому прикосновению. Пока доминант убирает с его тела остатки джутовых верёвок, он урывками наблюдает за Феликсом. Тот безотрывно смотрит на Минхо, который фиксирует его руки спереди мягкими кожаными ремнями. Спина Феликса всё ещё пылает алым, но его, кажется, это вовсе не заботит. Даже случайные касания к обожжённым участкам кожи не вызывают в нём ни малейшей реакции, хотя у самого Хёнджина при виде этого фантомно отдаётся острая боль.       Не позволяя долго наблюдать, Кристофер ловко переворачивает Хёнджина на спину и укладывает так же поперёк стола. Только теперь голова остаётся без опоры, а его руки доминант заводит за спину и вниз и приковывает запястья наручниками к нижним перекладинам конструкции. Даже при грамотном развороте суставов в плечах сразу же ощущается давление, а по предплечьям до кистей растекается дискомфортное онемение. С ногами происходит то же самое: бёдра разводятся чуть в стороны, а щиколотки фиксируются такими же кожаными ремнями. От наручей и поножей тянутся короткие звенья цепи, громко звенящие при малейшей попытке пошевелиться.       Происходит то, чего Хёнджин никак не мог предвидеть. Едва Кристофер, закончив подготовку, отступает, перед ним возникает Минхо. Его губы растянуты в хищной, кошачьей улыбке, а в тёмных глазах пляшут опасные искры. Ледяная дрожь пробегает по спине Хёнджина, сковывая дыхание. Неужели его будет наказывать не Кристофер?       — Поиграем, Хёнджин? — Голос Минхо струится сладко, но где-то на периферии слышится стальной оттенок.       Чужие ладони скользят по бокам, плавно огибая линию рёбер, и Хёнджин невольно вздрагивает, ощущая, как кожа загорается сотнями крошечных искр. Ему не оставили времени для анализа и принятия своей участи. Заставили сразу чувствовать. Прикосновения Минхо кажутся совсем иными. Даже исходящее от них тепло ощущается обманчивым, ведь в каждом движении читается строгая холодность.       Пальцы Минхо находят соски и несильно сжимают их, слегка покручивая. Резкая вспышка удовольствия пронзает всё тело, заставляя кожу покрыться мурашками, а внизу живота приятно потягивает. Хёнджин слышит свой собственный вздох и следующий за ним отчаянный стон. Тело заходится мелкой дрожью, наполняясь теплом и сладким предвкушением.       — Прекрасный у тебя мальчик, Крис, — довольно усмехается Минхо, продолжая играться с сосками. — И как ты держишься? Такого только драть на любой поверхности.       — С трудом, — слышится со стороны низкий и тяжёлый голос Кристофера, когда Минхо до боли сжимает соски, с силой оттягивает и отпускает их.       Из горла вырывается мучительный стон, срывая последние преграды. Оказывается, подчиняться другому на глазах у своего доминанта — это особая, опьяняющая сладость. Хёнджин знает, что Кристофер наблюдает. Чувствует его оценивающий взгляд на себе. Даже сейчас, когда телом Хёнджина управляют чужие руки, Кристофер остаётся здесь, незримо присутствуя в каждом касании. Одна лишь эта мысль заставляет сердце биться в бешеном ритме, смешивая жгучий стыд с головокружительным восторгом.       Сознание начинает расплываться. Зрение теряет чёткие очертания уже через несколько минут размеренных действий. Металлические зажимы, ловко закреплённые на сосках, жгут чувствительную плоть огнём, но это жжение лишь подстёгивает, заставляя тело податливо выгибаться. Лёгкие, почти ласковые касания ротанга по внутренней поверхности бёдер граничат с щекоткой, отчего мышцы непроизвольно вздрагивают.       Первый полноценный удар кусает, но боль мгновенно тает, превращаясь в горячую волну удовольствия, что разливается по венам жидким огнём. Нежная кожа горит под шлепками, но член лишь сильнее пульсирует, требуя большего. Без внимания не остаётся ни единый доступный участок тела. Гортанный вскрик вырывается из горла Хёнджина, когда тонкий прут с сухим щелчком попадает прямо по зажатому соску. Острая вспышка вышибает разум напрочь, все границы стираются, а реальность сужается до тактильных ощущений, ударов и нарастающего экстаза. Он перестаёт быть собой, перестаёт чувствовать боль. Превращается просто в тело, в обезличенный звук. В послушную игрушку в умелых руках, потерявшую всё, кроме жажды подчиняться.       Феликс. Есть что-то греховное в том, как Кристофер держит его подбородок обеими руками. Феликс ощущает себя странно: кожа полуперчатки приятно холодит линию его челюсти, и от этого по всему телу разливается животное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Он не отрывает взгляда от Минхо, но все его мысли сведены к одной-единственной цели: не сорваться. Не издать позорный, предательский скулёж от прикосновений того, у чьих ног он сейчас сидит.       Едва заметно ёрзая на месте, Феликс дышит часто и загнанно, но горячий, хриплый шёпот обжигает его ухо, заставляя всё тело содрогнуться в едином спазме:       — Нравится, братик?       В грудь врывается шумный, прерывистый вдох. Вторая ладонь Кристофера отпускает лицо, плавно скользит вниз и сразу же сжимает шею, но не перекрывает дыхание полностью. Лёгкая нехватка кислорода даёт о себе знать почти сразу, но Феликс инстинктивно переходит на короткие, экономные вдохи. Он научился этому за долгие месяцы практик: при асфиксии нужно расслабиться и сократить дыхание до необходимого минимума.       Указательный палец руки, всё ещё сжимающей его подбородок, касается губ и уверенно проникает вглубь рта. За ним следует и средний, сразу до горла. Глаза Феликса непроизвольно закатываются, и веки смыкаются, погружая его в сладкую, уютную тьму. Он инстинктивно обхватывает пальцы губами, втягивает щёки и начинает ритмично посасывать, полностью отдаваясь захлёстывающему ощущению подчинения. Но хватка на шее неожиданно усиливается, резким напором возвращая его к реальности.       — Кто разрешал закрывать глаза? — низкий рык Кристофера врезается прямо в ухо. — Смотри. Смотри, как наш Джинни подчиняется твоему доминанту.       Послушно распахнув глаза, Феликс цепляется взглядом за разворачивающуюся перед ним сцену.       Тело Хёнджина, прикованное к конструкции стола, от груди до бёдер покрыто частыми алыми полосами, постепенно темнеющими, и мечется в сладкой агонии от каждого прикосновения. Минхо сжимает его соски, всё ещё воспалённые и невыносимо чувствительные после зажимов. Прерывистый выдох Хёнджина обрывается глубоким стоном и проносится по оголённым нервам Феликса новой волной возбуждения. Он чувствует, как его собственное тело откликается синхронно. Мурашки щекотливо разбегаются по коже, а внизу живота приятно и сладостно тянет, заставляя прозрачную смазку обильно стекать по напряжённому члену.       Минхо равнодушно берёт в руку стек и проходится лёгкими шлепками по самым чувствительным участкам распластанного перед ним тела. Хёнджин извивается на столе, всхлипывает от каждого нового удара. Кожа покрывается всё более яркими следами, наверняка саднящими от жжения. Расслабив шею, Хёнджин запрокидывает голову и приоткрывает губы в немом приглашении. Позволяет крупному члену скользнуть внутрь сразу до основания, до вырывающегося из груди захлёбывающегося звука. Несколько плавных, но уверенных движений, и Хёнджин снова стонет, уже почти без воздуха, на грани потери сознания.       Феликс знает, что Минхо — превосходный учитель горлового. Он не просто доминирует. Он берёт своё. Присваивает и властвует, но никогда не переходит границ. Даже сейчас, вооружённый стеком, искусно орудующий кожаной лопаткой, Минхо не оставляет Хёнджина без кислорода надолго. Разрешает сделать несколько коротких вдохов перед тем, как вновь начать безжалостное движение, проникая глубоко в горло. Феликс с трудом сдерживает волнение, видя Хёнджина в том состоянии, которое слишком любит сам. Брать глубоко в горло и переносить даже лёгкую порку не так-то просто, но оттого не менее волнительно. Вот бы посмотреть на себя в такие же моменты…       Когда Минхо ненадолго останавливается, на шее Хёнджина явственно проступает округлость, как след того, насколько глубоко внутри находится член. Заворожённо наблюдая за этой картиной, кончиками пальцев одной руки Минхо мягко надавливает на выпирающий контур и поглаживает натянутую кожу. Держа стек в другой, он слегка похлопывает по напряжённому члену Хёнджина, отчего тот непроизвольно вздрагивает и едва заметно покачивает головой — простой намёк, что дальше будет уже за гранью возможностей. И Минхо читает его без слов. Потому что мастер не только владеет инструментом, но и чувствует его.       Выйдя изо рта полностью, Минхо с силой сжимает волосы Хёнджина ладонью и приподнимает его голову так, чтобы тот смотрел на него. С хищной улыбкой-полуоскалом он переходит на более уверенные шлепки по возбуждённому органу, заставляя саба под собой сладко скулить. От этого зрелища по телу Феликса проносится очередная волна вожделения. Он бесконтрольно покачивается, не в состоянии усидеть на месте, даже когда хватка на шее становится практически невыносимой.       — Тоже хочешь поиграть с нашим Джинни? — с низким рыком прорывается в сознание голос Кристофера.       От одной этой мысли сердце Феликса заходится в таком бешеном ритме, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Каждый стон, рождающийся в эти секунды, отзывается в теле жгучим эхом. Феликс видит, как трепещут ресницы Хёнджина, как дрожат его губы в немом крике, как под полупрозрачной кожей на шее пульсирует кровь. Замечает, как вздрагивает каждый мускул, а пальцы ног поджимаются от новых ударов. Желание прикоснуться к этой хрупкой податливости становится настоящей физической болью, отчего ладони сжимаются в кулаки. Предложение стать частью этого действа буквально сводит с ума.       Феликс не хочет просто смотреть.       Он желает дотронуться до Хёнджина. Почувствовать тепло его кожи, покрытой лёгкой испариной. Феликс просто желает быть рядом. Шептать ему на ухо слова одобрения, стать для него якорем, за который Хёнджин сможет цепляться, проваливаясь в бездну блаженства. Хочет разделить с ним каждую боль и каждое удовольствие. Быть тем, кто сможет дать передышку и тут же подтолкнёт за новую грань реальности.       Одним рывком Кристофер поднимает Феликса на ноги. Властный толчок в спину направляет его вперёд, ближе туда, где пространство пахнет кожей, потом и влажным ароматом желания. В голове пульсируют лишь обрывки мыслей.       Дотронуться. Феликсу нужно хотя бы дотронуться. Сделать хоть что-нибудь, чтобы Хёнджин почувствовал, что это именно он.