Глассгарфец без шарфа

      Лололошка был несносным ребенком, постоянно пытающимся привлечь внимание всеми способами, которые были известны маленькому мозгу. Разумееся, не в присутствии собственного отца, ведь тогда шумное поведение чревато крайне неприятными последствиями. Лэлэлэйра мальчишка пытался привлечь иначе: несмелой детской заботой, внезапными открытиями известной ему информации, робкими попытками разговора. Чаще всего это успехом не венчалось, однако сегодня у шатена все получится, он в этом был уверен. Как минимум потому, что ему не запрещали приходить в лабораторию, как это сделали его новому знакомому.       Эграссель всю неделю, что уже тут живешь, постоянно находил способ добраться до Лололошки, аккуратно заводил беседу, старался вызнать о его инженерных способностях. И шатен бы с радостью все показал, но он все еще опасался остроухого ровесника. Какие цели он преследовал? Может, он и вовсе хотел навредить? Не было доверия, а вместе с этим не было и раскрытия души.       Напевая милую песенку, он стоял на небольшой табуретке и заваривал чай. Он взял свой любимый декоративный чайник, белый, расписанный синими и черными цветами, из того же сервиза взял две чашки. Вскипятил воду, заварил чай из кипрея, на тарелку выложил четыре эклера, поставил посуду на поднос, положил салфетки. Он смахнул воображаемый пот, с улыбкой глядя на свои труды. Он любил быть одному, в эти моменты у него нет причин бояться совершить ошибку, сделать не то выражение лица или жест. И сейчас в его черных глазах горит предвкушение. Его отцу и господину Тадма-что-то-там обязательно это понравится, и они его похвалят!       Лололошка взял поднос с угощениями, слез с табуретки и пошел, напевая всю ту же песенку. Он внимательно следил за сервизом, чтобы волею соколов с его кропотливой работой ничего не случилось. Ведь именно сейчас он покажет, какой молодец, распустит павлиний хвост, может, даже получит грубые поглаживания по буйной головушке! Может, отец даже почешет его ушные хрящики! Шатену всегда нравились прикосновения к ушам. По какой-то причине, те очень чувствительны. Хотя, нет, возможно, причина как раз-таки и очевидна.       По пути он встретил Эграсселя. Лололошка остановился, смотря чуть вниз, на своего десятилетнего ровесника, чуть вжав голову в плечи, чтобы казаться меньше. Вот ведь уродство, он выше эльфа... Эльфы же такие высокомерные и нетерпящие конкурентов среди себе неподобных... Этот ушастый юнец же не будет шутить про рост? Ну, пожалуйста?       — Лололошка? Доброе утро. Как Вы? — блондин улыбнулся мягенько-мягенько, будучи более дружелюбным, чем вчера. Это напрягало.       — Э-э... Неплохо... А-а... А Вы? — пискнул Лололошка. Вот стервятник, что за жалкий лепет? Это заставило его стыдливо отвести глаза.       — Я довольно хорошо спал. А куда Вы несете этот поднос?       — Отцу... И моему.. и Вашему. О-... отцам. В целом.       — Так запрещено же к ним идти? — Эграссель искренне удивляется, забавно дернув длинными острыми ушами.       — М-...Мне никто не запрещал...       Эграссель удивленно поморгал, нахмурится, чуть отведя взгляд в сторону, потом приподнял бровь, несмело вернул взгляд на Лололошку, прищурился... О вороны, как же интересно наблюдать за мимическими изменениями мальчишки-блондина. Зеленоглазый приподнял брови и, наконец, продолжил разговор:       — Экий Вы словоблуд...       — Что, простите?       — Ничего-ничего... Вы любите эклеры? — Эграссель перевел изучающий взгляд на поднос.       — Н-... не то, чтобы люблю... Отец любит. Только он их ест не с чаем, а с глинтвейном, но его варить я пока что... — Лололошка замолчал. Вот и на кой он это ляпнул? Как будто Эграсселю интересно, под какой напиток Лэлэлэйр ест эклеры.       — Понятно... — протянул эльф, его уши приподнялись в интересе. — Ладно, тогда не буду Вас более задерживать!       Лололошка и Эграссель неловко прощально кивнули друг-другу, и первый пустился чуть ли не трусцой вперед, чтобы уйти из поля зрения блондина. Тридцать шагов вперед по коридору, направо, сорок пять шагов прямо, налево, три шага, направо, десять шагов, налево, и вот, наконец, заветная лестница вниз, в отцовскую лабораторию. Он спускается, стучится в одну из двух металлических дверей в доме ногой, ожидая, когда же ему откроет либо отец, либо господин Тадма-что-то-там.       Но не тут-то было. Дверь в раздевалку перед лабораторией открыла молоденькая служанка, имени которой мальчишка так и не запомнил. Та с недовольным видом критически осмотрела сына своего господина с ног до головы, а потом чуть не захлопнула дверь, но Лололошка успел поставить ногу между дверью и косяком, испытав при этом жгучую боль. Силы у этой девушки хоть отбавляй.       — Пошел отсюда, грязнокровый! Тебе тут не рады! — рявкнула она. Сколько уже раз Лололошка слышал это слово в свою сторону? Хоть бы что новое придумали.       — Шашашани, пожалуйста... — с усилием вспомнив ее имя, начал было Лололошка, но был перебит.       — Тугодум! Нельзя сюда! Господа заняты!       — Я просто поднос поставлю и уйду!       — Поднос? — она замечает ношу мальчишки, и в ее глазах загорается сомнительный блеск. О нет... — А ну, отдай! Как раз выслужусь! Хоть в чем-то ты годишься!       Молодая девица, хоть и не намного, была старше, а потому и сильнее. Она схватила поднос, и у Лололошки все похолодело внутри, а краски сошли с лица. Шатен впился пальцами в столь важный для себя предмет, вцепился в возможность получить хоть немного отцовской благосклонности, которую сейчас эта стервятниковая дама жаждет отнять. Страх овладел шатеном, и адреналин сыграл свое: он дернул на себя поднос резко и сильно. Раздался визг. На крик прибежали Лэлэлэйр и Тадмавриэль. Человек очень не хотел, чтобы эльф застал такую картину, тем не менее.       Девушка сидела на коленях, испуганно глядя на лужу, от которой шел пар. Поднос был перевернут, крем и шоколадная глазурь испачкали пол. Мальчишка же был наполовину мокрым, чайник лежал прямо рядом с ним. Он, как ошпаренный, поднялся на трясущиеся ноги. Лололошка перепугался, а еще ему очень больно. Горячий чай попал на его кожу; чайник не позволял жидкости остыть. Все ведь было приготовлено так тщательно, по высшему разряду, он так старался! Черные глаза с гневом и накатывающими слезами поднялись на слугу, на эту поганую...       — Что здесь произошло?! — командным тоном спросил хозяин дома.       — Я...       — Господин! — Шашашани бросилась в слезы, встала как можно ближе к Лэлэлэйру, перебив мальчишку. — Я несла поднос с чаем и эклерами, но господин Лололошка, он...       — Погоди! Отец, она все врет! — Лололошка перебил служанку, надеясь хоть как-то обелить свое имя. — Отец, прошу, послу-...       — Молчать! — приказал Лэлэлэйр, пронзая сына серыми глазами, и черноглазый мигом притих, вжал голову в дрожащие от боли, обиды и страха плечи.              Нет, нет, нет, все должно было быть не так! Он должен был принести поднос с угощениями и чаем, на него бы поругались за то, что вошел без разрешения, но после укуса сладости бы смягчили свой норов и, возможно, даже бы погладили по голове! Его план был надежен, как дворфийские часы, так почему же все идет по одному месту? Почему он ощущает жгучую боль? Почему серые глаза отца выражают разочарование и некую долю презрения, а его губы, обрамленные щетиной, искривлены неким отвращением. Все должно было быть по-другому, по-другому, по-другому!       — О-... отец... — голос Лололошки вновь стал надломленным и тихим.       — Ты меня не понял? Если помешал работе слуг, то признай ошибку и извинись. А если бы она обожглась?!       Почему... Почему отец защищает ее? Разве он не видит, что на Лололошку попала вода? Разве он не видит, что он, вероятнее всего, обжегся? Мальчик вытер лицо от слез. Его глаза, все еще полные надежды, вновь поднялись на Лэлэлэйра, а голос, заикаясь, выдал:       — Н...но я обжегся...       — И поделом. Не уподобляйся своей матери и не строй из себя жертву, — отрезал Лэлэлэйр, разворачиваясь спиной, уводя Тадмавриэля и Шашашани. — В наказание прибери весь этот беспорядок.       Дверь захлопнулась. Лололошка остался один. Даже плакать не хотелось. Боль в теле померкла по сравнению с оставшейся пустотой. А на что он, собственно говоря, рассчитывал? В этом доме ему никогда и никто не верил. Сколько раз он клялся больше не пытаться получить их благосклонность, сколько раз он нарушал данное себе обещание? А что Лололошке еще делать? Отец был единственным родным ему человеком, мать он знал лишь с сухих фактов, которые удалось вычленить из криков хозяина дома, а вживую не видел никогда. Домочадцам лишь совесть не позволяет выставить его за дверь. Ну, им осталось ждать недолго...       Мальчик сел на колени, поморщившись от боли в ушибленной ступне и обожженных участках кожи, перевернул поднос дном вниз, поставил на него уже пустой чайник, одну уцелевшую чашку, собрал осколки второй, салфетками как смог вытер воду и массу, что была вкусными эклерами, поднял, встал сам и пошел по лестнице вверх. С опущенной головой тот прошел на кухню. Он выбросил осколки, вымыл посуду, а остатки эклеров положил на блюдце, чтобы съесть самому. Какая разница, выбросит он их или съест? Убрать есть убрать.       Лололошка пошел из кухни в сторону своей комнаты. Длинные коридоры привели его в дальнюю часть особняка, куда обычно не ходят, и мальчишка вошел в комнату. Она была даже хуже, чем гостевая. Узкая, но мягкая кровать, стол с хранилищами, стул, голые стены и пол. Разве что была одна картина, к которой шатен подошел. На ней была изображена красивая эльфийка с ярко-рыжими волосами, алебастровой кожей, мягким лицом и черными, как смоль, глазами. И только он ее отодвинул, обнажив потайную дверь, как услышал чей-то неосторожный шаг. Он дернулся, картина упала, а взгляд черных глаз перешел на потревожившего его покой.       — Э-... Эграссель?... — единственное, что смог выдавить из себя Лололошка. — Ты что тут забыл?! — шатен забыл об уважительном обращении.       — Да, Лололошка, я, — видимо, почувствовать фамильярность, тоже любезничать перестал. — Вы... неважно выглядите.       — Это неважно! — Лололошка мигом поставил тарелку на стол, повесил картину назад. Взгляд Эграсселя мигом обратился к картине.       Молодой эльф подошел к ровеснику, чтобы рассмотреть картину получше. Его уши дергались вверх-вниз, а после он перевел внимательные глаза на дернувшегося шатена. Проинспектировав его вдоль и поперек, он коснулся правой руки Лололошки, вызвав скулеж.       — Показывай.       — ...Нет.       — Как нет? Почему?       — Все нормально! Не трать на это свое время. Поболит и пройдет.       — А ну показывай! Я же помочь хочу! — Эграссель вновь потянулся руками к Лололошке.       — Прочь! — он отбил руки эльфа и отбежал в угол. Лололошка ненавидел чужие прикосновения. Боялся. Такое легкое прикосновение эльфа принесло боль, а что, если оно будет целенаправленнее?              Эграссель перевел глаза на тарелку с бесформенным подобием эклеров, на затравленного Лололошку, и, судя по округляющимся зеленым глазам, которые наполнялись недоумением и жалостью. Отвратительный взгляд, шатена аж не фигурально затошнило. Юный эльф не осмеливался подходить ближе.       — ...Неудачный поход? — аккуратно спросил Эграссель, сложив руки на спиной и, видимо, попав в точку.       — М... — Лололошка вздохнул и сел на кровать, не сказав ни слова. Было стыдно. Стыдно за себя, что так себя выдал, что в разбитом состоянии не смог себя должным образом скрыть от чужих глаз. — Уйди. Пожалуйста.       — Лололошка, я хочу стать твоим другом.       — Не хочешь.       — Не решай за меня, что я хочу, а что нет!       — Ты хочешь стать моим другом, потому что тебе интересен "Лололошка-1"! — мальчик сжался в позу эмбриона, устремив полувраждебный взор черных глаз на блондина.       — Не только.       Эграссель понял, что делать ему боле тут нечего, потому кивнул и ушел. Лололошка остался полностью один. Даже заходить в тайную комнату перехотелось. Он перетащил тарелку на кровать, прислонился к стене спиной, подцепил пальцами край эклера, отломил, открыл обветренные губы с шрамиком, и отправил в рот сладкий кусочек, прожевал его, чтобы почувствовать вкус, и проглотил. Лакомство, которое любит его отец, не доставило никакого удовольствия. Наоборот, начала подступать тошнота, и мальчику ничего не оставалось, кроме того, как выбросить угощение.       Взяв со стола маленький молоток, который он использовал в своих творческих порывах, он разбил тарелку в мусорное ведро. Ему не хотелось идти туда-сюда на кухню, уж проще просто сходить и выбросить мусор. Но позже. Сейчас нужно залечить раны. Открыв выдвижную полку стола, он достал аптечку, снял с себя рубашку. Рука и часть живота были красными, где-то даже начали образовываться волдыри. Пузырёк с мазью открылся привычным движением. Подчерпнув лекарство средним и безымянным пальцами, Лололошка принялся обрабатывать ожоги. После этого, бинтом он укрыл поврежденную плоть от внешних раздражителей, а затем поплелся назад к кровати. Улёгшись на здоровый бок, черноглазый прикрыл глаза, желая провалиться в сон.       Благодаря этому, он возненавидел эклеры.