Айсберг

Красивое утро. По-осеннему морозное, плаксивое, туманное — с крыльца не видно дальше персиковых деревьев и деревянного заборчика. Присмотревшись, Шейн увидел копошившихся в траве цыплят, которых он сначала принял за упавшие листья с растущего рядом дерева. Золотистая листва кружилась в воздухе и медленно покрывала каменные дорожки. Осень пришла очень резко — для одного лишь Шейна, ведь он по-настоящему увидел ее только сегодня, выйдя из дома Марка Вудмана. В одной футболке было уже холодно, но Шейн возвращаться в дом не хотел. Он аккуратно присел на влажные ступени на крыльце, безумно желая задержаться в этом тихом моменте, огражденном от всего остального мира густым молочным туманом. Сквозь серое небо пробирались солнечные лучи, едва-едва касающиеся уставшего бледного лица. Шейн не хотел бы, чтобы солнце его освещало и кто-то его увидел. Он не смотрел даже сам на себя, когда умывался утром — глаза упрямо не поднимались на чистую поверхность зеркала… Но по-прежнему стоял туман, и по-прежнему он прятал его от всего остального мира. На одной из ступеней, около стеклянной пепельницы, лежала открытая пачка Мальборо. Узнаваемый красный треугольник казался немного потрепанным. Шейн приоткрыл упаковку — внутри лежало много не выкуренных сигарет, их было больше половины. «Значит, Марк их не любит…» — проскользнуло в мыслях Шейна. Это были обычные сигареты, а не загадочные вишневые, которые оставляли на Марке свой характерный аромат. Словно во сне, мужчина достал одну, подумав, что вряд ли Марк будет против, и закурил. Во влажном воздухе зажигалка воспламенилась не с первого раза. Легкие наполнились тяжелым горьким дымом, так красиво гармонирующим с густым молочным туманом… Глаза блаженно прикрылись, Шейн погрузился в тишину. И сейчас, в момент уединения, голова доверху наполнилась мыслями. Шейн проснулся ранним утром у Марка, не зная, дома ли сам Вудман. Долго пытался вспомнить, почему он оказался здесь, пока руки не загорелись от болезненно-нежных воспоминаний о прикосновениях, уводящих Шейна прочь с утеса под грозный аккомпанемент дождя. Да, он собирался прыгнуть вчера. Точно… Как о таком забыть? Затем вспомнился теплый душ и множество декоративных подушек на расправленном диване. Трещащие дрова в камине. И выражение лица Марка, такое, будто он не придавал большого значения всему происходящему — не волновался, не ругал и не осуждал. Не разводил истерики, какую наверняка закатила бы Марни. Просто увел с обрыва. Забрал из ледяных объятий смерти, как, верно, забрал и Джас в тот жаркий день. Ничего не потребовал взамен. Почему? Почему не просит даже благодарности? Затянувшись, Шейн положил руку на колено, подергивавшееся от нервного тика, и заметил, как на безымянном пальце блеснуло кольцо. Что-то в животе напряженно сжалось в этот момент — Шейн вспомнил, как красиво Марк заправил прядь своих темных волос за ухо, смущенно отводя взгляд в сторону. Потом подумал об этом еще раз, и воспоминание, точно на заевшей пластинке, проигралось снова. Подарил свое кольцо. То красивое кольцо, которое беспокойно крутил в разные моменты жизни… Мужчина переложил сигарету из одной руки в другую, и попробовал так же, как Марк, его аккуратно покрутить. Поддалось. С Шейна все равно нечего взять — даже положительных эмоций… Пусть заберет его сердце тогда. Вместе с ним и коллекцию шрамов. Так захотелось посмотреть в глаза Марка, взять его за плечи и заставить ответить на вопрос «Почему?». Почему так добр? Почему спасаешь? Почему тебе не похуй? Шейну физически захотелось сжать его руками как можно сильнее и заставить отвечать. Или просто… Попросить стиснуть точно так же — руками в объятиях, если он захочет. Эта навязчивая мысль крутилась в голове беспокойной птицей в закрытой клетке, открыть которую было невозможно: ни сказать вслух всему миру, ни принять самому. Глаза Шейна отражали растерянность. Марк. Нет… Марк. Почему? Настойчиво, и вместе с тем совершенно ненавязчиво, Марк прикоснулся к самым тонким струнам души Шейна — прикоснулся, словно к арфе, создавая мелодию. Шейн вновь покрутил кольцо и заметил на нем гравировку, но слова были настолько крошечными, что их было не разобрать. До сих пор мужчина не хотел называть раздражающие чувства, что в нем вызывал молодой человек со своими невозможными янтарными глазами, но теперь, по крайней мере, он их узнавал. Больная депрессивная душа способна на такое. Удивительно. Наверное, он просто не знает Марка достаточно, чтобы эти чувства в себе погасить. Они совершенно точно погасятся — Шейн был таким. Он мог заинтересоваться, а затем перегореть так быстро, как сгорает сигарета в моменты стресса. Как сейчас — до фильтра, до тонкой надписи «Marlboro» под ним. Марку все равно нельзя знать о поломанных чувствах Шейна — ни к чему, даже если они вдруг будут ответными, что невозможно, — во-первых, это Шейна бы опозорило, во-вторых — Марку нельзя становиться причиной остаться. Ведь если он ответит и даст шанс… Сигарета догорела и Шейн затушил ее в стеклянной пепельнице вместе с другими тоскливо лежащими влажными окурками. Он просидел на холодном крыльце еще какое-то время, прежде чем послышался тихий стук позади — слишком незаметный, чтобы принадлежать Марку. Мужчина обернулся и с удивлением увидел подошедшего к двери большого пушистого кота, пронизывающего Шейна таким взглядом, будто он разрешал ему сидеть здесь дальше. Длинная шерсть, белая и рыжая, местами была влажной — кот точно ползал где-то среди кустов, если не охотился за птенцами в курятнике… — Привет, Шейн, — скрипнула калитка и из тумана вышел Вудман, кутаясь в черную кожаную куртку. — О, ты познакомился с Банши. Круто. — Банши? Типа как визжащий призрак женщины из ирландской мифологии? — мужчина неловко улыбнулся, затем пряча руки в карманы спортивных штанов. Он хотел бы спрятать их в карманы толстовки, но утром ее нигде не нашел, поэтому тихо замерзал на крыльце в одной футболке. Утром, когда Шейн проснулся, он обнаружил на стуле около дивана аккуратно сложенные вещи — те самые, что он дал Марку после ситуации с Джас. Так что он был в своей одежде: чистой, как будто Вудман заранее поджидал момент, когда она снова понадобится… Плечи уже немного покраснели из-за легкого морозца и покрылись мурашками. Марк ненавязчиво поднялся по ступеням, заглянул в прихожую, вытащил оттуда клетчатый плед и через мгновение накинул его на Шейна. Шейн не мог согреться моментально, но стало действительно теплее. — Да, когда Банши был котенком, он был очень громким… На самом деле, я думал, это кошка, — улыбнулся в ответ Вудман. — Когда узнал, что это кот, он уже привык к имени. Марк тихо опустился рядом, затем достал пачку сигарет неизвестной марки в бордовой упаковке — стоило ее открыть, в воздух воспарил вишневый аромат. Спрашивать, что за фирма, Шейн застеснялся. Его одолело оцепенение, стоило Марку лишь рядом сесть. Во влажном воздухе у него очаровательно кудрявились волосы — снова. Марк был таким аккуратным и вежливым, будто сошел из сказок про рыцарей. Ему совсем не шло быть фермером. Удивительно, как ему удавалось сочетать в себе две разные роли? — Покурим? Возьми Мальборо, — кивнул на пачку парень, затем на мгновение замер, почувствовав от Шейна запах сигарет. — О, ты уже покурил? Хм… Не против разделить со мной еще одну? — Конечно, — кивнул мужчина, — спасибо. Они закурили. Туман немного редел, постепенно открывая ферму все больше и больше, и Шейн начинал беспокоиться о том, что мир его найдет. Он не знал точно, сколько ему разрешалось здесь оставаться — на этом прохладном крыльце, под теплым клетчатым колючим пледом, глотая сигаретным дым и боль от раскалывающейся головы и безумно голодного желудка… Который час? Шейн разблокировал телефон, лежащий в кармане. Всего лишь девять утра. Ни одного нового сообщения. Его никто не терял, потому что он никому и не принадлежал. Никому не был нужен. — Не буду скрывать — я был у Харви, — мягко начал Марк, задумчивым взглядом скользя по туманной ферме. — Мы говорили по поводу тебя. Шейн коротко отозвался: «М…» Сердце на мгновение остановилось. Что теперь Марк о нем думает? Не то, чтобы он знал, что Марк о нем думал прежде. Весь Вудман — неразгаданная загадка, точно шифры Зодиака. Его так и не удалось поймать, хотя над криптограммами бились тысячи умов; только над Марком бился один Шейн, себе этого не признавая. — Прости, я действительно за тебя испугался, иначе я бы не стал это ни с кем обсуждать… — показалось, словно он немного смутился от собственного признания, отводя глаза. — Я не стану поднимать с тобой вопрос алкоголя, потому что это следствие, а не причина. Харви подтвердил мои опасения — ты показываешь признаки тяжелой и затяжной депрессии, если это не что-то большее… Многие ли люди говорили тебе о том, что это нужно лечить, Шейн? — Депрессия, значит? Я болен? — нервный смешок сорвался с его губ. — Никто об этом со мной не говорил. «Я сам себе и судья, и палач» — У меня есть знакомый хороший психиатр, у которого я наблюдался сам, — его скованность в голосе превратилась в привычное спокойствие, сливающееся с уверенностью за собственные слова. — Если тебе нужна помощь, Шейн, не молчи. Ты не один. Если чувствуешь боль, значит еще жив. «Меня тошнит от твоих пафосных фраз», — тут же мелькнуло в его мыслях с нескрываемой обидой. Он впервые в жизни решил все сам, и это был его личный выбор, в котором он наконец ощутил свою силу. Погружение было не остановить. Под толщей мутной воды пруда в Пепельносмольном скрылось все тело, пропали даже волосы; если Шейн протянет вверх руку — не коснется поверхности. Он был глубоко настолько, что скорее забрал бы вслед за собой… Но Марк, Марк, которого он знал с весны, продолжал бессмысленно бить руками по поверхности. На глубине было тихо, но голос Вудмана все равно тревожил смолистую воду. До Шейна давно не доходили звуки с поверхности, но Марка он слышал слишком отчетливо. Он вызывал волны. Шейн нервно затушил вторую сигарету в пепельнице — руки беспощадно колошматило так, будто он не просыхал несколько недель. Мужчина поднялся на ноги, гонимый одним желанием: чтобы его никто никогда не будил на дне пруда, такого же черного, как остатки его жизни. И пусть он там сдохнет один. Марк продолжал мягко надавливать на самые болезненные точки своими пиздец красивыми глазами — почти желтыми на мягком утреннем свете. Боль он определял с хирургической точностью. Шейн чувствовал себя нагим перед ним. — Мне не нужна помощь. Ты не должен решать, что мне делать с собой, — бросил Шейн, намереваясь сейчас же уйти — спрятаться точно мыши от внимательного взгляда хищника. Плед от резкого движения скользнул вниз, но руки Вудмана его удержали — он поднялся следом, аккуратно сжимая и ткань, и чужие плечи. Ненавязчиво, разрешая отстраниться, если тот хотел бы — но Шейн остался на месте, замерев. Его внимательные зеленые глаза скользнули по чужому лицу, отмечая те крошечные изменения, что могли случиться за несколько месяцев после знакомства в баре; сейчас он был ближе, чем когда-либо. Маска сдержанности Марка чуть треснула, и Шейн рассмотрел в нем тревогу, так сильно похожую на его собственную. Марк мягко, с виноватым видом, произнес: — Подожди… Шейн нервно коснулся кольца на своем пальце, будто оно могло дать сил, и затем спросил только: — Почему? Сотня почему. Ответь хотя бы на одно. — Потому что… Я беспокоюсь, — слова резко оставили пощечину на правой щеке; Шейн подставил и левую, слушая голос Марка дальше. Размеренно, на выдохе, Вудман сказал: — Ты мне нравишься, Шейн. Марк мог ответить что угодно. Марк мог ответить что угодно, но решил выбить последнюю почву из-под его неустойчивых ног. Град мурашек пронесся по уставшему телу, и Шейн резко уронил взгляд вниз — на каменную дорожку, о которую захотелось разбиться, упав с высоты нескольких километров над землей — туда загнал его Вудман своими совершенно глупыми, необдуманными, тупыми признаниями. Шейн подумал, что Марк врет. Но нож все равно вошел ровно между четвертым и пятым ребром с левой стороны груди. Шейн с трудом заставил себя вдохнуть и, криво усмехнувшись, взглянул в глаза Марка, собирая себя по частям за доли секунды: — Ты в себе? Вудман театрально закатил глаза, будто Шейн ему сказал абсолютную глупость, и надавил на чужие плечи, заставляя сесть обратно. Они опустились на крыльцо, как сидели до этого. Марк был совершенно спокоен, уверен в своих словах, будто ничего не… — Ты самый лучший человек, которого я встречал за жизнь, — спокойно произнес парень, словно пытаясь объяснить ему библейские заповеди, а не причину, по которой Шейн передумает бросаться с утеса — а он уже практически передумал делать это сегодня. — Я действительно в восторге от твоего черного юмора и настолько чистой души. Я не… Не тот человек, который может сказать проникновенную речь, я действительно плох в этом… Рука Марка осторожно легла на колючую из-за щетины щеку Шейна, и мужчина позволил себе прижаться к его ладони, растерянно и немного холодно скользя глазами по чужому лицу. Марк показался ему уязвимым в этот момент, словно хитиновый покров треснул и показал мягкое светлое нутро. Чуть больше эмоций, больше движений — Вудман тоже живой и настоящий, привлекающий, как единственный факел в черном лесу. Взгляд Шейна скользнул чуть ниже — к губам. Предательски задержался. «Бля, это я не в себе» Причем давно. Задетое сердце готово было сломать каждое из ребер, лишь бы вырваться наружу; Шейн заметил свое бешеное сердцебиение, почувствовал дуновение холодного осеннего ветра и нашел себя живым в своем теле этим утром. Хотя сам собой едва ли управлял. Иначе почему… Почему он разрешил себе податься немного вперед — осторожно, проверяя, имеет ли право на это, — и встретил ответный наклон головы Марка, затем ощущая его теплое дыхание в настолько предательской близости от своего лица. Оно нежно скользнуло по губам, снося остатки разума Шейна как контрольный выстрел в голову. «Блять» Касание губ — одновременно неуверенное у них двоих. Но даже его было достаточно, чтобы Шейн въебался со всей силы о каменную дорожку, сорвавшись с небес. Марк поцеловал его! Губы Вудмана со стороны всегда казались мягкими и теплыми, а оказались нежными до жути и пиздец горячими, почти раскаленными на контрасте с утренним холодом. Шейн нашел в себе смелость и прижался в поцелуе к нему чуть сильнее, запоминая этот момент. Шейн чувствовал вкус вишневых сигарет на губах так, будто курил их несколько минут назад сам. Ладонь Марка двинулась с щеки Шейна и коснулась его чувствительной шеи, вызывая по телу почти пьяную дрожь. Разум крикнул Шейну: «Хватит!», и это касание обожгло и отрезвило в один миг, точно хлесткая пощечина. Он осторожно отстранился. Раскрыв глаза, снова увидел туман, а лица коснулся плаксивый утренний морозец… Пальцы сами собой вновь начали крутить кольцо. Мир словно замер вокруг них, и Шейн уже не верил себе, что правда поцеловал Марка несколько секунд назад. Тишина. Каждый вдох ощущался как первый во всей жизни. Марк все же вытащил Шейна из черной трясины Пепельносмольного пруда в мир живых. Шейн не мог позволить себе поднять взгляд на Вудмана, будто он мог погибнуть от ответного. В один момент он вдруг подумал, что придумал Марка и его на самом деле рядом нет, но знакомое электричество снова напитало воздух и будто немного жалило за плечи. Губы помнили прикосновение, которого уже не было, но Марк рядом точно был. Поэтому, поразмыслив пару мгновений, Шейн тихо произнес: — Прости меня за то, что случилось на утесе. И в тот день на ферме Марни, ну, когда тебе пришлось облить меня водой… Мне очень неловко. Ты не должен был этого видеть. — Не переживай, — спокойно ответил Вудман, отсекая каждую горькую мысль одним словом. На колени Марка запрыгнул рыжий кот, с трудом помещая свое огромное тело на нем. Банши потоптался, покрутился, и затем спокойно улегся, начиная мурчать от мягких поглаживаний хозяина. Шейн хотел бы стать этим котом, ловить на ферме мышей и подобную ерунду, валяться на солнце и всюду ходить за Марком. Да, было бы круто. Они молчали. А что тут обсудить? В глазах Марка было темно настолько, что черт поломает ноги при попытке пересечь его мысли вброд.

***

Это нельзя было назвать избеганием, скорее… В общем-то, Шейн это интерпретировал как желание переварить произошедшее, а для этого требовалось время один на один с собой. Ему нужно было больше концентрироваться на домашних делах, чтобы снова не сорваться в гневное отвращение к жизни и на желание ее оборвать. Он думал над своей историей часами в прокуренной спальне, напрасно распахнув окно. Марни ругалась на него из-за сквозняков, гуляющих по дому вместе со стойким запахом сигарет Мальборо. Шейн с недавних пор предпочитал их. Пахло болью — так пахла осень. Деревья кронами упали к ногам, расползаясь по земле гниющими листьями. Шейн убирал их каждый день в одно и то же время, расчищая дорожку около дома. Пока руки были заняты, он не хотел уебать со всей силы себя по лицу, как это иной раз случалось во время размышлений в комнате; он думал о том, как сильно хотел бы переписать сценарий своей жизни и некоторые ситуации, произошедшие в ней, большая часть из которых — столкновения с Марком. Сколько прошло с попытки самоубийства? Примерно полторы недели. — Шейн! Вот еще. Мужчина отвлекся от своих размышлений, глядя на воодушевленную Джас. Она сложила на столе еще несколько книг и вскоре села на стул рядом с крестным. Шейн выглядел явно уставшим и не очень расположенным к беседе, и уж тем более к тому, чтобы сидеть с девчонкой в библиотеке. На него жутко давили все эти полки с умными книгами, и он совсем не видел смысла в посещении этого пыльного душного пространства… Но, как крестный Джас, должен был иногда проводить с ней время. — Ты слушаешь меня? — спросила она, снова пересчитывая книги. — Думаю, этих хватит. — Вам все это в школе задают? — расплывчато спросил мужчина, без особого энтузиазма глядя на стопку литературы. — У меня бы спина отвалилась все это в N тащить в рюкзаке. Еще и в автобусе. — А я люблю в школу ездить. Есть время подумать. Ты вот в комнате у себя думаешь, во время уборки на ферме думаешь, сейчас вот тоже… — задумчиво произнесла девочка, удивляя Шейна своей наблюдательностью. Иной раз он забывал, что ей восемь. — Значит, ты этим только в автобусе занимаешься? — хмыкнул Шейн. — И на уроках конечно! — она ярко улыбнулась крестному, затем спрыгнула со стула и побежала к Гюнтеру, напоследок бросив: — Еще одну забыла… Шейн вновь откинулся на стул, тяжело вздыхая. Он думал без конца и, как проклятый, каждый день вспоминал Марка. Он очень хотел бы встретиться с ним и поговорить, обсудить произошедшее, чтобы Вудман своим восхитительным спокойным голосом зарыл его в землю словами: «Это была ошибка». У Шейна тяжело с иносказаниями и намеками, и ему просто жизненно необходимо, чтобы люди ставили четкие рамки; ему жизненно необходимо, чтобы Марк его отверг. Ведь воздушные замки, которые Шейн строил, наивно становились все больше. «Я как школьник, мне будто шестнадцать» Шейн считал себя конченым, когда искал его силуэт в толпе во время вылазок в город. И был готов снова себя таким назвать, стоило ему ощутить легкий аромат духов Марка даже в библиотеке. «Это надо прекращать, — нервно подумал мужчина, осматривая пустой коридор впереди и сотни книг на полках, — у меня уже галлюцинации. Сегодня же к нему приду и заставлю его сказать, что я все не так понял». Но душный запах книг и правда разбавился ароматом апельсина, елей и чего-то очень приятного, потому что из-за стеллажа вдруг вышел Марк, которого вела Джас. — Вот! Спроси у Шейна, он точно скажет, — уверенно произнесла девочка, затем оставила их одних, скрывшись в библиотеке. Марк смотрел на него с легким удивлением, которое с трудом, но читалось в его вечно спокойном лице — Шейн заметил эту эмоцию в распахнутых карих глазах прежде, чем она пропала окончательно. Как жаль, Марку ведь шли эмоции… Вудман, подождав мгновение, неловко сказал: — Привет. — Привет… — так же негромко произнес Шейн, все еще не меняя расслабленной позы, хотя внутри снова называл себя конченым. — Как жизнь? — Я хотел узнать, работает ли сегодня магазин Марни, — отозвался он, затем пряча руки в карманах. — Думал ее тут найти? — иронично хмыкнул мужчина, чуть прищурившись — ему пиздец нравилась эта легкая растерянность в Марке, которая постепенно, с каждой секундой, исчезала на фоне его самообладания. — Нет. Принес Гюнтеру какие-то древние монеты, которые нашел на участке. Встретил тут Джас, — объяснил парень, пожав плечами. — Так Марни работает? — Не-а, — Шейн медленно сползал взглядом по Марку вниз, пока не опустил глаза в пол окончательно, встречаясь со своим бессилием. «Спроси у него сейчас, пока опять не пропал», — Шейн ругал себя, но предательски не находил внутри сил даже на него нормально посмотреть — все время бился головой о момент, когда его целовал и ощущал себя живым. От Марка так и веяло этой проклятой жизнью, что Шейн все время пытался найти в бутылке, в сигарете или в черной распахнутой пасти бездны на утесе. Нигде ее больше не было. И пока Шейн изучал глазами старый потрепанный паркет, Марк изучал мужчину — внимательно, цепко, будто пытаясь выявить или почувствовать какие-то изменения, произошедшие с их последнего разговора. Вскоре затянувшееся молчание прервала зашедшая в зал Джас. Она несла в руках еще несколько толстых книг и, с трудом положив их на стол, заваленный литературой, уверенно сказала крестнному: — Это все! Можно домой! — Прекрасно, — мрачно бросил Шейн. — Их должно хватить до твоего выпускного, Джас. Он взял столько книг, сколько помещалось в руках, пока добрая часть все еще оставалась на столе. Девочка подняла парочку томов энциклопедий животного мира, а остальное попросила взять Марка — она была уверена, что он согласится, а Шейн не откажется от помощи. Ее крестный все равно не захотел бы возвращаться в библиотеку, чтобы тащить все это добро через весь Пеликан повторно. Вудман вопросительно взглянул на мрачного мужчину, дожидаясь его решения. Марк вдруг заметил то самое кольцо на его пальце — если бы его не было, это был бы символ отказа в любом общении, — поэтому интерпретировал молчание как согласие, взял книги и пошел следом.

***

Джас разбиралась с книгами в своей комнате и была ими так увлечена, что создавалось впечатление, будто дома никого нет. Шейн чувствовал себя странно, когда пытался делать вид, будто между ним и Марком ничего не было. А должен ли был? У Марка, как думал он, получалось лучше: все такое же невозмутимое лицо с чуть заметной мягкой улыбкой Мона Лизы, о которую Шейн нахуй разбивался каждый раз, и прищуренные глаза — а за ними скрывалось столько мыслей и сюжетов, чувств, что все они напоминали огромное море. Руки Шейна почти не слушались, голос был более тихим и словно поникшим — он не мог делать вид, будто ничего не было. … Марку тоже это давалось с трудом. Его спасал только метафоричный хитин, скрывающий душу так тщательно, что ни один полицейский бы не поймал его на лжи. Вудман долго взращивал хитиновый покров, был обязан ему жизнью, но теперь не мог его с себя снять даже если бы очень захотел. Застывшая на губах легкая улыбка — не воспитанность, и уж тем более не доброжелательность… Все это — ненавистная маска, как и великолепный навык врать. А иначе он бы не стоял перед Шейном — он бы в целом не выжил тогда. — Секатор? — рассеянно, на выдохе, спросил Шейн, наклоняясь за стойкой продавца. — Можно садовые ножницы, если секатора нет, — как всегда нейтрально отозвался Марк. На кухне болтал телевизор, рассеивая неуместную тишину. В новостях штата рассказывали о крупной банде, терроризирующей город N. Марк невольно прислушался, с легким холодком, бегущим по спине, узнавая некоторые имена. Они были далекими и чужими, как мысли о том ненастоящем прошлом, что ребенок выдумывает перед сном. Марк поджал губы, затем заставил себя расслабить лицо, чтобы ни один мускул не выдал узнавания — Шейн, конечно, не обратил бы внимания, но тревога требовала перестраховаться. Звук телевизора шуршал и время от времени прерывался. Марку захотелось быть поближе, чтобы услышать подробности полицейской операции. — Я налью воды? — спросил Вудман. — Конечно, — кивнул Шейн, перебирая товары за стойкой. «…Полиция округа сообщает о провале крупной операции, проведенной вчера вечером на складе в промышленной зоне города N. По предварительным данным, группа подозреваемых, связанных с серией вооруженных ограблений, сумела покинуть здание практически незамеченной… Представитель департамента заявил, что преступники, цитата, «действовали организованно и хорошо знали местность». Несмотря на многочисленные патрули и выставленные блокпосты, задержать ни одного участника банды не удалось». Марк тяжело скользнул взглядом по маленькому пузатому телевизору, звук из которого время от времени прерывался на шум. Антенна с трудом улавливала телевизионный сигнал, но и тех крупиц информации на дрожащем от помех экране было достаточно, чтобы узнать мрачные морды бандитов. Вудмана будто облили ледяной водой. Марк рассчитывал на эту полицейскую операцию. Он был уверен, что они попадутся. Тогда бы все сработало, и эта спокойная жизнь стала бы настоящей. Вода начала литься из переполненного стакана, возвращая Марка к реальности, и он закрыл кран. Сделал пару глотков в попытке прийти в себя, но легче не стало. Пиздец. Ему пиздец. В комнату зашел Шейн, задумчиво показывая найденной секатор: — Хэй, смотри. Подойдет? Последний нашел. — Вполне. Спасибо. «Господи, как ты невовремя…» — подумал Вудман, затем медленно закрыл глаза, потом открыл, возвращая себе на секунду потерянное от злости самообладание. «А сколько жителей долины сейчас новости смотрят?» Шейн остановился около кухонной тумбы, опираясь о нее поясницей. Он вроде и не был заинтересован в полицейском репортаже, но все равно мог случайно бросить взгляд — было бы хуево, передавай они что-то более конкретное. И стоило Вудману задуматься об этом, как произошел самый плохой вариант развития событий. Экран снова погрузился в помехи, которые, расступившись, открыли картинку с фотороботом человека, отдаленно похожего на Вудмана. Шейн в тот момент отложил секатор в сторону и так же взглянул на телевизор, словно стараясь узнать, какой репортаж так Марка привлек. На нем бесстрастная ведущая вещала: «…Полиция также напоминает о продолжающемся розыске мужчины, которого следствие считает причастным к финансовым преступлениям. Речь идет о…» Проклятая программа прервалась на помехи, удачно скрывая имя. Фоторобот был сильно искажен, но, тем не менее, тревога продолжала его с упоением жрать. Он испугался быть узнанным именно Шейном, чем кем-либо еще из Пеликана. Шейна хотелось оградить от тревог — себя бы спас сначала, блять, — и Марк не хотел стать новой для них причиной. Решение пришло быстро, и от одной лишь мысли о нем расширились зрачки. Надежное ли оно? Нет. «Я идиот» И руки Вудмана резко легли на кухонную тумбу по бокам от бедер Шейна, зажимая его между собой и столешницей — между собой и всем этим проклятым миром. Он ощутил, как Шейн вмиг напрягся, очаровательно замирая. Марк едва сдержался от того, чтобы не сжать его в объятиях сразу же — между ними остались спасительные сантиметры одежды и воздуха, которого в комнате стало не хватать. Глубокие темно-зеленые глаза Шейна — нетронутая человеком лесная чаща, тонущая в утреннем тумане вечной тоски… Вудман обожал в них теряться. Шейн не прикасался к Марку даже сейчас, боясь или даже не желая этого делать. Сердце кольнула мысль: может, не хочет? «…преступник разыскивается с февраля этого года. По данным следствия, он мог участвовать в схеме по отмыванию денежных средств через ряд крупных коммерческих структур…» Марк сжал руки на столешнице, заставляя себя остановиться. С легкой злостью он подумал: «Я могу ошибаться, я могу быть ему отвратителен». Шейна хотелось взять полностью — об этом красноречиво говорило пылко горящее пламя в черных томных глазах. Его было тяжело не почувствовать. «Если так, он меня оттолкнет или даже ударит по лицу», — подумал Марк и смело наклонился ближе, затем коснулся горячим дыханием шеи, дразня и испытывая, медленно поднялся вверх до скулы и остановился у виска, щекоча темные волосы… Шейн дрогнул перед ним, полностью теряясь в ощущениях, что парень дарил без единого прикосновения. Марк бы остановился, если бы Шейн попросил. Но руки мужчины лишь осторожно опустились на талию Вудмана, едва его к себе притягивая… «На экране — обновленный фоторобот. Белый мужчина двадцати — двадцати пяти лет, брюнет, рост выше среднего, худощавый…» Марк сходил с ума с его осторожности, аккуратности. Ему нравилось в Шейне все, а особенно — возможность вести. Шейн скрасил для Марка тюрьму в виде этого богом забытого города и заросшей фермы. Он был единственным искренним человеком во всей отвратительной жизни Вудмана. Ладони Марка оторвались от холодной поверхности тумбы и пылко легли на грудь и живот Шейна, мгновенно несдержанно сжимая мешающую ткань одежды. Губы припали к виску в мягком поцелуе, затем опустились ниже; поцелуи расцветали на лице горячими вспышками, но начали жечь по-настоящему лишь на шее — Шейн несдержанно выдохнул, и в этот момент за спиной Марка будто распахнулись крылья. Вудману нравилось к нему прикасаться всюду, нравилось прижимать к своей груди руками в голодных объятиях… Марк списывал все на стресс, особенно — чувства к Шейну. — Мне так твои… духи нравятся, — нервно прошептал Шейн, сжимая пальцы в волосах на затылке Вудмана, безмолвно говоря не останавливаться. «Он не против…» Между телами не осталось места. Рука Вудмана скользнула под его футболку и властно провела по обнаженной спине, прижимая Шейна к себе еще ближе. «Если вы узнали человека на изображении или располагаете какой-либо информацией о его местонахождении — просьба незамедлительно связаться с полицией округа. Напоминаем: расследование продолжается» … По телевизору шуршали помехи поверх бессмысленного шоу про кулинарию, какие часто любила смотреть Марни. Шейн даже не пытался понять слова ведущей, они доходили до него отрывками и как будто через толщу воды. Он смотрел на Марка из-под полуприкрытых век, опираясь о кухонную тумбу за спиной — если бы ее там не было, он рисковал не выдержать. Нужно было хотя бы что-то, связывающее с реальностью, потому что это походило на блядский осознанный сон: вот же он, человек, которого не существовало в реальности — склонился над обеденным столом, быстро записывая что-то ручкой на маленьком листике для заметок… Так не бывает, не бывает, не бывает. Марк слишком хорош для того, чтобы здесь быть. Чтобы быть с ним — тем более. Шейн не мог поверить — это просто не поддавалось логике… Хотелось снова спросить «почему?», но слова застряли в горле. Ему до боли нужно было узнать, что между ними. Что Марк чувствует, чтобы понять, что к нему чувствует Шейн… В этом была почти физическая потребность, но Шейну казалось, что он снова скажет какую-то херню и сон исчезнет: мираж в виде Марка растворится, а иллюзия его уверенных касаний с кожи пропадет. Шейну хотелось еще немного побыть любимым хотя бы мысленно. Вскоре к мужчине подошел Вудман, чуть улыбаясь своей вот этой ебучей ласковой невозмутимой улыбкой, и протянул записку со своим номером телефона. Его глаза словно обжигали, и Шейну было тяжеловато в них смотреть, хотелось ненадолго от взгляда спрятаться и при этом умолять Марка не уходить. Мысли в голове Шейна перекатывались ленивыми волнами, окрашенными пятнами гуталина из брошенных на дно железных бочек: что он касался Марка не так нежно, как мог, что не успел его поцеловать именно в губы, как полторы недели назад, и что от него могло пахнуть как-то не так, хотя он нихрена не ел еще со вчера… — Звони, если что, — Вудман вложил записку с номером в руку Шейна, затем задержался на мгновение, задумчиво глядя в его глаза. — Все в порядке? Улыбка Марка немного померкла, а взгляд стал более сосредоточенным. — Я не перегнул палку? — спросил он. «Бля, только про чувства со мной не говори, мне не шестнадцать…» Если Шейна кто-то начнет жалеть, нравоучать или заговорит про эмоции — он расплачется. Что за особенность психики, откуда такая дрянь взялась? Взяв себя в руки, Шейн спокойно и максимально нейтрально ответил, подавляя легкое жжение в глазах: — Нет. Я просто не ожидал. — Ты бы мог сказать «стоп»… — он отвел взгляд, затем пряча руки в карманы кожаной куртки. — В смысле, ты всегда можешь меня остановить. Окей? — Окей, — кивнул Шейн. — Но я не хотел останавливать. Между ними повисла уже знакомая недоговоренность, и Марк, вдруг поторопившись, попрощался. Когда он ушел, в воздухе остался аромат его духов, уличного холода из распахнутой двери и легкого чувства недосказанности. Именно последнее болезненно давило на Шейна: он не знал, что может позволить себе рядом с Марком и может ли позволить что-то вообще. Как себя с ним вести? Как обозначить их отношения? Пиздец. А на столе рядом все еще лежал новенький секатор…

***

«Ты всегда можешь со мной поговорить» — с таким посылом Марк подарил ему свое кольцо и дал номер телефона. Другого смысла, как бы Шейн не бился о навеянные тревогой и неуверенностью помыслы, в его действиях не прослеживалось. Шейн хранил номер Марка как номер психологической поддержки — на случай, если трясина снова захочет забрать его с собой. На случай, когда станет совсем до одури тошно и захочется размазать себя по стенке… Он не звонил Вудману по той самой причине, по какой не принято упоминать Бога всуе. Потому что от Марка идет священный свет. И той капли, что понесет за собой его голос, будет достаточно, чтобы почувствовать тебя живым. Ощутить, как бьется сердце в моменте, увидеть свои руки и найти свое тело в кровати, а не в той черной пропасти, где себя постоянно ощущает сердце. Этой пропасти даже не существует, ее нарисовал голодный по серотонину разум… Горькая сигарета тлела между пальцами, огонек сиял в темноте. Шейн не вдохнул дым еще ни разу. Они разговаривали уже около получаса, то и дело перепрыгивая с темы на тему, будто их было немерено. Оказывается, с Марком так легко говорить, если не отвлекаться на бездну его пиздец красивых глаз или не искать золотое сечение в анатомии лица — иначе почему оно ощущается настолько правильным? Голос Вудмана звучит как нежная сказка в ночи, как тающий на солнце снег. Он был достаточно низким по тембру и теплым как огонь в камине — одним словом, подходящим. Еще Шейну очень нравились его едва слышимые вздохи, изредка мелькающие во время разговора. Общение с Марком постепенно усмиряло в Шейне разбушевавшуюся до боли в груди тревогу. От Вудмана он не ждал лжи. Шейн упрямо списывал все свои моменты недоверия лишь на то, что Марк… Просто такой. Немного скрытный, немного нелюдимый. Разве Шейн бежит к миру с распахнутым сердцем? Нет. — Значит, Харви подозревает у меня депрессию? — Шейн сам аккуратно вернулся к теме, которую жестко отсек тем утром. — Да, Шейн. Чувствуешь? — мягко отозвался на том конце провода Марк. — Может быть, я действительно болен. Он стряхнул пепел с сигареты в стакан, где когда-то был кофе. Шейн сидел на полу около кровати, откинувшись на нее спиной и поджав к груди ноги. А в комнате стояла абсолютная темнота… Он чувствовал себя в ней защищенным, словно сливаясь воедино с пустым чернеющим «ничего». Сейчас он не видел ни себя, ни Марка — были лишь их голоса, сливающиеся в поток искренности поздней ночью. — Харви сказал, что самыми яркими признаками являются суицидальная наклонность, хроническая усталость и постоянное чувство несчастья. Твой мозг как бы… Не может ощущать радость даже от тех дел, что раньше тебе ее приносили, — размеренно объяснил Марк. Разумеется, Шейн узнал себя в каждом слове. Но, усмехнувшись, разрешил себе сказать полный бред, за который он себя еще накажет: — Да нет, кое-что иногда приносит мне радость… В последнее время это ты. Мне нравится испытывать к тебе то, что я испытываю. Я чувствую себя живым в эти моменты… — лунный свет выскользнул из-за тучи и ненадолго осветил глубокие шрамы на предплечье, о которых Шейн предпочитал никогда не вспоминать; он отвел взгляд и снова сконцентрировался на словах, пока собеседник молчал. — Но ты не волшебный. Ты не можешь сделать так, что я влюблюсь в тебя до беспамятства и это перекроет дыру внутри меня и вечную боль. Хотя я очень хочу такой исход. Последовали напряженные мгновения тишины, за которые Шейн постарался отговорить себя по-детски бросить трубку… Но потом раздался тихий голос Марка, несущий в себе эмоцию, которую Шейн никогда прежде у него не встречал: — В таком случае, ты волшебный. Шейн медленно опустил плечи и вдохнул полные легкие дыма. На его губах замер все тот же вопрос… Почему?