Часть 4: 5 1 6
7 февраля 2025 г., 00:39
Вай лежит на полу 1256 секунд, прежде чем сбивается со счёта.
В следующий раз она доходит только до четырёхсот тридцати двух. Пульсирующая боль в челюсти останавливает все сознательные мысли на дольше, чем ей хотелось бы. Она начинает снова. Она не в состоянии поднять голову с пола камеры, так что с тем же успехом можно начать заново.
1795. 23. 634. 222.
Кажется, она уже просто выдумывает числа.
В любом случае, проходят часы. Сверху по-прежнему ярко светят лампы. Кейтлин всё ещё не вернулась в камеру.
Вай думает, что в этот раз надзиратели, кажется, и правда перестарались. Они что-то повредили внутри неё, и все токсины, из которых она состоит, просачиваются в плоть, или... или...
Или она просто драматизирует и ей нужно поспать. Мысль о сне сама по себе кажется несбыточной мечтой, и самое приятное в ней то, что Вай не нужно двигаться. Не нужно тащить себя на койку, которая на самом деле не намного удобнее пола.
Она закрывает глаза. Сосредотачивается на своём дыхании. Голоса в тюремном блоке становятся всё громче, заключённые начинают волноваться, рычат на свет, как животные, всю свою жизнь содержащиеся в клетке. Вай приходит в голову, что, возможно, есть причина, по которой она сдерживает мысль о сне.
Самосохранение или что-то в этом роде. Кажется, при сотрясении мозга нельзя спать, хотя она всегда отключалась, получив сапогом по башке, и, насколько она помнит, всегда просыпалась. Какая разница? Либо выживет, либо нет. Такова уж её судьба.
Она закрывает глаза. Пол прогибается под её телом, мягче всего, что когда-либо её баюкало. Она вздыхает, уткнувшись лицом в камень, пальцы медленно сжимаются в ладонях. Свет наверху больше не проблема, когда её лицо прижато к полу, одна губа приоткрыта, слюна скапливается под ней.
С Кейтлин всё будет в порядке. С Кейтлин всё будет в порядке. С Кейтлин...
Цок. Цок. Цок.
Что-то постукивает по полу. Трость? Нет, это ритмично, раз-два, раз-два, раз-два. Каблуки? Вай приоткрывает один глаз, голова кружится, зрение постепенно возвращается. Ногти впиваются в пол, последняя отчаянная попытка не впечататься в потолок.
— Итак, госпожа советница, не поймите неправильно, для нас большая честь принимать вас, — говорит главный надзиратель. — Я только беспокоюсь, что мы тратим ваше время зря, видите ли. Обычно шериф сам приезжает на ежегодную инспекцию, поэтому мы ожидали немного менее... хе-хе... изысканного общества. Мэм.
Сколько шагов заполняет узкий коридор между клетками? Шесть? Семь? Почему нечётное число?
Женщина хмыкает. Её голос поднимается из-под воды. Всё, что нужно сделать Вай, это открыть другой глаз и сфокусироваться, щурясь под натиском флуоресцентных ламп, и... вот. Три сраных охранника и дамочка, перед которой они трясутся, как осиновый лист, проводя ей экскурсию.
— М-м, — хмыкает женщина. — Я понимаю это, джентльмены, но у Совета были свои опасения. Большинство из нас считает, что Стиллуотер недофинансирован, учитывая рост числа заключённых. Ваш набор в этом году вырос почти на двадцать два процента.
Этот пилтовский акцент. Конечно, это он, жители Нижнего города не сидят в башнях из слоновой кости, но Вай знает этот акцент. Она должна слышать этот акцент сейчас, должна чувствовать, как его вибрации проскальзывают между прутьями, спрашивая Вай, всё ли с ней в порядке, слышит ли она её, и, пожалуйста, пожалуйста, не засыпай, Вай, просто продолжай сосредотачиваться на этом, на моём голосе.
Вай упирается ладонью в пол, затем другой. Одно из её плеч должно выдержать.
— Недофинансирован? Что? Хотите устроить здесь спа-салон для лучших представителей Переулков? — спрашивает один из надзирателей, посмеиваясь над собственной шуткой.
— Упаси боже, — отвечает советница. — Я скорее имела в виду наём большего количества персонала и повышение заработной платы. Учитывая присущие этой работе опасности, неприятную дорогу на работу и всё такое.
Двое охранников хмыкают, одобряя идею. Главный не теряет бдительности, не желая позволить члену Совета совать свой нос между тюремными решётками.
Вай обхватывает пальцами прутья. Она хватается за рёбра, прикусывает язык и рывком поднимается на ноги. Советница уже почти возле её камеры. Вай не смеет отпустить решётку, понимая, что это единственное, что удерживает её на ногах, и знает, что не может произнести ни слова.
И дело не в жёлчи в горле.
Одно неверное слово, и надзиратель велит утащить её отсюда. Один неуместный слог, и Кейтлин никогда не вернётся из ада, в который её утащили.
Вай делает единственное, что может.
Она собирает всю слюну, кровь и жёлчь во рту, делает глубокий вдох через нос и плюёт в советницу. Кто-то из другой камеры ликует. Один из надзирателей стучит дубинкой по решётке, требуя тишины. Пот каплями стекает по лицу Вай, но она более или менее попала в цель.
Советница смотрит на свой ботинок, хмурится, а затем переводит взгляд на Вай.
И хвала всем высшим силам, что Вай в таком состоянии, лицо опухшее и в синяках, тело трясется, одежда запятнана собственной рвотой. Советница делает паузу. Не качает головой, не отводит свои небесно-голубые глаза, не удостаивая этот спектакль замечанием.
Она наклоняет голову набок, рассматривает Вай и говорит:
— Что случилось с этой заключённой?
Вай убирает слипшиеся волосы со лба, не отрывая взгляда от женщины, пока надзиратель начинает, запинаясь, объяснять.
— А, э-э. 516-я — постоянная нарушительница порядка. Вот почему я не хотел приводить вас сюда, госпожа советница. У нас много заключённых, которые отбывают свой срок с достоинством, но эта... ну. Она ничему не учится. Ввязалась в драку с несколькими заключенными. Совершенно бессмысленную, как обычно, — говорит он, вздыхая. — Мы бы посадили её в карцер, но, всё-таки, мне её жаль. Если её запереть, ей становится только хуже. По крайней мере, здесь мы можем за ней присматривать. Оказать необходимую помощь.
Губы советницы сжимаются в тонкую, напряжённую линию.
— Вот как? — спрашивает она Вай, скорее констатируя, чем спрашивая.
— Ага, — хрипит Вай. — Сцепилась с, э-э... Эдвардом и Астером. Не понравилось, как они высмеивали мою татуировку. Знаете, сколько раз девушка может выслушивать "эй, у тебя что-то на лице"?
Надо отдать ей должное, выражение лица советницы не меняется. Вай не сводит с неё глаз, заставляя себя не кивать в знак признания невысказанного вопроса. У Вай всё болит, но, чёрт возьми, какой-то всплеск жизни ощущается в том, как мягко разбивается её сердце, в рассвете, который приходит с осознанием того, что кто-то всё это время искал Кейтлин.
Возможно, одна из них всё-таки выберется отсюда.
Напротив, 322-й встаёт на ноги. Он опирается на прутья своей камеры, вглядываясь в пространство за её пределами. Надзиратели поворачиваются к нему, не желая рисковать тем, что его толстые, сильные руки могут попытаться схватить члена Совета.
Вай опускает взгляд на свою руку, на указательный и большой пальцы, согнутые в форму буквы 'C'. Советница сглатывает, её глаза такие же сухие, как еда на седьмой день. Колени Вай подкашиваются, но она так близко. Она сжимает прутья, пока пальцы не начинают умолять о пощаде, и перемещает другую руку к поясу своих штанов, постукивая по сложенной бумаге внутри.
Советница оборачивается. Она сцепляет руки за спиной, и Вай вкладывает страницу в её ладонь.
— Что ж. Похоже, дополнительные средства на расширение вашего лазарета могут оказаться кстати, — говорит советница. — Идёмте. Нам нужно осмотреть ещё восемь уровней.
— Конечно, советница Кирамман. Будем надеяться, что остальные заключённые подготовились к вашему визиту получше, — говорит надзиратель, стремясь поскорее закончить экскурсию.
Как только советница уходит, свет гаснет. Коридор погружается почти во тьму. В камерах поднимается шум, нарастающий гул, который Вай не может воспринимать, и она падает на колени, сворачиваясь калачиком на полу.
Она сделала это. Она что-то сделала. Впервые в жизни она поступила правильно, сказала правильные слова, и, может быть, просто может быть, часть её выберется из Стиллуотера. Не телом, конечно, не разумом, но если Кейтлин выберется, если она обретёт свободу, возможно, в будущем наступит день, когда Кейтлин вспомнит о ней; когда она расскажет свою историю и упомянет её имя, выводя Вай из тьмы и превращая её в эпизод своей истории.
Этого достаточно. Это больше, чем она когда-либо заслуживала, и она может спать.
Она сделала это. С неё хватит, наконец, и она может спать.
Её глаза тяжело закрываются. Она может спать.
Она может спать.
*
У них были ботанические сады в Нижнем городе. Были? Жители Верхнего города назвали бы большинство из них просто теплицами, переполненными и недофинансированными, но они были маленькими жемчужинами в грязи трущоб, наполненные чистым воздухом, изобилующие бесчисленными искусственными солнцами. Мать Вай взяла её туда, когда ей было четыре или пять лет. До тех пор Вай и не мечтала о том, что можно попасть внутрь стеклянных куполов. Наблюдать снаружи, купаясь в мягком зелёном свете среди серости Нижнего города, уже было само по себе радостью. Вай цеплялась за руку матери, запрокинув голову, сердце прыгало в груди. Она боялась сделать хоть шаг вперёд, уверенная, что раздавит лист под ногой или споткнётся о лозу. Её мать объяснила, что, хотя они должны быть осторожны, растения – живучие создания. Может быть, там был и потос, много лет назад. Они сидели на скамейке, любуясь листьями размером с голову, которые защищали их от тёплого, рассеянного света, вдыхая воздух, который давался слишком легко. Её мать рассказала ей, как появились растения; как они появились в мире, который для них не был загублен. Она говорила о семенах в почве, о дожде, о солнечном свете и о том, как медленное вращение мира создаёт бесконечные чудеса, расцветающие вокруг них. Она взяла руку Вай и положила её себе на живот. Вай посмотрела на неё ясными глазами, и выпуклость плоти под её ладонью была похожа на стеклянный купол наверху, хранящий в себе жизнь. Как и все цветы, Вайолет начинала такой маленькой, такой хрупкой, и стала чем-то большим. Скоро у неё будет братик или сестрёнка. — Сестрёнка. — сказала Вай, улыбаясь. Её мать погладила её по щеке и поцеловала в лоб, взяла за плечи, встряхнула её, встряхнула, встряхнула... — А? — спрашивает Вай. Пол её камеры заменяет собой рыхлую почву, привезённую издалека, источник жизни, заключённый в стекле. Прикосновение её матери исчезает, и 322-й трясёт её за плечо, наполовину отрывая от пола. — А? — снова пытается Вай. — Чё? Свет тусклый. Камеры открыты, столовая ждёт их, и Стиллуотер вернулся к своему теневому облику. Вай упирается костяшками пальцев в пол, поднимаясь. Она спотыкается. 322-й, всё ещё стоя на коленях, поддерживает её одной из своих массивных рук. — Я в порядке. Я в порядке, — говорит Вай. — Меня и не так били. Разучились они, что ли. Камера Кейтлин остаётся пустой, хотя дверь заперта. Вай делает шаг вперёд, и боль в ноге пронзает её до самого нёба. 322-й протягивает руку, и Вай не настолько упряма, чтобы отказаться. Она ковыляет в столовую. Привычные надзиратели охраняют комнату, развалившись на своих постах, и никто не смотрит на неё дважды. Её синяки и порезы делают её не невидимой, а недостойной того, чтобы на неё смотрели. Поднос дрожит в её руках. 322-й жестом приглашает её к столу, и, блять, даже сидеть больно. Вай обмякает, опираясь локтями на стол, снимая часть нагрузки с верхней части тела. Лёгкие кричат в знак протеста. Она поддерживает голову одной рукой и тыкает в еду, первоклассную баланду первого дня, но не может заставить себя сделать больше, чем прижать её к губам. — Похоже, советница уехала, — говорит Вай. 322-й, с набитым ртом, хрюкает. — Блин. Забыла попросить новое одеяло, — говорит Вай, запустив пальцы в волосы. Она пробует еду языком, но её желудок протестует. — Видать, теперь всё вернётся на круги своя. 322-й согласно хмыкает. Вай возит еду по своему подносу, а затем пододвигает всё это к 322-му. Он не спрашивает, уверена ли она, что не хочет есть. Он набрасывается на еду, зачерпывая половину одним большим взмахом вилки, и Вай надеется, что теперь они в расчёте. Ей не нужна доброта 322-го. Она не хочет быть в долгу у будущего мертвеца. Она не хочет, чтобы он, кто угодно, стал следующей 515-й.*
Жизнь в Стиллуотере идёт своим чередом. Всё тело Вай её ненавидит. Синяки не проходят, раны не затягиваются. Она оказывается сгорбленной в углу своей камеры, ее рвет в любое время ночи, хотя в желудке уже ничего не осталось. Кейтлин не возвращается. Вай не может как следует помыться самостоятельно. Её одежда липнет к ранам, к сочащимся струпьям и липким ссадинам, и в некоторые дни Вай ничего не может удержать в себе. В другие дни она заглатывает еду с подноса за считанные секунды. Через тринадцать дней после отъезда советницы ничего не меняется, 446-я сползает по стене и садится рядом с Вай в углу комнаты отдыха. У Вай нет сил послать её на хер. С её рёбрами, которые всё ещё в таком состоянии, у 446-й есть шанс взять верх. С тем же успехом Вай могла бы позволить ей раз за разом разбивать своё лицо о стол. — Эй, — начинает 446-я. Всё время, проведённое в комнате для прогулок, Вай просидела одна в дальнем углу, где она могла наблюдать за жизнью Стиллуотера, оставаясь в стороне от всего этого. — Слышала, твою подружку отпустили. Вай делает 446-й одолжение, поворачиваясь к ней. Слова не вызывают в ней никаких эмоций, потому что 446-я известна тем, что разносит дерьмо по всей тюрьме. Вай проводит языком по внутренней стороне щеки, чувствуя разодранную плоть, кожу, разорванную собственными зубами. — Ну да, — говорит Вай. — Я серьёзно! От пацанов из одиночки слышала, — настаивает 446-я. — Кто-то пришел с приказом о её освобождении. Держу пари, ей на воле будет хуже, чем здесь. Знаешь ли, людей отсюда вытаскивают только если они могут помочь в расследовании, а после этого никто и не заметит, если они пропадут. — Ага. — Я с тобой, блять, не шутки шучу, 516-я. Не в этот раз. Терпеть не могла эту пилтовку, я бы ей морду начистила, если бы не ты, но через какое-то время… ну, такое. Привыкаешь к людям. Она, знаешь, умная была, правда. И меня слушала. Говорила, что всё изменит, и с таким-то акцентом начинаешь верить. Хотя это всё, конечно, пиздёж, но приятно было, что меня слушают, — напевает 446-я. Неважно, в карцере Кейтлин, на свободе ли Кейтлин; для Вай она одновременно и там, и там, заперта в своей каменной коробке. Если Кейтлин свободна, Вай предполагает, что именно этого она и хотела. Вот почему она передала клочок бумаги советнице. А если она в карцере, Вай предполагает, что этого она тоже хочет; чтобы Кейтлин была рядом, всего в дне от освобождения, чтобы вскоре вернуться в камеру по соседству. — И откуда ты всё это знаешь? — наконец спрашивает Вай. — 687-й, один из моих парней, у него там мутки с тем охранником, — говорит 446-я, кивая головой в сторону здоровенного мужика в углу, сложившего руки на груди, с дубинкой в одной из них. — Обычная херня. 687-й ему отсасывает, тот ему сигареты даёт, ну и всякие сплетни рассказывает. Эта советница, чопорная сука, вернулась. Полчаса её не было, он сказал. Забрала пилтовку и слиняла обратно наверх, как можно быстрее. Это и был план, разве нет? Чтобы кто-то снаружи, кто-то с властью, узнал, где Кейтлин, чтобы забрал ее из Стиллуотера. Чтобы вытащил её отсюда, пока она не провела здесь шесть лет, восемь месяцев и три дня, и не затерялась в камне и стали этого места, непоправимая не из-за всего, что она сделала, чтобы сюда попасть, а из-за того, во что ее здесь превратили. Это был план. Кейтлин была единственной, у кого был шанс. Всю жизнь всё, что ей когда-либо могло понадобиться, всегда было в пределах досягаемости; побег был просто ещё одной вещью, которую ей даровали. Это был план: вытащить кого-то отсюда. Доказать, что это возможно. Пытаться и пытаться, но никогда не повторять. Это был план, но… Почему не она? Почему всегда не она? Может, пилтовцы что-то знают. Может, она стоит гораздо меньше их, но недостаточно умна, чтобы осознать врождённую истину своего существования. — Хм, — наконец говорит Вай. — Херня какая-то, — говорит 446-я. — Слушай. Пойдем, посидишь с нами, а? Не кисни тут одна. И так выглядишь как дерьмо – ты раньше кое-что из себя представляла здесь, 516-я, и ты ещё не всё растеряла. Так что хватит ныть и быть такой жалкой. 446-я кладет руку на плечо Вай, помогая ей встать на ноги. — Ладно, — соглашается Вай. — Спасибо. Она марширует обратно в свою камеру после того, как отведенные пятьдесят пять минут заканчиваются. Её правая нога онемела в последние несколько дней. Вай падает на койку, спиной к камере, которую кто-то обязательно займет к утру. Её знобит. Все её тело покрыто язвами и струпьями, но надзиратели только посмеются, если она будет умолять отвести её в лазарет. Она и не пытается. Бесполезно, бессмысленно. Это не закончится, пока не закончится всё разом, внезапно, всепоглощающе, окончательно. Вай сворачивается калачиком. Она засовывает воротник своей рубашки в рот, сильно прикусывая. Ткань пропитывается слюной. Слезы текут следом, но боль в груди не находит облегчения.*
Никто не заселяется в камеру рядом с ней. Вай и не надеется особо. Не тогда, когда им приносят еду, просовывая между решетками камер. Вай не узнает надзирателя. Он ни с кем не встречается взглядом, только бросает им еду так быстро, как может. Бормотание наполняет блок. Затем раздается смех; в этом есть что-то новое, по крайней мере в первый день, и шуток про обслуживание номеров хоть отбавляй. То же самое происходит и со следующим приемом пищи. Охранник работает быстрее, когда заключенные забрасывают его вопросами, а в одном случае – пустым подносом. Он качает головой, торопится закончить свою работу и исчезает. На следующий день еду не приносят. Вай сидит у решётки, ожидая, что что-то произойдёт. Свет снова включается. Кто-то улюлюкает в коридоре. Камера 503-й открывается, и ее уводят, с двумя охранниками по бокам. Вай прижимается лицом к решетке, наблюдая, как её уводят. Хм. 503-я была следующей в ее списке, когда она пыталась выбить одолжение у надзирателя. Интересно. 503-я возвращается через несколько часов. Все ее ждут. Обычно повышенные голоса приводили к ударам дубинок о решётки. Это было единственное предупреждение, которое они получали. После этого дубинки били по плоти. Теперь все говорят громко, свободно. Вопросы летят со всех сторон. — Эй, — хрипло рявкает Вай. — Заткнулись все. Вы все перекрикиваете 503-ю. Чего они от тебя хотели? 503-я прислоняется к решетке своей камеры, высунув руки. Она морщится, больше в недоумении, чем кто-либо в блоке, в силу того, что знает больше. — Они всякие вопросы задавали. И не только мне, — говорит 503-я. — Все вертухаи выстроились в ряд, их допрашивали. Что-то крупное происходит. — Ага. Крупное настолько, что нас не кормят, — ворчит Вай. Еду не приносят и на следующий день. Вай лежит на полу, глядя на яркий свет. Голод не помогает её ранам заживать, а от обезвоживания голова идёт кругом. Свет наверху прекрасен, ослепительно белый, распадающийся на призму цветов, которых она никогда не видела. Вай не знает, что происходит. Она не знает, почему надзиратели не патрулируют блок, почему их не выпускают поесть, размять ноги. Всё, что она знает, это то, что Кейтлин отсюда вытащили. Часть её должна быть разочарована этим, чёрт возьми, вся она должна быть в ярости, но между гноящимися ранами и глубоким, грызущим голодом Вай находит хрупкую, головокружительную благодарность. Кейтлин вытащили из Стиллуотера. Она вытащила Кейтлин из Стиллуотера; в этом есть грязное, насмешливое чувство цели. Её пребывание в Стиллуотере – её существование – может быть, не такая уж и бесполезная трата времени, в конце концов. Её жизнь, возможно, чего-то да значит, даже если это "что-то" никогда не уравновесит весы. День проходит. Ночь не наступает. Свет горит всё ярче и ярче. Шум наполняет блок в любое время, гам превращается в рёв, когда надзиратели наконец возвращаются. Другие. Вай никогда их раньше не видела, но на них форма, дубинки, и они просовывают чашки с водой в камеры. Вай хватает свою дрожащими руками. Вода течет по ее грязным, окровавленным рукам, и она слизывает каждую случайную каплю. Она залпом выпивает воду, и болезненный глоток обжигает всю грудь; ее хватает ровно настолько, чтобы ее тело заорало, требуя еще, чтобы ее мысли начали бешено скакать. — Эй. Эй, вы. Салаги, — вопит 446-я из конца тюремного блока. Её голос хриплый, но она выкладывается по полной. — Что происходит? Почему всё покатилось к чертям? Если вы ждете, что мы тут сдохнем, могли бы и без пойла обойтись. Это просто невежливо. Надзиратели переглядываются. Они никогда раньше не были в таком положении, никогда не были внутри тюрьмы. Они не доверяют стальным решеткам, что те их защитят. Вай подползает ближе и видит, что руки охранников трясутся так же сильно, как и ее собственные. — Скоро всё должно вернуться в норму, — говорит один из мужчин. — Еду принесут в течение часа. Произошла смена руководства. — Чего?! Да наши вертухаи отлично справлялись. Старый Лопоухий знал, куда бить, чтобы больнее было, — кричит 446-я. — В чём дело? Не говорите мне, что инспекция этой советницы сработала. Советница. Советница и её оплёванные туфли, её пронзительные голубые глаза. Советница, которая приехала и уехала, которая взяла, что ей нужно, и оставила замечания о том, что нужно улучшить. — Что-то вроде того, — начинает другой надзиратель. — Они работают над тем, чтобы опросить всех, чтобы… Его коллега толкает его локтем в бок. Заключенные не получают ответов, не заслуживают их. Вот они ушли, дверь за ними хлопнула. Какое-то подобие тишины опустилось на блок, пока все уселись обратно, переваривая ту скудную информацию, что им выдали, на пустые желудки. Вай так и осталась на полу, облизывая губы, в поисках забытых капель воды. Свет наконец-то начал гаснуть. Всё вокруг померкло. И только когда Вай поняла, что никто не ворчит из-за мигания, треска и бзззз-бзззз-бзззз, она осознала, что, возможно, всё это у нее в голове, перед глазами. Она закрывает глаза руками. Она знает, что достигла конца той изношенной нити, которую мир вытянул из самой её сути, когда позволяет себе мечтать. Если не считать заточку, это самое опасное тюремное увлечение. Если не считать изготовления заточек, это самое опасное тюремное хобби. Она перестала мечтать, когда ей исполнилось восемнадцать, и никто не пришёл её спасать. Но она думает о Кейтлин, там, в большом мире, в свободном мире, которого Вай никогда по-настоящему не знала, и позволяет себе поверить, что у дочери советницы может быть причина помнить о ней. Она представляет Кейтлин на безупречных улицах Пилтовера, где цветы растут без всяких удобрений или молитв, взгляд падает на что-то маленькое, хрупкое и фиолетовое. Кейтлин приседает, срывая цветок. Она вспоминает что-то из прошлого, от чего ушла, и у нее есть ресурсы и деньги, чтобы позаботиться. Она вспоминает, что в Нижнем городе есть девочка по имени Паудер – уже молодая женщина, на самом деле – и просит одного из своих бесчисленных людей разобраться в этом деле. Её находят, уже не той мягкосердечной двенадцатилетней девочкой, но всё еще той девочкой, которой она всегда была, и узнают, что, хотя жизнь была к ней жестока, она не была невозможной. Она работала над своими изобретениями последние шесть лет, восемь месяцев, три недели и четыре дня. Кейтлин бережно берёт их в руки, рассматривая металлических монстров под светом, не понимая их проволочных внутренностей, но видя потенциал. Она замолвит словечко в Академии. Паудер получает своё место, место, которого она заслуживает, и иногда, совсем иногда, Кейтлин заходит к своей протеже, зная, что им никогда не нужно будет говорить о тени, которую они делят в своём прошлом. Еду так и не приносят. Люди трясут решётки. Надзиратели тоже не приходят. Люди начинают пытаться выбраться из своих камер силой, и всё равно никто не приходит. Свет гаснет окончательно. Ничего не появляется взамен. Вай смотрит в темноту и видит звезды. Она не знает названий созвездий, настоящих, но она вспоминает Мышелова, звезды, соединённые вместе аккуратным кончиком пальца Паудер. Вспыхивает драка, но ей некуда деться из-за решёток между ними. Секунды, минуты, часы спустя по тюрьме разносятся сигналы тревоги. Они могут быть в блоке камер, могут быть глубоко под землей. Вай кладёт руку на каменный пол, который знает так давно, чувствуя, как вибрации пробегают по костям Стиллуотера и в её руку, в её зубы. Сигнализация становится всё громче. Камеры открываются. Сапоги стучат по земле. Дверь в конце тюремного блока отъезжает в сторону. Ничего из этого не происходит в таком порядке, но Вай в темноте, внутри себя; она отступила в те уголки своего разума, что не для неё. Она нашла убежище в месте, предназначенном для более мягкой версии себя, для той Вайолет, которая заслуживает отдыха, исцеления, того, чтобы быть где угодно, только не в Стиллуотере. Даже если это "где угодно" – нигде. — Грёбаный взрыв. Обоих убрали, — рявкает начальник, главный босс. — Сукины дети, все вы! Если мы тут все сейчас полетим в пизду из-за того, что Шериф со своим дерьмом разобраться не может, то хоть раз в своей ублюдской жизни принесите пользу. Задайте им жару! Никто в блоке не имеет ни малейшего понятия, о чем говорит начальник, да им и плевать. Раздаются крики ликования. Люди ревут от новообретенной свободы, голодные и измученные жаждой, полные адреналина, готовые разобрать тюрьму по кирпичику. Сигналы тревоги теперь громче. Вай поднимается, заставляет себя открыть глаза и видит тусклый, знакомый оранжевый свет, пульсирующий по стенам. Она не знает, чего ожидали надзиратели, когда открыли их камеры. Она не знает, почему они думали, что их дубинки их защитят. Заключённым всё равно, почему их камеры открыли, и у них нет извращённого чувства лояльности к надзирателям; они не объединяются перед лицом общего врага. Крики сливаются с воем сирен. Вай цепляется за свою койку, подтягивается, садится и заставляет себя встать. Она держалась особняком в тюрьме, тщательно выбирала своих немногочисленных союзников, но сейчас она готова быть частью толпы. Она шатается в коридор, двигаясь вместе с грохотом тел, все несутся к лестнице, к лифту, куда угодно, только бы подальше от клеток, которые они оставили позади. Это не свобода. Свобода не приходит к таким, как они, как она. Это не путь в мир за стенами Стиллуотера, а иллюзия свободы в выборе собственной кончины. Крики, визги, толкотня. Тюремный бунт, который докатился и до них. Лучше, чем свернуться калачиком и сдохнуть от голода в камере, — думает Вай. Вай вваливается в лифт. Ей плевать, куда она едет, лишь бы подальше от этой камеры, от пустой камеры рядом с её. Она понятия не имеет, на каком этаже откроется лифт, только то, что они там не одни. Собирается больше заключенных, чем Вай когда-либо видела в одном месте. Кулаки летят. Толпа напирает, и из конца коридора выстрелы требуют от всех тишины. Вай почти ничего не видит. В глазах двоится. Она разочарована в себе; она всегда думала, что будет в самом центре тюремного бунта, поведет всех за собой. — Да пошли они на хуй, — Вай зажмуривает глаза. До надзирателей наконец-то дошло, что их дубинки для этого дерьма не годятся. Раздается очередь пуль. Толпа дергается. Вай чувствует, как ее отбрасывает назад, локтем в стену, и толпа бросается вперёд, несётся, понимая, что бежать некуда; разворачивается и обрушивается на надзирателей огромной волной, каждый сам за себя, слепо царапаясь под мигающим светом, вспышками темноты, воем сирен, что не умолкают. Колено бьет Вай в живот. Она всаживает кулак кому-то под челюсть, не зная, виноват ли он. Драка идет ей на пользу. Заземляет. Всё тело расслабляется, она переминается на носках, инстинкты включаются на полную. Может, ей и не выжить, но она может сделать так, чтобы остаться последней выжившей. Она берёт надзирательницу в захват и бьёт коленом снизу в челюсть. Кто-то отталкивает её, желая добить, и Вай рычит, переключаясь на следующего, кто машет кулаком в её сторону. Она хватает его за запястье, бросает на землю, и её победу закрепляет тёплый, резкий укол боли в животе. В глазах проясняется. Она видит, как 801-я скалится, растворяясь в толпе, салютуя Вай на прощание. Её сломанные запястья зажили. Забавно. Вай так много народу отправила в лазарет, желая заполучить Кейтлин в камеру рядом с собой, и никогда не задумывалась, что с ними стало после её отсидок в карцере. Она смотрит вниз. Это не заточка в животе, а настоящий клинок, воткнутый по самую рукоять. Нож, заточенная зубная щетка; какая разница? Если острое, значит острое, и разум Вай не может ухватиться за то, что видит. Руки зависают над ножом, и тихий голосок в глубине головы шепчет ей не вытаскивать клинок, как будто это что-то изменит в том, чем всё это закончится. Вай отшатывается в сторону. Сильно ударяется о стену, сползает на пол. Если она будет лежать достаточно тихо, если не будет ныть, люди могут подумать, что она сдохла. Они оставят её в покое, чтобы… Ха! Они оставят ее в покое умирать, и всё, что ей нужно сделать, это убедить их, что она уже пала жертвой ран, изрешетивших ее тело, и ножа в животе. Она закрывает глаза. Она не хочет, чтобы последним, что она увидит, были заключенные, разрывающие друг друга на части, надзиратели, всаживающие пули между глаз тем, кого они держали в живых год за годом, продлевая им сроки, хотя всё могло закончиться так быстро, так безболезненно, всё это время. Она хочет увидеть… Она хочет увидеть… Паудер, развалившуюся за стойкой "Последней капли", пока Экко протирает стаканы, с которыми она обещала помочь. Паудер, закатывающую глаза и говорящую: "Долго же ты, сестрёнка", отодвигая ногой табурет, и, блять, может, Паудер теперь выше неё. тень, падающую на нее, кто-то опускается на колени рядом… Паудер, прыгающую с крыши на крышу, парящую в воздухе, как вороны, наводнявшие Нижний город, наконец-то свободную, выполняющую каждый прыжок, подтягивающуюся с отработанной легкостью, город, созданный только для неё. руку на её плече… Паудер, свернувшуюся калачиком на диване, крепко спящую, с открытой книгой, упавшей на грудь, журнальный столик, заваленный внутренностями её очередного проекта, проводами и винтиками и потенциальными взрывами, о которых она всё расскажет Вай, хотя та ни черта не поймет. … её имя на чьих-то губах, ее имя, которое никогда не могло быть номером, не с цветочками и лепестками этими… Она хочет увидеть Паудер, где угодно, в любое время, улыбающуюся, с сухими глазами, с незапятнанным лицом, протягивающую руку к Вай, сжимающую её, знающую, что у неё всегда есть сестра, что она никуда не денется. — Вайолет. Вайолет, — раздается голос, заглушая сирены наверху и стук крови в теле. Вай стонет и открывает глаза и видит глаза, синие, как небо, чистые, как дождь. Драка в своей последней, отчаянной фазе. Людей разоружают, растаскивают, и резкие команды разносятся по помещению. Вай поднимает руку. Кейтлин обхватывает её пальцы своими, сжимает крепко, и это первое, что Вай чувствует с тех пор, как нож вонзился в живот. Приятно. Вот это приятно. Она ни черта не понимает из происходящего, и не надо. Да похуй, Кейтлин может и не быть здесь на самом деле. Всё, что имеет значение, это то, что она не одна, что ей не так холодно, как было мгновение назад. — Привет, Кексик, — говорит Вай сквозь ком слизи и желчи в горле. — Кажется, я умираю. — Не неси чушь. Я с тобой, — шепчет Кейтлин, прижимая что-то прохладное и горькое к губам Вай. — Пей. Это поможет от боли. — Какой боли? — спрашивает Вай. Она проглатывает какое-то чудо, которое Кейтлин принесла с собой, и губы расползаются в кривой усмешке. Кейтлин берет её лицо в ладони, удерживая взгляд, но всё, чего хочет Вай, это закрыть глаза. Она могла бы жить в этом моменте вечно, клинок глубоко в животе, палец Кейтлин скользит по её губам. — Мы вытащим тебя отсюда, Вай. Всё, что тебе нужно делать, это не терять сознание, — говорит Кейтлин, и легкий тремор в голосе выдает всю уверенность, с которой она говорит. — Мои люди взяли тюрьму под контроль. Мы сможем тебя перенести, как только появятся носилки. — Носилки? Это... Я учила тебя лучшему, Кексик, ты... — бормочет Вай. — Ты должна вынести меня отсюда на руках. Ты... ты мой герой, ты знаешь это? Руки Кейтлин отрываются от лица Вай, переходя к более неотложным заботам. Она осторожно осматривает область вокруг клинка, ища похожие раны, и находит предостаточно синяков, ссадин и сломанных костей. Голова Вай падает вперед. Кейтлин подхватывает ее на плечо и запускает пальцы в волосы Вай. — Вот так, Вай. Ещё немного. Ты сможешь не спать ради меня, ведь так? — тихо говорит Кейтлин, а затем рушит умиротворение, крича: — Носилки сюда немедленно! Медиков тоже. Вы в долгу перед этой женщиной. Только благодаря ей эта операция стала возможной. Руки Вай находят бока Кейтлин. На ней больше нет тюремной робы. На ней что-то облегающее, полностью черное и по фигуре. О, она точно не постучалась вежливо в парадную дверь и не попросила любезно впустить ее. — Вайолет, всё будет хорошо. С тобой всё будет хорошо, — говорит Кейтлин, хотя Вай не уверена, кого из них она пытается убедить. — Посмотри, под каким углом тебя ударили; слишком далеко вправо, чтобы задеть что-то важное. Максимум, что он сделает, это испортит все твои прекрасные мышцы. Вай пытается рассмеяться. Клинок дергается внутри. Люди толпятся вокруг нее, и она слышит, как они выкрикивают друг другу команды, весь этот медицинский жаргон, которого ей никогда не удостоили бы в лазарете Стиллуотера. Они пытаются ее сдвинуть, положить ровно на землю, но Вай цепляется за Кейтлин, не желая отпускать. Даже если это спасет её, она не хочет отпускать. — Я буду здесь. Я никуда не уйду, Вай, — говорит Кейтлин. — Больше никогда. Никогда. Горячие, отчаянные слезы жгут глаза Вай, почти опухшие. Она позволяет себя переместить, ложится на холодный каменный пол, но только потому, что Кейтлин сама опускает ее. — Кейтлин, — всхлипывает Вай. — Я хочу увидеть сестру. Кейтлин отстраняется. Она сжимает руку Вай, и последнее, что Вай видит, это то, как Кейтлин беззвучно произносит "Я обещаю", прежде чем игла скользит под кожу, и новая эпоха тьмы поглощает её.
