Часть 5: 0 0 0
7 февраля 2025 г., 19:21
Вода плещется под Вай.
Это единственный звук в мире, в её теле. Это начало времён, конец времён, ничто, всё. Боли нет. Люди двигают её, трогают её, но это не она. Это её тело, мясо и кости. Всё остальное – яркий свет и размытые цвета, пока Вай плывёт, дрейфуя в нечётких границах своего тела, там часами, днями, неделями, месяцами, годами, веками, минутами, секундами.
*
Ага. Вот и боль. Слух – последнее чувство, которое угасает, и первое, что возвращается. Голоса окружают Вай, но она не понимает, почему люди так настойчиво говорят сквозь стены, возведённые вокруг неё. Это какофония сплошной пустоты: бесчисленные шаги по полу, скрип колёс, хлопанье дверей, писк устройств, шёпот, шёпот, всегда шёпот, но и крики тоже; есть гнев, есть страх, и есть один голос, который всегда рядом, обращаясь прямо к ней. Вай пытается пошевелиться. Выходит так себе. Писк приборов учащается. Больше рук тянутся к телу, которое, возможно, принадлежит ей. После этого всё померкло; время исчезает само в себе, нити выворачиваются наизнанку, и когда она вновь приходит в себя, она ощущает слабый намёк на прикосновение. Под ней было что-то мягкое. Это было бы похоже на ловушку, если бы не боль в животе, руках, коленях, голове, зубах — они говорят ей, что в ловушку она уже давно попала. Она попыталась согнуть пальцы и нащупала что-то вроде ткани. Кровать? Возможно, она в кровати, а это значит, что она жива. Они бы не стали утруждаться этим, если бы она была мертва. Не то чтобы это означало, что она не умирает. Кровать. Писк машин. Чьи-то руки. Боль, накатывающая волнами. Это вполне может быть больница. Она пытается открыть глаза, но ещё не время. Пока что единственное, что она может сделать, – это лежать и вслушиваться в звуки, заполняющие пространство за пределами её тела, чтобы разобрать их. Тот самый голос снова рядом. Вай поворачивает голову в его сторону – или, возможно, просто хочет так думать. Голос издаёт облегчённый, дрожащий вздох, а затем слова льются быстрее, сильнее. Это Кейтлин. Скорее всего, голос просто отдаётся в её черепе, но нет причин, по которым это не могла бы быть Кейтлин. Вай цепляется за него, насколько может, снова и снова проваливаясь в забытьё, пока боль то нарастает, то отступает, словно прилив. В нулевой день слова обретают четкость. Только сейчас Вай подбирается к чему-то, напоминающему сознание. — Тебе нужно поспать, дорогая, — раздался голос не-Кейтлин, тоном Кейтлин, когда она говорила: «Вай, тебе нужно перестать ввязываться в драки». — Ты выглядишь измотанной, и здесь ты ничего не можешь сделать. — Я не могу её оставить, — пробормотала Кейтлин. Да это и в самом деле Кейтлин. Машины должны пищать так быстро, что это сливается в один длинный, непрерывный тон, с тем, как сильно сердце Вай колотится о рёбра. — Я не прошу тебя оставлять её, только немного отдохнуть. У твоего отца есть кушетка в кабинете, — говорит советница, советница с непоколебимым взглядом, со слюной на ее туфлях. — Час или два, это всё, что я прошу. Ты провела почти две недели, спя на этом стуле. Ты не делаешь себе одолжение. Если ты не хочешь спать, хотя бы подумай о том, чтобы принять душ. Вай смеётся про себя. О, в душах здесь, должно быть, есть горячая вода, целый кусок мыла, ещё в обертке, двери, которые запираются, и полотенца толщиной с палец. — Я не могу оставить её одну, — говорит Кейтлин так тихо, что любой, кто не был избит и не получил нож в живот, с трудом бы разобрал слова. — Я присмотрю за ней. Я дам тебе знать, как только она очнется, — настаивает мать Кейтлин. — Пожалуйста, Кейтлин. Прими душ и поспи; она никуда не денется, и если что-то случится, ты не Кирамман с медицинским образованием. Если бы Вай знала эту женщину лучше, она смогла бы что-то уловить в её тоне. Кейтлин уступает. Даже с закрытыми глазами Вай видит, как опускаются её плечи, видит, как зубы терзают нижнюю губу. Вай хочет пойти с ней. Она осознает иглы, воткнутые в её руку, капельницы и трубки и хрен знает что ещё, только ради того, чтобы сорвать их и броситься за ней. Конечно, она этого не делает. Она работает над тем, чтобы двигать глазами под веками, чтобы оставаться в сознании дольше, чем несколько минут, и прижимает язык к задней стороне зубов. Она считает секунды. Раз, два, двадцать, сто восемь, триста, триста один, триста два. Что-то вроде «нгх» вырывается из глубины её горла. Вай чувствует, будто раздвинула тюремные решетки голыми руками. Её победа на этом не заканчивается: она моргает, открывая глаза, ослепленная верхним светом. Они не жгут, как тюремные огни, дремавшие так долго. Её глаза привыкают к ним, и она различает цвета, которых не видела годами. Комната больше, чем она ожидала, идеально стерильная, но не враждебная. Кто-то поставил цветы на подоконник, и, если бы жалюзи были открыты, Вай думает, она могла бы увидеть небо. Машины и провода, идущие от неё, уходят на второй план. Вай поворачивает голову на дюйм, и видит советницу Кирамман, сидящую в кресле, устремившую взгляд в книгу. Вай приоткрывает губы. Во рту пересохло; и не удивительно, там, блин, маска, качающая кислород для неё, как будто пилтовский воздух не свежее всего, чем она дышала за всю жизнь. Вай поднимает руку, удивлённая, обнаружив, что она не прикована к кровати, и отдёргивает её. — Эй, — хрипло сказала Вай. — Прости за туфли. Глаза советницы Кирамман взлетают поверх книги. Она закрывает её, зажав страницу пальцем, не сводя глаз с Вай. Выражение её лица ничего не выдаёт, но Вай не вздрагивает, когда та поднимается на ноги и подходит к больничной койке. — Тебе это нужно, — говорит она, осторожно поднимая маску и снова надевая её на нос и рот Вай. — И, учитывая всё, что ты сделала для моей дочери, я думаю, мы можем считать, что квиты. Вай смеётся. Рёбра угрожают развалиться, но слёзы, которые следуют за этим, не имеют ничего общего с болью. Как бы постоянен ни был голос Кейтлин, только когда мать Кейтлин признаёт, что она жива, что она в безопасности, Вай верит, что это правда. Впервые в жизни цепляние за надежду наконец-то привело её куда-то. — Держи, — говорит мать Кейтлин, протягивая ей салфетку из коробки на тумбочке. Это самое мягкое, что Вай когда-либо чувствовала в жизни. — Сомневаюсь, что ты много запомнишь из этого разговора или будешь в состоянии вдаваться в подробности ещё какое-то время, но будь уверена, что ты здесь в безопасности. Твоя свобода гарантирована, Стиллуотер снова под контролем, и ты находишься под личной защитой Дома Кирамман. Вай задается вопросом, была бы советница так великодушна, если бы знала о роли Вай в разрушении одной из её мастерских. При этом она не могла не заметить татуировки, украшающие её дочь; если это не вызвало её гнев, Вай сомневается, что что-либо вызовет. — Дом Кирамман. Это, это... что-то. Никогда не было собственной фамилии, не говоря уже о том, чтобы быть частью Дома, так что... — бормочет Вай, прижимая салфетку к глазам. — Как думаешь, ты могла бы...? Вай умолкает, бросив взгляд на дверь. — Я позову Кейтлин. Надеюсь, ты сможешь побыть одна несколько минут. Нажми на эту кнопку, если тебе понадобится немедленная помощь, – говорит мать Кейтлин, вкладывая в ладонь Вай маленький пульт. — Другая кнопка вводит лекарство. Не беспокойся, что будешь нажимать её слишком часто; она сама регулируется и выдаёт только определенную дозу. Используй так часто, как захочешь. Вай кивает, нажимая кнопку в ту же секунду, как советница выходит из комнаты. Облегчение приходит мгновенно, оно всепоглощающее; да она бы и сто раз дала себя пырнуть, лишь бы всегда иметь под рукой такую штуку. Вай не остается одна больше чем на минуту. Три минуты. Восемь минут. Две минуты? Трудно сказать. Время еще не успело по-настоящему вернуться к Вай. Шесть лет, восемь месяцев, три недели и четыре дня – всё это в прошлом. Ей больше никогда не придется добавлять к этому счету ни дня. От осознания этого глаза начинает щипать так же сильно, как от вида Кейтлин, врывающейся в дверь. Она успела принять душ. Похоже, она даже немного вздремнула; её влажные волосы прилипли к шее, а глаза затуманены чем-то большим, чем просто усталостью. Она не могла уйти далеко, но ей нужно перевести дыхание. Она хватается за дверной косяк, опираясь на него, и чудесные, обезболивающие препараты в системе Вай убеждают весь остальной мир растаять, пока в центре тумана не остается только Кейтлин. — Вай, — выдыхает она. — Ты проснулась. Ты… Она пересекает комнату. Она стоит над кроватью, руки зависают в пространстве между ними. Трудно протянуть руку, теперь, когда нет решеток, разделяющих их. Ещё труднее поверить, что они свободны, что не последует никаких наказаний за то, что произойдет дальше. Вай в своей жизни была уверена в очень немногих вещах, но она знает, что Кейтлин чувствует то же самое, что и она: она знает, что возражения и наказания могут исходить только от источника, находящегося за пределами их двоих. Они вместе пережили ад Стиллуотера, мылись холодной водой с украденными обмылками и оставили свои отметины друг на друге, чернилами и прикосновениями. Вай хватает свою кислородную маску, но не отдергивает её до конца. — Эй, Кексик. Ты отлично выглядишь, — говорит она. Кейтлин смеется, от этого звука у неё выступают слезы. — Вай, это практически пижама. Я не была дома с рейда на Стиллуотер, и, кажется, выбрала худшее из того, что тут было, — говорит Кейтлин, глядя на себя. — М-м. Лучше… — хрипит Вай, делая глубокие вдохи. — Лучше бы вернулась к своей тюремной робе. Надо иметь... какое-то самоуважение. Смех рушит стены между ними. Кейтлин падает на колени и берет лицо Вай в ладони, осторожно придерживая кислородную маску на месте. Кейтлин так и не научилась не выдавать всё взглядом, и Вай видит страх, неверие, волной пробегающие по её лицу. Она и шрам видит. Глубокий, толстый, расползся по щеке Кейтлин, тот самый, что надзиратель оставил в тот день, когда Вай думала, что видит её в последний раз. Вай тянется к ней, осторожная с капельницами и трубками, идущими в её руку, потому что медленно — единственная скорость, с которой она может двигаться. Её пальцы касаются шрама, уродливой раны, которая едва зажила, и Кейтлин крепко сжимает её руку, слёзы ручьями текут по её щекам. — Прости меня, Кейтлин, — шепчет Вай. — Это моя вина. Не надо было мне ничего говорить. Не надо было пытаться добраться до тебя. Это было глупо, так глупо, потому что я-то знала, что лучше так не делать. Я знала, что не смогу это остановить, не смогу тебя спасти, но я просто… Голос Вай срывается. Кейтлин хмурит брови, едва скрывая нетерпение. Рука, всё еще лежащая на лице Вай, нежно гладит его, давая ей время закрыть глаза и сделать несколько глубоких, успокаивающих вдохов. Она переводит дыхание раз десять, прежде чем может говорить дальше. — Я не хотела, чтобы тебя забрали. Прости. Это моя вина, что тебе досталось, потому что я… потому что я думала, что смогу хоть что-то сделать. Вай зажмуривает глаза. Рука Кейтлин отрывается от её лица, затем матрас прогибается под ней. Вай не осмеливается открыть глаза. Это все лекарства: ещё один взгляд, и Кейтлин исчезнет, и каменные стены Стиллуотера снова поднимутся вокруг неё. Кейтлин двигается медленно. Она просовывает руку между плечами Вай и кроватью и ложится вплотную к ней, другая рука ложится на шею Вай. Вай напрягается, не желая верить, не заслуживая этого, но Кейтлин такая теплая, такая искренняя, и между ними нет решеток. — Вайолет, — тихо говорит Кейтлин. — Только ты могла быть такой до ужаса благородной. Ты только что перенесла несколько серьезных операций, пережила тюремный бунт, устроенный надзирателями, тебя пырнули ножом, у тебя сломано несколько ребер, бесчисленные травмы, за последние несколько дней ты пережила больше, чем большинство людей за всю жизнь, и всё равно волнуешься обо мне. Из-за поверхностного шрама. Дыхание Вай сбивается. Тихое шипение аппарата, помогающего ей дышать, едва заглушает всхлип. Вай цепляется за Кейтлин. Она цепляется за неё так, как никогда не позволяла себе обнимать никого; вся боль и отчаяние борьбы, в которой она не может победить, пронизывают её тело, но она не превращает их в силу. Кулаки не идут в ход. Она позволяет Кейтлин обнять её в ответ, уверенная, что никогда её не отпустит. — Ты вернулась за мной, — шепчет Вай. Она срывает кислородную маску. На мгновение, всего на мгновение; минуты ей вполне достаточно, лицо зарыто в плечо Кейтлин, нос упирается в дьявольский плющ, что тянется вверх по её шее. Она не плачет. Её плечи трясутся, грудь тяжело вздымается, но слёз нет. Кейтлин зарывается лицом в макушку Вай, дрожа, и, когда она слегка отстраняется, возвращая ей маску, целует в лоб. — Это ты меня спасла, Вай. Ты вытащила меня из Стиллуотера, и ты была так умна. Мама мне все рассказала. Без тебя она бы никогда не догадалась продолжать поиски в тюрьме, — говорит Кейтлин. — Только благодаря этому – благодаря этому ужасному, уродливому шраму – ей удалось вывести меня оттуда без тебя все эти недели назад. Я не могла ясно мыслить. Едва ходила. Ох, Вай. Ты правда думала, что я не вернусь? Вай качает головой. Края маски врезаются в кожу, когда она снова прячет лицо в плечо Кейтлин. — Но ты спасла меня. Как я могла не вернуться за тобой? Как я могла обрести хоть минуту покоя, зная, что ты заперта в этом ужасном месте?» — Потому что это я, — говорит Вай голосом, сливающимся с шипением аппарата. — Потому что это я, а ты была свободна. Тебе не нужно было возвращаться. Знать, что ты здесь, знать, что ты можешь вернуться к своей жизни, думать, что ты когда-нибудь можешь столкнуться с Паудер, – это больше, чем у меня было за шесть лет. Этого было достаточно. Этого бы хватило. Кейтлин гладит её по волосам, успокаивая. Собственные волосы Кейтлин влажные на лице Вай; это не слёзы, не могут быть, у нее больше не осталось слёз, чтобы плакать. — Ты права, Вай. Потому что это ты. Вот почему я вернулась. Почему я всегда буду возвращаться; потому что это ты, — говорит Кейтлин, целуя её в макушку снова и снова. Пальцы Вай цепляются за рубашку Кейтлин на спине. Единственное, что страшнее вечности в Стиллуотере, – это подкрадывающийся ужас, который приходит вместе с желанием поверить Кейтлин.*
Вай то погружается в сон, то выныривает из него, мечась между пронзительной болью и непостижимым блаженством. Все голоса стихают и исчезают. Единственное, что остается неизменным, – это теплое тело, прижатое к ее собственному, руки, крепко обнимающие ее. Вай позволяет себе дрейфовать между глубинами сна и снами наяву, довольная тем, что впитывает как можно больше этой теплой, заботливой фантазии. Вай просыпается от того, что Кейтлин шипит с угрозой, крепче сжимая руки вокруг нее. — Кейтлин, милая. Это всего лишь я, — тихо говорит мужской голос. — Папа? — говорит Кейтлин голосом, заплетающимся от сна. — Я думала… Прости. Я думала, что ты кто-то другой. Я думала, мы где-то в другом месте, я… — Всё в порядке, дорогая. Ты последние несколько недель почти не спала, — говорит отец Кейтлин. — Прости, что разбудил тебя; я просто хотел проверить показатели Вай. Вай чувствует, как Кейтлин кивает. Аппараты тихонько попискивают на фоне. Однажды, когда она лежала на каменном полу, руки закованы за спиной, вывихнутое плечо, Кейтлин упомянула, что ее отец – врач. Она продолжала говорить, чтобы отвлечь Вай, вправила ей плечо без предупреждения; но это было в прошлом, это было в другом месте. Место Вай – в том времени и пространстве. Кейтлин – здесь и сейчас. Но они обе свободны, связаны чем-то большим, чем необходимостью, чем чистым выживанием; пока Кейтлин не отпустит ее, у Вай есть шанс удержаться за настоящее и за свободу, за которую они истекали кровью и потом.*
На пятый день после того, как она пришла в себя, Вай просыпается одна в больничной палате, рассчитанной только на одного человека, а над ней стоит отец Кейтлин. Вай забавляет мысль, что он стоит здесь с тех пор, как она в последний раз пошевелилась, и она опускает кислородную маску, чтобы отвлечь его внимание от медицинской карты, в которую он что-то записывает. — Кейтлин вправила мне плечо. Когда оно было вывихнуто, — говорит Вай. Отец Кейтлин немного вздрагивает, ручка падает на пол. — Она сказала, что это вы её надоумили. Ваши методы лечения так себе, док. У вас надо отобрать медицинскую лицензию. Подняв ручку с пола, отец Кейтлин прижимает карту к груди и улыбается Вай улыбкой, которую она не может прочитать. Не может прочитать, не станет читать; какая разница? — Рад видеть тебя в сознании, Вай, — говорит он. — Не уверен, что ты сейчас в состоянии это слышать, но спасибо. Спасибо за всё, что ты сделала для Кейтлин. Без тебя… — Ага, — это всё, что может сказать Вай, потому что она знает. Она знает. — Что касается твоего плеча, боюсь, у него были проблемы задолго до того, как моя дочь сделала то немногое, что могла, — говорит он, вздыхая. — Я никогда раньше не видел столько рубцовой ткани, и это не считая всех твоих недавних травм. Чудо, что ты выкарабкалась, Вай. Я редко видел такое жизнелюбие. — Я просто лежала в этой кровати и спала. Я ничего не делала. Это всё вы, док. — Тобиас, — говорит он, слегка смеясь. Дверь открывается. Входит Кейтлин, ловит взгляд Вай и спешит к кровати. Она встает рядом, кладет руку на плечо Вай, защищая её от собственного отца. Вай накрывает руку Кейтлин своей и сжимает её, напоминая им обеим, где они находятся. — Эй, Кексик. Я, получается, со всей семьёй уже познакомилась, — говорит Вай, выдавливая улыбку для Кейтлин. — Когда меня выпустят из этой кровати? — Ещё нет, — в унисон говорят Кейтлин и её отец. Вай смеется, и боль вспыхивает в ребрах. — Я бы хотел, чтобы ты пробыла в сознании больше часа подряд, прежде чем ты вообще подумаешь о том, чтобы встать оттуда. Повреждение правой ноги было значительным, — говорит Тобиас. — Однако сегодня вечером ты можешь попробовать твердую пищу. — Ты меня не разыгрываешь, правда? — спрашивает Вай. Последнее, что она ела, было последним, что, как она думала, она когда-либо съест. Мысль о большем совсем ускользнула от неё; она была так далеко от реальности с тех пор, как её вынесли из Стиллуотера, что почти не замечала капельницы, поддерживающие водный баланс. — Никогда не думала, что окажусь в ситуации, когда буду хвалить больничную еду, но клянусь, я никогда не ела ничего лучше, — говорит Кейтлин. — Ты вообще знала, что еда бывает не только серого цвета? Вай снова смеется. Боль отзывается где-то глубже, чем в ребрах. Взгляд отца Кейтлин мечется между ними. Как бы он ни был рад, что его дочь вернулась домой после столь долгого времени, перед ним стоит человек, который никогда не поймет всего, через что ей пришлось пройти, или той легкости, с которой она говорит о самой темной части своей жизни. — Оставлю вас, дамы, обсуждать меню ужина, —говорит он, уходя, кивнув им обеим. Глаза Кейтлин и Вай задерживаются на двери, убеждаясь, что она закрыта. У них есть власть открывать и закрывать её, поворачивать замок, а это значит, что есть внешний мир, от которого можно защититься. Кейтлин садится на кровать, рука свободно ложится на плечо Вай. Та прижимается к ней, кладет голову на грудь, и Кейтлин проводит пальцами по линии роста волос Вай. Вай откидывает голову, смотрит на Кейтлин и замечает в ее глазах странную печаль: их совместное время в тюрьме было чем-то, что, как Вай считала, никогда не закончится, но время, которое у них теперь есть вместе, конечно. Она поправится. Она всегда поправляется. Долг Кирамманов будет выплачен, и Вай и Кейтлин разойдутся в разные стороны, вернутся к руинам жизней, в которые им больше никогда не вписаться. Но пока есть Кейтлин, чьи руки всегда тянутся к ней. — Ты что, и правда моешь голову шампунем? И расчесываешь волосы? Выглядит отлично, — бормочет Вай. — Тише ты, — упрекает Кейтлин, но Вай почти уверена, что видит румянец. — Вот погоди, пока мы тебя вытащим из этой кровати и отправим в ванну, вот тогда... — Надо же, и правда, лет шесть с чем-то прошло с тех пор, как я принимала ванну, — тянет Вай. — Очень смешно. Они погружаются в молчание. Оно идеально: не воют сирены, не стучат дубинки по решеткам, и кулаки не бьют в каменные стены. Никто не скулит от боли, никто не шепчет угроз, и никто не кричит в ночной тишине. Вай благодарна Кейтлин за то, что та рядом и может наслаждаться тишиной вместе с ней. — Ты собираешься рассказать мне, что случилось после того, как тебя утащили? Или я так и останусь в неведении навеки? — в конце концов спрашивает Вай. Уголок рта Кейтлин приподнимается. — Я тебе уже говорила раз пять, не меньше, Вай. Ты просыпаешься, требуешь ответов, снова засыпаешь, и цикл начинается заново. — Эй. Меня пырнули ножом, Кексик. Меня избили. Твой папа что-то говорил о пуле, задевшую мою правую голень. Тебе меня совсем не жалко? — спрашивает Вай. — Ну что ты. Ножевое ранение – это практически обряд посвящения, — дразнит Кейтлин. — Но я расскажу тебе снова, если хочешь. Логичнее, наверное, начать с того момента, когда меня похитили, когда меня отвезли в… Вай. Ты уже засыпаешь. — М-м, нет. Просто глаза закрыла, — бормочет Вай. — Я слушаю каждое слово. Честно-честно. Кейтлин вздыхает, устраиваясь поудобнее, чтобы прижаться ближе. — Всё было как и ожидалось: обо мне немедленно заявили как о пропавшей без вести, и миротворцы прочесали весь город. Под руководством шерифа Маркуса, — начинает Кейтлин. — Естественно, ничего не нашли. Мои родители перевернули всё вверх дном. Не жалели средств; даже реку прочесали, как я и боялась. Всё это время Маркус бормотал о деле в Нижнем городе, которым я занималась, о вероятной причастности химбаронов, о разрозненных бандах, о Поджигателях; что угодно, лишь бы сбить их со следа. — Но в конце концов мама нашла мои записи. Она мало что в них поняла, и расшифровала, что смогла. К тому времени она уже отчаялась настолько, что сложила вместе обрывки, которые я оставила, и увидела, что всё указывает на Маркуса. Стиллуотер не был её последней надеждой. Она потеряла её почти год назад. Она вызвалась возглавить ежегодную инспекцию, сославшись на желание лучше понять, как и куда распределяются средства, а дальше, думаю, ты знаешь, что произошло. — Там она нашла тебя, Вай. Она рассказала мне всё, что ты сделала, на какой риск пошла, чтобы дать ей знать, что я там, какая ты была умная. Без тебя, Вай, она бы подумала, что это очередной тупик. Она уехала из Стиллуотера, чтобы вернуться через несколько часов с ордером на мое освобождение, личной охраной и пистолетом, тем самым наделив себя полномочиями обыскать карцеры. Тут Кейтлин замолкает. Она глубоко вздыхает, еще раз прокручивая в голове извинение, которое репетировала сотню раз. — Я не хотела тебя бросать, Вай. Ты должна это знать. Я бы отказалась уходить без тебя, но я была не в форме. Я была едва в сознании. Я оказалась здесь, в собственной больничной койке, прежде чем смогла осознать, что ушла. Это не ощущалось как свобода. Без тебя здесь это не было похоже на победу. Я заставила себя поправиться, выбраться из больничной койки. Я была полна решимости вернуться в Стиллуотер, как только смогу. — Моя мать и несколько членов Совета, поставленные в известность о ситуации, пытались действовать дипломатическим путем. Мы заставили всех надзирателей пройти допрос о происходящем в Стиллуотере и обратились к шерифу Маркусу. Могу только предположить, что он почувствовал, как петля затягивается, и захотел, чтобы его запомнили героем, после более чем полудесятка лет служения Силко. — Он пошел на конфронтацию с Силко. Произошел взрыв – ручная граната, как мы полагаем, — который унес их обоих. Их тела были найдены. Когда мы поняли, что в Стиллуотере нарастает напряжение, что стражи силой берут ситуацию под контроль, пользуясь отсутствием власти, у нас не осталось выбора, кроме как вмешаться. Вай ощущает взрыв в своей груди. Силко, последний, кого она видела вместе с Паудер, мёртв; шериф вместе с ним, и вся империя, которую он построил, оставив Нижний город в руинах. Паудер, возможно, умерла много лет назад. Взрыв может быть всего лишь эхом, отголоском, завершением обезьяньей бомбы, эпилогом вне времени; а может быть, это свобода. Возможно, это разрушило последнюю стену. — И что дальше? — слышит она собственный шепот. — Прости? — Что было дальше? — Ах. — Кейтлин тихо смеется. — Ты заснула, Вай. До какого момента ты дослушала? — Ты рассказывала, как вы проникли в тюрьму. Как ты пришла меня спасать, — говорит Вай. Она не возражает, не говорит, что не засыпала. Во рту мерзкий привкус, и голос звучит хрипло. — Хм. Никто из моих родителей не хотел, чтобы я возвращалась в Стиллуотер, как и следовало ожидать. Однако они знали, что не смогут меня отговорить, а у меня в голове была надежная карта этого места. Я возглавила операцию. Взяла свое любимое оружие, надела тактическое снаряжение, но ты не проявила вежливости, чтобы оценить мою преданность делу, — дразнит Кейтлин. — Дальше всё было как и следовало ожидать: мы проникли внутрь незаметно для надзирателей. Мы обезоружили всех, кого смогли, разняли драки. Я нашла тебя, и… Голос Кейтлин обрывается. Вай боится, что снова заснула, и заставляет себя с трудом открыть глаза. Взгляд Кейтлин прикован к ней, глаза затуманены. Несколько недель назад Вай сказала бы ей взять себя в руки, потому что тюрьма — не место для сентиментальности, не место, где можно открыто показывать свои чувства. — Думаю, я бы умерла. Если бы ты не появилась, я правда думаю, что для меня всё было бы кончено, — говорит Вай. Кейтлин не возражает. Не говорит, что всё было не так уж и плохо, что она драматизирует, преувеличивает. Она прислоняется лбом ко лбу Вай. Та поднимает лицо к лицу Кейтлин, и кислородная маска оказывается между ними. — Хорошо, что мой отец такой отличный хирург, — тихо говорит Кейтлин. — Но теперь ты в безопасности, Вай. Обещаю тебе. — Легко поверить, когда у меня нож не торчит из живота. Из тебя никудышная лгунья, Кексик. Твой старик рассказал мне, сколько именно органов задело. Цокнув языком, Кейтлин прижимается лицом к макушке Вай. — Поспи, Вай. Боюсь, я слишком много тебе сразу выложила, и я бы предпочла, чтобы ты всё запомнила, в этот раз.*
Больничная еда просто обалденная. Порции маленькие, а еда – практически каша, потому что Вай больше ничего не осилит, но она узнаваемая, разноцветная, всегда свежая и мягкая, такая насыщенная, что аж глаза слезятся. Она пользуется этим, пока может.. Сомневается, что у нее будет доступ к чему-то хоть наполовину такому же хорошему, как только она вернется в Нижний город, и ей придется красть то, что ей нужно. У неё нет ни гроша в кармане. Она ест так быстро, что ее рвет. Просит еще порцию, пока медбрат изо всех сил старается привести ее в порядок. Кейтлин закатывает глаза, говорит Вай, что ей надо есть по одной ложке за раз, и садится в кресло, чистит и нарезает для нее яблоко. Дает Вай по дольке, наклоняясь, чтобы вытереть липкий сок с уголков её рта. Но это не только хорошая еда и блаженные, навевающие сон лекарства. Вай хватает медсестру за горло и отшвыривает от себя, когда та пытается проверить её швы, пока Вай ещё в полудрёме. Вай прижимает её к стене, прежде чем осознает, где она, кто эта женщина и как сильно болят ноги, когда стоишь на них. Вай не понимает, что с ней происходит. Должно быть, это анестезия еще не вышла из организма, лекарства, которые вкачивают прямо в вены. После лет, когда она стискивала зубы и принимала все побои, которые надзиратели на нее обрушивали, Вай вздрагивает каждый раз, когда к ней тянется рука помощи. Она брыкается, когда кто-то пытается снять капельницу. Она опрокидывает прикроватный столик, когда кто-то подходит слишком близко, ставя перед ней поднос с ужином. Она не может перестать вздрагивать. Капли пота выступают у нее на лбу, скатываются по лицу. Через неделю и шесть дней своего пребывания в больнице Вай просыпается в знакомой комнате без окон, вдыхает устойчивый кислый запах крови и решает, что больше не будет этого терпеть. Она прорвется сквозь решетки, даже если это ее убьет. Всё вокруг неё гремит. Ваза разбивается вдребезги, ваза, которой нет в тюремной камере, и вода плещется у ее ног, цветы раздавлены под ногами. Надзиратели рявкают приказы. Дубинка бьет по решеткам, но Вай не может остановиться. Она вернулась, прошло всего несколько дней, и она не останется. Даже если она не может уйти, она не останется. И только когда кто-то рявкает: «Заключенная 516. К стене! Немедленно», часть мозга Вай, которой нужно найти Паудер, нужно взять все свои слова обратно, чтобы всё исправить, чтобы подвести итог потерянным годам, заклейменным рубцовой тканью на её ребрах, – только тогда она подчиняется. Она прижимается к холодной стене. Рука выворачивает ей руку за спину, но это не рука с разбитым плечом; ее не дергают между лопаток, пока в глазах не темнеет. — Вай. Вай, — доносится голос. Вай, Вай, Вай, словно стук дождя, того дождя, который они слышат только в Пилтовере. — Это я, Вай. Это Кейтлин. Ты в безопасности. Мы в больнице. Прошло тринадцать дней с тех пор, как ты проснулась. Тридцать четыре дня с рейда. Ты помнишь? Я сейчас тебя отпущу, Вай. Ты сможешь дойти до своей кровати? Свет в больничной палате яркий, но не обжигающий. Осколки керамики разбросаны по кафельному полу, который моют каждый день. Рука, державшая ее, отпускает, и Вай поворачивается и видит Кейтлин, шрам на щеке, глаза синие, как небо за окном. — Кейтлин, — говорит Вай, дрожащие руки ложатся на ее плечи. – Я думала… Я не знала… — Я знаю, — говорит Кейтлин. Она берет одну из рук Вай, тянет ее обратно к кровати. — Осторожнее с ногами, Вай. Я сейчас кого-нибудь попрошу убрать тут. Родители Кейтлин выбрали самое неподходящее время для визита. Они стоят в дверях, губы приоткрыты, лица бледные, но дело не в растерянной, испуганной вспышке Вай. Их взгляды прикованы к Кейтлин, их смущает та легкость, с которой она прижала Вай к стене, вывернув ей руку за спину. — Могу я… могу я проверить твои швы, Вай? — спрашивает Тобиас, как только она оказывается в постели. Вай напрягается. Кейтлин садится рядом с ней, их пальцы переплетены. Вай смотрит на нее, и, когда Кейтлин кивает, Вай тоже кивает. Некоторые из её швов разошлись. Это не перечеркнуло весь прогресс, которого она добилась, но это шаг назад. Тобиас объясняет, что ей придется еще какое-то время оставаться под наблюдением, а мать Кейтлин указывает одной из уборщиц на разбитую вазу и разбросанные цветы. Вай делает долгий, поверхностный вдох. Еще несколько дней. Еще несколько дней в этой иллюзии безопасности, Кейтлин рядом, – это всё, о чем она просит. Она оставит всё это позади, но не сейчас. Ещё всего несколько дней, и она найдет способ вернуться в свой старый мир.*
Через три недели и два дня Вай ставит рекорд по количеству кругов по третьему этажу больницы. В детстве она летала по крышам, отталкивалась от кирпичных стен, чтобы перепрыгивать через пропасти, а теперь ухмыляется, когда проходит целый круг по идеально ровному, свободному от препятствий этажу, не останавливаясь, чтобы перевести дух. Тобиас говорит, что правая нога Вай может никогда не стать такой, как прежде. Вай не помнит, как получила эту травму, касательное пулевое ранение, не понимает необходимости металлических пластин под кожей. Кейтлин присоединяется к ней в ее прогулках трижды в день. Вай с облегчением узнает, что Кейтлин не существо чистого бескорыстия; она использовала эти последние три недели и два дня, чтобы отдохнуть, чтобы наверстать упущенный сон в Стиллуотере. Через день ее осматривают врачи, и несколько докторов в белых халатах стоят вокруг нее, размышляя о том, что можно сделать со шрамом на ее лице. — Почему они все так на тебя смотрят? — спрашивает Вай, когда они заворачивают за угол, проходя мимо сестринского поста. Вай понадобилось почти четыре дня, чтобы понять, что они перестают работать, чтобы уставиться на Кейтлин, а не на неё. Израненная, избитая и в синяках, она всё ещё остается невидимкой рядом с Кирамман. — Многие из них знают меня с детства. Они не знают, что теперь обо мне думать, — говорит Кейтлин. Она берет Вай под руку, видя, что та замедляется, зная, что она еще не хочет останавливаться. — Полагаю, они ожидали, что я оставлю кое-какие вещи запертыми в Стиллуотере. Вай демонстративно хмыкает и говорит: — Хм. Понятно. Ну, волосы у тебя не такие длинные были, когда тебя впервые посадили, да? Наверное, не узнают. Кейтлин смеётся, толкая её в бок. Вай хрипит, утрированно, и не может сдержать ухмылки. — Что стало со всеми? Со всеми, кого оставили там, — спрашивает Вай на третьем круге. – Они не… Это только мы? Все остальные… Она собиралась с духом, чтобы спросить, с тех пор, как пришла в сознание. Её сознание омрачается при этой мысли, умоляя её отправить Стиллуотер в те уголки её разума, куда она не осмеливается заглядывать. Хотя места достаточно для всего, что с ней сделали, всего, что она сделала сама, она не может забыть 322-й, 446-я, 801-я, 515-я, 185-й, 515-я, 601-й, 515-я, 515-я, 515-я; они не спрячутся, не просочатся в трещины. — Помилованы, — твердо говорит Кейтлин. — Я настояла. Совет, естественно, протестовал, но моя мать ясно дала понять, что не позволит дверям Стиллуотера захлопнуться за собой. Дело не в том, что все они невиновны, как мы; даже самые виновные были наказаны сверх всякого смысла и разума. Наказаны. Изувечены. Либо то, либо другое. Какая разница? Вай кивает. Ее колени сгибаются не так, как надо, но ее палата все еще в конце коридора. Она переносит больше веса на Кейтлин, которая замедляет шаг. Всех заключенных Стиллуотера выпустили на свободу, вытолкнули обратно в Нижний город, чтобы о них забыли. Все они остались ни с чем, даже с меньшим, чем было до того, как пилтовское представление о справедливости отняло у них свободу действий, их будущее, вынудило вернуться к той жизни, которая сделала их такой легкой добычей. И Вай скоро станет еще одной из них. Она не может думать об этом сейчас, о том, что ей придется делать, чтобы выжить, чтобы в желудке была еда, чтобы продолжать брести по ущельях еще один день, всегда в одном дне от того, чтобы найти Паудер. Она позволяет Кейтлин отвести ее обратно в палату. Позволяет себе опуститься на кровать, в ее объятия. Так мало вещей в ее жизни было дано ей даром, и так немногие из них продлятся долго. Вай берет всё, что может, пока может.*
Через месяц и два дня отец Кейтлин сообщает ей новость: он рад выписать её из больницы, при условии, что она серьезно отнесется к его рекомендации соблюдать постельный режим и будет работать над всеми приемами физиотерапии, которым её научили. Вай молча кивает. Тобиас ухмыляется, пока говорит, и Вай не смеет взглянуть в сторону Кейтлин. Он оставляет её наедине со стопкой выписных документов и самой роскошной ручкой, которую она когда-либо держала. Пальцы неуклюже обхватывают ее, и чернила расплываются, когда она прижимает наконечник в форме стрелы к странице. Для неё найдется место. Бабетт, может, позволит ей поспать в пустой комнате, если она сможет… Блять, что она может делать в таком состоянии? Она не может предложить себя в качестве вышибалы, не может бегать для нее на побегушках. Кто сказал, что Бабетт вообще ещё существует? Может быть, для неё есть только одно место, в самой глубине Нижнего города. Тот остов дома, ржавая память, которая скрипит и стонет, хотя до неё не доходит ветер. На стенах написано "Вайолет" и "Паудер". Вай могла бы укрыться там. Могла бы спрятаться, отдохнуть. Накопить еды, которую сможет, наворовать из больницы перед уходом и делать ровно то, чем занималась всю жизнь: продолжать дышать, несмотря на мерзкий воздух вокруг. — Тебе помочь? — спрашивает Кейтлин, когда взгляд Вай впивается в страницу. Вай качает головой, медленно заполняя бланк. ИНФОРМАЦИЯ О ПАЦИЕНТЕ ИМЯ: Вай ФАМИЛИЯ: Вай — Я с татуировками лучше справляюсь, чем с писаниной, — говорит Вай, закусив нижнюю губу. Глупо стесняться этого, потому что у кого в Нижнем городе есть время сидеть и оттачивать свой почерк? — Не приходилось писать, блин. Лет семь, восемь? Вандер учил. Всех нас учил. Раньше правой рукой писал, но… Сама знаешь. — Взрыв? — тихо спрашивает Кейтлин. — М-м. Стена снова рушится, давит на неё. Она смотрит на бланк, на предложение, объясняющее, что им нужна следующая информация, чтобы больница могла связаться с ней по поводу дальнейшего лечения, осмотров и так далее, и слышит, как плачет, кричит ее младшая версия. Пыль наполняет воздух. Остальные не двигаются. Вай жалеет, что на её лице больше нет кислородной маски. — Вай? — тихо спрашивает Кейтлин. — Я… меня что, не выпустят, если я не смогу это заполнить? Вай стучит пальцем по странице, где написано ДОМАШНИЙ АДРЕС. Она чувствует, как Кейтлин заметно расслабляется, когда говорит: — Ах. Ой, прости. Ты же не знаешь моего адреса, верно? Вот. Я могу заполнить это за тебя. Пальцы Вай сжимаются вокруг ручки. — Твой адрес? Буквы на странице расплываются, сливаясь друг с другом. — Конечно. Боюсь, это побочный эффект принадлежности к Кирамманам. Полагаю, весь город знает, где находится наше поместье, — говорит Кейтлин, вздыхая про себя. — Нет. Нет… что? Что ты имеешь в виду, Кейтлин? Почему я должна писать твой адрес? Кейтлин кладет пальцы под подбородок Вай, но та не поднимает глаз. Не может. Одно неверное движение, и стена снова рухнет. — Ты не поедешь домой со мной? — спрашивает Кейтлин, и ее вопрос настолько искренний, ее сердце настолько открыто, что Вай думает, что, возможно, всё-таки сможет пробить эту стену насквозь Вай позволяет Кейтлин приподнять ей подбородок. — Это… это возможно? — хрипит она. Кейтлин закусывает нижнюю губу. — Не могу поверить, Вай. Я предложила тебе поехать домой со мной, ты согласилась, но это было всего через несколько дней после того, как ты очнулась после операции. Ты не помнишь этого разговора, да? — спрашивает Кейтлин, убирая пальцами волосы Вай за ухо. — Бедняжка. Ты думала, тебе придется искать себе место самой? Кровь стучит в ушах Вай. Она не может заставить себя ответить. — Ты хочешь, чтобы я поехала домой с тобой? — спрашивает она. — После всего, что мы пережили, после всего, что ты для меня сделала, — шепчет Кейтлин, обхватив ее лицо обеими руками. — Я не хочу быть без тебя. Я не уверена, что знаю, как. Боюсь, тебе не понравится мой дом, конечно. Он воплощает всё худшее, что есть в Пилтовере. Однако там будут все ресурсы, которые нам понадобятся, чтобы разыскать твою сестру. Вай прислоняется лбом к лбу Кейтлин. Кейтлин улыбается. Вай вторит ей, сердце замирает в груди. Между ними нет решеток, нет кислородных масок. Нет конца, подкрадывающегося с каждым часом всё ближе. Вай роняет ручку. Кейтлин целует ее, или это Вай целует Кейтлин; их губы сливаются в поцелуе, мягком и медленном, стирая мозоли Стиллуотера, обнажая всё, что им пришлось похоронить под ними. Вай не хочет, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. Но если это закончится, она сможет начать всё сначала. Через некоторое время Кейтлин отстраняется, покрасневшая. — Хочешь, я напишу свой адрес за тебя? — спрашивает она, в голосе дрожь. Вай ощупывает простыни в поисках ручки и качает головой. Кейтлин проговаривает ей полный адрес, и Вай пишет медленно, аккуратно, буквы более или менее ровные. — Переодевайся в одежду, которую я тебе принесла, и поедем, — говорит Кейтлин, кивая на большой бумажный пакет в кресле, вставая на ноги. Вай хватает её за запястье и тянет обратно, целуя еще раз. Если она не сделает это сейчас, если не докажет себе, что это действительно только что произошло, она никогда больше не найдет в себе смелости попробовать снова. Мать Кейтлин откашливается в дверях. — Кейтлин. Вай, — произносит она сухим, насмешливым голосом. — Машина ждет. Не будем задерживаться, ладно?
