Нити судьбы запутываются и переплетаются / The Threads Of Fate Tangle And Twist

Прошло пятьдесят семь минут с тех пор, как Вай села в кресло. На столе слева от неё стоят часы, и секундная стрелка со сладостным «цок» встает на место каждый раз. Прошло сорок девять минут с тех пор, как она что-то сказала. Её колено подрагивает, не в такт часам. Прошло двадцать девять минут с тех пор, как женщина напротив произнесла хоть слово. Она не отводит взгляд. Не сдаётся, когда Вай хмурится. Должно быть, привыкла к такому. Упрямство и тишина, наверное, часть её ежедневной рутины. Вай не понимает, за что вообще платят этим пилтовским мозгоправам. Болтливая психотерапевт бросает взгляд на часы. Две минуты до конца сеанса. Вай почти победила. Доктор приподнимает бровь в ожидании. Вай не помнит вопроса, над которым она должна была размышлять. Осталась одна минута. Кейтлин вышла со своего сеанса в слезах. Паудер всё ещё скачет между буйством и восторгом. Приз Вай – молчание. Самоуважение. Три секунды. Две. Одна. — Отлично, — говорит Вай, хватая куртку со спинки стула. — Увидимся на следующей неделе, док.

*

Сколько бы часов Вай ни притворялась, что понимает планы Джейса и Виктора по созданию системы фильтрации, сколько бы Экко ни вносил правки, а Паудер ни расписывала в мельчайших деталях механику устройства, требуя, чтобы Кейтлин передала её список улучшений, – Вай всё равно не была готова к такому масштабу. Нижний город всегда полон шума, но теперь он целенаправленный, организованный: летят искры, когда режут металл и бетон, бригадиры рявкают приказы, сапоги колотят неровную землю, а отбойные молотки разносят эту самую землю, готовя её к новому покрытию. На стройплощадке работают сотни людей. Ещё больше – вне смены, а бесчисленные другие заняты на старых фабриках по производству мерцания, переоборудованных для того, чтобы ловкие руки собирали сложные механизмы, которые дадут жизнь системе фильтрации и очистки. Всё, что можно сделать в Зауне, делается там. Пилтовер присылает сырье, деньги, необходимые для такой масштабной операции, отбросы из отстойников и подземники, теперь объединённые под именем заунитов, привыкли работать своими руками. Сначала закладывают фундамент. Земля разрыта, лабиринт стальных балок и труб, сквозь который Паудер могла бы проскользнуть, и Заун углубляется, чтобы спастись от пилтовского яда. Вай выглядывает из-за защитного барьера и наблюдает, как бесчисленное количество людей управляют механизмами и перетаскивают материалы на место. Голубое свечение хекстека пока не проявляется. Это будет позже, когда весь бетон и металл встанет на место, когда огромные лопасти вентилятора будут бездействовать, ожидая, чтобы вдохнуть зловонные клубы загрязнения. — Это действительно происходит, — говорит Вай. Кейтлин берет её за руку, сжимая пальцы. — И в немалой степени благодаря тебе, — говорит она. Вай не смотрит на Кейтлин, но чувствует, как её лицо кривится. Отрицание затаилось в её чертах – упрямое и смущённое, – но Вай не может приписать себе заслугу за это. Мир продолжал вращаться, пока она была в Стиллуотере, так что логично, что всё это могло случиться и без неё. — Эх. Это всё Севика, — ворчит Вай. — Это была её идея. Она настаивала на этом, — соглашается Кейтлин. — Но она не смогла бы сделать это в одиночку, какими бы убедительными ни были её методы. Севика отправила свои требования в Пилтовер, а ты позаботилась о том, чтобы их услышали. Ты сражалась за Заун, не ударив ни одного члена Совета в лицо, как бы оправданно это ни было. Вай смеется. Она смотрит вниз на фундамент системы фильтрации и задается вопросом, оказалась бы ли она в пыли и грязи, вытаскивая куски скал из земли, в другой жизни. — Севика в Зауне, ты в Пилтовере. Я посередине, — говорит Вай. — Хм. Кейтлин обвивает её руку своей, прижимаясь к её боку. Вай смотрит на проект реставрации перед собой и изо всех сил старается поверить, что играет в нем хоть какую-то маленькую роль; то, хотя и не столь важную, как рабочие, она играет роль в будущем дома, которому больше не принадлежит. Рука на её плече вырывает её из спирали самобичевания. Вай резко оборачивается, собираясь воткнуть локоть кому-нибудь в живот, но строительница крепко обнимает Вай и Кейтлин за плечи, прижимая их к себе. — Нихуя себе! — говорит женщина. — Я так и знала, что это ты. Чёрт! Как ты? Я думала, ты правда сдохла. Вай моргает, глядя на женщину. Она видит свое отражение в её защитных очках и наполовину ослеплена светоотражающим жилетом, который она носит, улавливающим мерцающий свет Зауна и отражающим его на Вай. — Эм… — начинает Вай, но тут всё встает на свои места. Рука в волосах, сжимающая крепко, ударяющая ее лицом о стол в столовой. — Блять. 446-я? — Знала, что ты меня не забудешь, — говорит 446-я, только теперь Вай отвечает ей ухмылкой. — Блин! Слышала, ты пробилась наверх, 516-я, и что эта твоя девчонка реально дочь советницы. 446-я отступает на шаг, тыкая пальцем в шрам на лице Кейтлин. — Да, ну, кричать это во всю глотку в глубинах Стиллуотера было не лучшим решением в моей жизни, — говорит Кейтлин. — Рада снова тебя видеть, эм…? — Дерьмо, точно. Я, должно быть, знаю 516-ю, сколько? Шесть, семь лет? До сих пор понятия не имею, кто она, блять, такая… а ты, ты Кирамман, да? Тут нет загадки, — говорит 446-я. — Я Сиенна. — Сиенна. Приятно познакомиться по-настоящему, — говорит Кейтлин, протягивая руку. Сиенна хватает её, в рабочих перчатках, и энергично пожимает. — Кейтлин Кирамман, хотя ты уже и так поняла. А это Вай. — Отпустив руку Кейтлин, 446-я – Сиенна – хлопает Вай по спине. — Да ладно? Так вот что у тебя на лице написано, — женщина разражается хохотом из глубины груди. — Я думала, там шестерка, типа ты хотела добавить пятёрку и единицу позже, но забыла, или там было пять и один, и тебе пришлось добавить шестёрку. Ну, ты понимаешь. Что-то заставляет Вай положить руку на лицо Сиенны. — Ты здесь работаешь? — тихо спрашивает Вай. Сиенна поднимает бровь на этот неожиданный жест, но не отстраняется. — Ага. После всего этого дерьма в Стиллуотере я выпала из строя, не знаю, на месяц? Сломала пару ребер, ничего серьезного. Ёбаные пилтовцы спихнули нас всех обратно сюда, как будто это что-то улучшит, но как только появилась работа, бац. Устроилась. Никогда раньше таких денег не зарабатывала, — говорит Сиенна. — Здесь целая куча тех, кто вышел из Стиллуотера. Этот здоровяк в камере напротив тебя? Тот, который никогда ничего не говорил? Видела его на днях, кирпичи тесал. Это, больше чем что-либо другое, больше, чем её собственная свобода или воссоединение с Экко и Паудер, заставляет Вай хотеть плакать. Эти шесть месяцев в Пилтовере дали ей слишком много; слишком много безопасности, слишком много защищенности, слишком много еды, слишком много любви, в то время как она и Кейтлин вдвоем плыли по миру, где люди принимали свою свободу как должное. Вай так долго задавалась вопросом: почему она? Почему её забрали, заперли ещё ребёнком, а потом выпустили, несмотря на всё, что она сделала за решёткой, только доказывая, что заслуживала быть там? Она постоянно боялась, что этот момент разобьётся вдребезги, и прошлое нахлынет обратно. Но Стиллуотера больше нет. Его стены превратились в руины, а его узники – свободны. Как и Вай, они начинают свои жизни заново, строят что-то своё. Вспомнив, что нужно убрать руку, Вай говорит: — Круто. Здорово. Рада за тебя. — Похоже, у тебя самой дела идут неплохо, — говорит Сиенна, толкая её в бок. — Всегда знала, что между вами двумя что-то есть. Вай смеётся и толкает её в ответ. Сиенна поднимает кулаки, шутливо принимая боевую стойку. — Я знаю, что ты занята работой, но хочешь как-нибудь… — Вай бросает взгляд на Кейтлин, которая едва заметно кивает. Она не знает, что Вай собирается сказать, но её поддержка никогда не бывает условной. — Заскочить в «Иерихон»? Там даже лучше, чем я помню. Глаза Сиенны загораются, когда на неё обрушиваются воспоминания. — Да без базара! Ты угощаешь, да? Раз уж у тебя теперь всё так заебись.

*

Вай сидит в кресле сорок девять минут. Оно с высокой спинкой и цветочным узором. Она водила пальцем по узорам на подлокотниках, пока не изучила каждый стежок. Восемь минут назад “доктор для сломанного мозга” задала ей последний вопрос. Это было что-то безобидное, что-то неуместное, поэтому Вай не стала утруждать себя ответом. Не стоило тратить время ни ей, ни врачу. Но у неё осталось одиннадцать минут – теперь уже десять, дерьмо – и вопрос тянет её за язык. — Эй, — говорит Вай, когда остаётся восемь минут. “Доктор по словам и чувствам” выпрямляется, но сохраняет нейтральное выражение лица. Это немного раздражает Вай. Женщина даже не удосужилась выглядеть удивлённой или довольной. Будто с самого начала знала, что Вай сломается и заговорит. — Что такое? — спрашивает доктор. — Во время нашего первого сеанса, — говорит Вай, неопределенно указывая на пространство между ними. — Вы сказали, что есть основные правила. Что я могу рассказать вам всё, что это будет конфиденциально, если только вы не подумаете, что я собираюсь причинить вред себе или кому-то еще. — Да, так и было, — кивает доктор. — Вам нужно что-то уточнить? — Ага. — Что именно? Колено Вай дергается. Семь минут, тридцать секунд. — Что если я скажу вам, что убила кого-то, — говорит Вай. — Гипотетически. Доктор поджимает губы в прямую, напряженную линию, но её глаза говорят сами за себя. Ей требуется десять, пятнадцать секунд, чтобы взять себя в руки. — Когда? Гипотетически. — Недавно. Не здесь, — говорит Вай. Семь минут. Хватит ли этого? — В Стиллуотере. Доктор кивает, довольная уточнением. Она отбрасывает любые притворства по поводу гипотетических ситуаций. — Ну. Ваше дело из Стиллуотера было аннулировано, и, насколько я понимаю, у вас было мало выбора в тюрьме. Вы убили кого-нибудь там, Вай? Вай пожимает плечами. — Кое-кого, — говорит Вай. — Сбилась со счёта. Никогда не собиралась. Но никогда и не избегала этого. Проклятая доктор тратит три минуты, обдумывая ответ Вай. Не так уж это и весело с другой стороны. — Вы чувствуете себя виноватой из-за этого? Вам кажется это оправданным? — допытывается она. — Не-а. — Что вы чувствуете? Вай пожимает плечами. — Тогда зачем вы заговорили об этом? — Не знаю. Просто хотелось кому-то рассказать, вот и всё, — говорит Вай. Доктор кивает. Три минуты. Вай может держать язык за зубами еще три минуты.

*

В следующий раз, когда они приезжают в Заун, на них смотрят. Вай знает, каково это – когда за тобой наблюдают. Будь то дети из Зауна, которые слышали о ней лишь слухи, или взрослые топсайдеры, не сводящие глаз с её трости. Но в этот раз взгляд принадлежит тому, кого Вай сама пыталась найти. Она делает вид, что не замечает. Она сохраняет ровный шаг и продолжает разговор с Кейтлин, обе они делают вид, что их волнуют приготовления к сегодняшнему ужину для какого-то важного гостя, посещающего поместье Кирамман. Паудер уехала с Джейсом и Виктором в их лабораторию. Джейс терпит её, а Виктор очарован ею, что почти делает его оживленным. Это хорошо для Паудер. Хорошо, что у неё есть места, куда можно пойти, места, где ее хотят видеть, места, где она может приложить свой мозг и руки к работе, места за пределами сферы Зауна и Вай. Паудер с Джейсом и Виктором. Она занята, теряет часы в радости от инструментов и ресурсов вокруг. Она не последовала за ними в Заун. Она не идёт прямо под удар. Кейтлин сжимает руку Вай, слыша её мысли так же ясно, как свои собственные. Они сворачивают в переулок между ломбардом и заколоченным зданием, и гул ховерборда посылает порыв воздуха в их сторону. Вай забирается на пустой ящик, кладёт трость между ног. Кейтлин отпускает её руку и почти встает по стойке "смирно". — Тебя трудно выследить, Коротышка, — говорит Вай. Маска совы Экко бесстрастно смотрит на неё, голова склонена набок. — Мы искали тебя, — объясняет Кейтлин. — И мы предположили, что лучший способ сделать это – позволить тебе найти нас. Экко не читает Вай еще одну лекцию о том, что база Поджигателей должна оставаться скрытой, о том, что безопасность и секретность – синонимы. Он вообще ничего не говорит – пять, десять секунд. Его ховерборд приподнимается на долю дюйма и снова опускается. — Ты нашла её, — говорит Экко, голос гремит из-под маски. — Да, — говорит Вай, положив локти на колени. — Или она нашла меня. Забавно, как это постоянно происходит. И что ты собираешься с этим делать? Доска поднимается. Механизмы вращаются быстрее, жужжа, но Экко сохраняет равновесие, удерживая доску под ногами. — Нам нужно… — Его слова начинаются громко, обрываясь без эха. У него нет ответа. У него есть гнев, который нужно унять, гнев, который поддерживал его и Поджигателей живыми на протяжении многих лет; всё, что у него есть, – это уверенность, рожденная этим гневом, что всё может закончиться только кровопролитием. — Она не может оставаться в Пилтовере. Она должна понести наказание. Вай фыркает. Разве справедливость уже не взяла своё? Разве Паудер не провела семь лет в плену, так плотно скованная, что забыла своё имя, забыла, что не должна проливать кровь? Разве она не рыдает по ночам? Разве не вонзает вилку в богатый обеденный стол, завывая по человеку, которого Вай бы убила своими руками, если бы граната не сделала это за неё? — Оставь это, Экко. Паудер и так натерпелась. Мы все натерпелись, — говорит Вай. — Посмотри на это дерьмо вокруг. Посмотри, что строит Заун, что мы строим. Может быть, лучшее для всех нас – начать всё сначала, получить шанс на жизнь, которая нас не сожрёт, даже не удосужившись выплюнуть обратно. Экко всё ещё смотрит. — Вай права. Что бы ты ни думал о Джинкс, что бы она ни сделала, ты не знаешь всей истории. Никто из нас не знает, даже Джинкс. Ею пользовались, манипулировали и раз за разом оставляли в одиночестве. Она не чудовище, как бы Силко ни пытался слепить её таковой, — говорит Кейтлин. Сострадание в её голосе, как к человеку, о котором она говорит, так и к человеку, к которому она обращается, расставляет всё на свои места в голове Вай. — Пилтовер не будет предпринимать никаких действий против Поджигателей. Я позаботилась о том, чтобы вас больше не считали террористической организацией. Пожалуйста, Экко. Оставь Джинкс нам. Продолжай помогать своему народу исцеляться другими способами. Ты заслуживаешь справедливости, но ты заслуживаешь и того, чтобы жить, чтобы расти. Тишина. Лопасти ховерборда Экко начинают вращаться быстрее, поднимая облако пыли. Кейтлин отступает назад, поднимая руку, чтобы прикрыть глаза, но внезапно двигатель выключается. Экко пинает край доски, тяжело приземляется, затем поднимает её и держит рядом с собой. — Всё не так просто. Это не просто одно большое недоразумение, — говорит Экко, поднимая маску, чтобы выплюнуть слова. — Джинкс не была его пленницей. Она сама решила работать на него, и ей нравилось то, что она делала, она чертовски хорошо умела это делать, и… — Она была ребенком, — огрызается Вай. — Мы все были детьми! Заун полон детей, в которых плюют и которых оставляют гнить каждый божий день, но большинство из них не идут работать на Силко. — Из-за чего ты так злишься, Коротышка? Из-за того, что Паудер работала на Силко, или из-за того, что ты не смог её спасти? Экко швыряет доску в стену. Та громко ударяется о кирпич, с глухим стуком падая на землю. Зелёный свет её механизмов мерцает, освещая Экко снизу вверх.           — Пошла ты на хуй, Вай, — говорит Экко, приблизившись к ней вплотную. — Ты что, не слушаешь? Я только что сказал, что был ребенком, ты не можешь возлагать это на меня. Ты не можешь винить меня в том, кем она стала. Вай опускается на землю, её трость больше не нужна – она держится за плечи Экко. — Верно, Экко. Ты был ребенком. Это не твоя ответственность, не твоя вина, — говорит Вай, пытаясь встретиться с ним взглядом. — Это то, что я пыталась сказать тебе всё это время, Коротышка. Ты сделал всё, что мог. Ты сделал больше, чем когда-либо следовало просить от тебя. Не могу себе представить, каково это было, видеть, как она так меняется. Видеть, как ею пользуются. Мне было легко. Я была заперта. Для меня все эти семь лет она оставалась Пау-Пау… пока не перестала быть ею. Всё в порядке. Я обещаю. Просто отпусти это. Ради меня. Экко сглатывает ком в горле. Он отводит взгляд, глаза блестят, и выходит из хватки Вай. — …Она убивала людей, Вай, — это его последняя линия обороны. — Да, — говорит Вай. В горле пересохло, но она должна пройти через это. Ради Экко, ради Паудер. — Я тоже. То, что я делала в Стиллуотере, я… и до этого, я бы убила любого, чтобы спасти Вандера. Чёрт, может быть, так и было. Я размахивала этими железными рукавицами, не заботясь о конечном результате. Сколько людей убил шериф Маркус? Силко? Сколько людей умерло из-за зависимости от мерцания? Химбароны всё ещё здесь, внизу, даже если они и прекратили свою деятельность. Блять, Экко, сколько людей убили миротворцы? Мы достаточно насмотрелись на это в детстве, и они получали за это зарплату. А Совет? Это их политика сделала Заун таким, какой он есть. Каким он был. — Почему только Паудер не получает второго шанса? Я не знаю, что натворила половина людей в Стиллуотере, чтобы оказаться там, но все они были оправданы. Некоторые из них вон там, строят этот гигантский вентилятор. Почему только Паудер ты не можешь простить? Экко опускает маску. Сердце Вай колотится так сильно, как не колотилось с тех пор, когда она услышала, как полицейская дубинка надзирателя отскакивает от решеток камеры. Её слова дошли до него. Он бы не стал прятать лицо, если бы это было не так. Он бы не поднял свою доску, если бы они не задели его за живое. — Экко, — говорит Вай, делая шаг вперед. — Ты можешь простить себя, понимаешь? Я знаю, что говорить такое – лицемерие с моей стороны, но… Эй, это всё на мне, верно? Живу наверху, бок о бок с советниками, пока ты там внизу, борешься за свой народ. И всё же. Я права в этом. Я знаю, что права. Экко запрыгивает на ховерборд, и воздух вновь наполняется облаком пыли. — Теперь всё это на тебе, Вай, — говорит он через плечо, голос снова заглушается маской. — В следующий раз, когда она натворит дерьма – а она натворит – это будет на тебе. Поджигатели придут за твоей головой. — Да, — говорит Вай, кладя руку на горло. — Да, это справедливо. Я могу с этим жить, Коротышка. Маска или нет, но Вай готова поклясться, что видит, как он криво усмехается. Экко уносится прочь, исчезая среди узких улочек Зауна, возвращаясь в убежище, куда Вай не пустят никогда. Её плечи подрагивают. Кейтлин делает шаг ближе, обнимая её за талию сзади. — Всё прошло лучше, чем ожидалось, — говорит она, целуя уголок её челюсти. — Лучше. Да, — бормочет Вай. — Но недостаточно хорошо. Он никогда не будет доверять мне, пока я не отпущу Паудер. — Это займет время. Время, которое у нас теперь есть, — говорит Кейтлин, как говорила ей уже столько раз. Она никогда не теряет терпения, как бы Вай ни упиралась. — Севика не охотится на Джинкс, и Поджигатели тоже. Ты позаботилась об этом. Она в безопасности, благодаря тебе. Тебя не было рядом с ней семь лет, абсолютно не по твоей вине, но ты всё ещё делаешь выбор, чтобы исправить это. У тебя доброе сердце, Вайолет. Экко знает это. Я знаю. Обе наши страны знают. Нужно просто время. Вай молчит. Она накрывает ладонями руки Кейтлин, сложенные у неё на животе, и впервые понимает – у неё есть не только время. У неё есть будущее.

*

На двадцать седьмой минуте Вай понимает, что сидеть верхом на кресле гораздо удобнее. Это избавляет её от необходимости смотреть в глаза “доктору по плохим мыслям”. — Вот в чём дело. Я лицемерка, да? Я выросла, ненавидя Верхний город, ненавидя миротворцев. Раньше я смотрела свысока на всех, кто мечтал выбраться из Нижнего города, раньше гордилась тем, откуда я родом. Это сделало меня тем, кто я есть, верно? Но посмотрите на меня сейчас, — говорит Вай, указывая на себя. — Я не просто живу в Пилтовере. Я живу с советницей, с кем-то, кто, вероятно, подписал разрешение на сброс всех этих токсинов в нашу воду, и у них в доме каждая комната достаточно велика, чтобы в ней могла жить целая семья из Нижнего города. У них есть такая штука, ну... фойе. Оно просто есть в передней части дома, чтобы люди ставили туда обувь и, не знаю. Чтобы на лестницу любоваться? Короче, оно размером с дом, и оно просто есть. — Мало того, но моя… девушка? Партнер? Раньше она была миротворцем. У неё есть эта огромная куча денег, которая ждёт её, и всё, что ей нужно сделать, это выйти замуж, чтобы получить их. Вот с кем я живу. И я, э-э... Они мне нравятся. Я люблю их. Они заботятся обо мне, и они заботятся о моей сестре тоже. Вы ведь знаете её, верно? Она нанесла столько ущерба имуществу, устроила несколько пожаров, она просыпается по ночам с криками, она хотя бы раз угрожала им всем, но они не выгнали нас. — Вот это дерьмово. Им не всё равно. Они не чудовища, не такие, какими я представляла их, когда росла. Ну, это, конечно, не отменяет всего, но… Я лицемерка. Я позволила себе почувствовать себя комфортно. Семь лет тюрьмы, и я готова убежать от той, кем я себя считала. Доктор медленно кивает, пока говорит Вай, и минуту переваривает слова. Либо она решает, что приготовить на ужин. — Семь лет тюрьмы – да ещё и в Стиллуотере – это немалое испытание. Нет какого-то минимального уровня страданий, чтобы заслужить комфорт, — спокойно говорит доктор. — Вы не думаете, что заслуживаете быть в безопасности? Чтобы ваши потребности были удовлетворены? Вы всегда будете считать себя лицемеркой, пока не станете несчастной? Вай издает неопределённый звук и смотрит в потолок. Цок, цок. Тридцать вторая минута. Блять. — Я придумываю себе много оправданий. Например, моя нога. Как будто бы… она же вся испорчена, вот я и не пытаюсь… потому что я… Вай хмурится. Эти сеансы были намного проще, когда она держала язык за зубами. — Инвалидом? — подсказывает доктор. — Вам разрешено использовать это слово, Вай. В этом нет ничего постыдного. Это нейтральное определение. — Похер, — ворчит Вай. — Почему мне достался этот большой, блестящий дом? Это не для таких, как я. — Значит, другие зауниты не заслуживают тех удобств, которые есть у пилтовцев? — спрашивает доктор. — Что? Нет. Не надо мои слова перевирать. — Тогда дело не в том, что вы лицемерка или не заслуживаете этого. Дело только в том, что каждый заслуживает лучшего – чего, насколько я понимаю, вы помогаете достичь своими переговорами и работой с Советом. Звучит верно? — Да какая разница. Тридцать четыре минуты. Глупо. Вай провела недели в одиночке, ни разу не раскрыв рта. Пилтовер ее размягчил. — Если не здесь, Вай, то где бы вы хотели жить? — спрашивает доктор. Вай опускает голову на подлокотник кресла. Она пожимает плечами, потому что знает, что у неё есть ответ. Небольшое местечко у реки, куда Паудер всегда сможет приходить и уходить, где ей всегда будут рады, где она всегда будет в безопасности. Где Кейтлин сможет тренироваться в стрельбе по мишеням вместе с ней в саду, где Вай сможет добраться до «Иерихона» и статуи Вандера так же легко, как и до поместья Кирамман. — Не знаю, — бормочет Вай, на тридцать девятой минуте. — Где угодно с крышей и четырьмя стенами. Соглашусь и на три.

*

Паудер сидит, скрестив ноги, на кухонном столе. Тобиас возится с разобранной винтовкой, разложенной перед ним, и Вай почти уверена, что это дело рук Паудер. Однажды Кассандра разочарованно покачала головой, когда он оставил одну-единственную ручку на обеденном столе. Вай прислоняется к дверному проему, громко грызя яблоко. Кейтлин и Кассандра заняты с советницей Медардой во второй половине дня, обсуждая то ли одно, то ли другое о хексвратах, и Вай уверена, что она открыла и закрыла каждую последнюю книгу в библиотеке в поисках развлечения. Она скучает по тем дням, когда могла проспать часы напролет, находясь во власти всевозможных обезболивающих. — Я на самом деле сам сделал эти модификации, — гордо говорит Тобиас. Паудер берет приклад ружья, поднимает его и мурлычет над гравировкой по дереву. — Ну, пафосно, конечно, но мастерство есть, — решает Паудер. — Неплохо, док. Она без предупреждения бросает приклад, но Тобиас успевает его поймать. — Я вообще-то имел в виду механизм перезарядки, — говорит Тобиас, посмеиваясь. — Но спасибо за комплимент. Я знаю, ты тоже довольно искусный мастер. Паудер хватает этот самый механизм и подносит его так близко к лицу, что ружейное масло размазывается по её носу. Вай, может быть, и умеет стрелять из ружья, может быть, и попадает в цель большую часть времени, но она понятия не имеет, о чём говорит Паудер. — Ничего так… пара миллиметров… угол другой, градуса на два… вот этот бугорок срезать… вот эту сторону скруглить, — Вай едва улавливает её бормотание. Тобиас поглаживает подбородок, кивает. Вай не может понять, заинтересован ли он действительно, или искренне притворяется, но это не имеет значения. Он всегда вкладывает сердце в дело. — Я настроен скептически, но только потому, что у меня нет таланта представлять вещи так, как ты, — говорит он, медленно собирая винтовку обратно. — Не составишь мне компанию в моей мастерской, Джинкс? Я хотел бы набросать кое-какие планы. Зубы Вай проскальзывают прямо сквозь яблоко и сжимаются. Тобиас поднимает взгляд, внимание привлекает напряжение в теле Вай, а не несколько минут до раздражения громкого жевания. Вай качает головой, не понимая, что именно она отрицает, и сосредотачивается на том, что важно. Паудер и Тобиас, воркующие над деталями оружия теплым летним утром. Паудер, которая не натворила больше разрушений, чем разбитый в приступе смеха стакан, за почти трое суток. Паудер, которая разговаривает с Тобиасом, а не с собой.

*

Вай сидит в кресле уже… две минуты? Три? На столе между ней и “доктором плохих снов” подозрительно не хватает часов. — Что случилось с часами, док? — спрашивает Вай. Она почти посмеивается. — Один из моих пациентов невзлюбил их, — говорит доктор. — Теперь, как мы и обсуждали на прошлой неделе… — Это была моя сестра? Доктор смотрит на Вай поверх очков. — Это врачебная тайна, — говорит она. — Итак. На прошлой неделе вы обсуждали свою неуверенность в отношении своей жилищной ситуации… — Лицемерие. А не неуверенность. Проверьте свои записи, Док. С мучительно терпеливой улыбкой она говорит: — Неважно. Вы не задумывались о том, что страх может быть корнем всего этого? У вас никогда не было стабильного жилья, Вай. У вас не было дома, который бы вы не потеряли. Вполне логично, что вы будете ждать, подсознательно или нет, что Кирамманы выгонят вас из этого дома. Всё, что у вас есть – это их заверения, что этого не произойдет, и они, конечно, не могут контролировать никакие непредвиденные катастрофы. Вай складывает руки на груди, обмякая в кресле. Ещё и пяти чёртовых минут не прошло. — Конечно, — говорит Вай. — Сколько они вам платят за такие инсайты, доктор? — Вы бы упали в обморок, — говорит она, демонстрируя намек на искреннюю улыбку. — Что вам нужно в жизни, так это контроль, Вай. Контроль над своими собственными обстоятельствами. Вы не можете контролировать то, что происходит с вашей сестрой, или то, что уже произошло с ней. Вы не можете контролировать, как Заун и Пилтовер решат двигаться дальше. У вас не было контроля над собственной жизнью в Стиллуотере, никакой самостоятельности, и до заключения дела обстояли не намного лучше. Вам нужно подобие контроля в вашей жизни. Что-то, над чем у вас есть власть. Способ гарантировать безопасность в вашей жилищной ситуации, насколько это вообще возможно. Нога Вай начинает постукивать по мягкому ковру. В идеальном мире у неё был бы собственный дом, без персонала, без неиспользуемых комнат, без углов, где могли бы прятаться знакомые незнакомцы. У неё было бы место, которое она могла бы назвать своим, место, где она могла бы быть собой, не опасаясь того, что её "я" может сделать. — Можете ли вы придумать способы вернуть это чувство контроля? — спрашивает доктор. Ответ очевиден. Слишком очевиден, чтобы она стала говорить о нём. Чтобы подчеркнуть свою точку зрения, Вай не произносит ни слова до конца сеанса. Она следит за секундной стрелкой в уме, цок, цок, цок, пока не решает, что прошел час, и уходит с ворчанием.

*

Вай просыпается от лёгкого ветра, который проникает через открытые окна, сопровождаемого не слишком отдалёнными, но вполне целеустремлёнными выстрелами. Она с трудом открывает один глаз. Кейтилин, уже проснувшаяся, но совершенно не склонная вставать с постели, лежит, прижавшись головой к груди Вай, с книгой на её животе. — Похоже, Паудер и моя мать получают удовольствие от стрельбы по мишеням только тогда, когда это доставляет неудобства другим, — говорит Кейтлин, не нуждаясь в словах от Вай, чтобы понять, что та проснулась. Вай целует ее в макушку. Кейтлин мурлычет, продолжает читать и некоторое время прижимается лицом к груди Вай. Закрыв глаза, Вай почти засыпает. Она не хочет вставать. Вставать означает делать растяжку, вставать означает, что нужно будет спуститься в Заун в надежде найти Экко, чтобы передать сообщение от Совета. Вставать означает больше не держать Кейтлин, свернувшуюся калачиком рядом с ней, использующую ее в качестве подушки, пока она читает, словно это самое естественное в мире. Снова хлопок выстрела. Паудер уже превзошла Вай по значимости, когда дело касается винтовок; Кассандра рада равному партнеру для тренировок. Она слышит отдаленный визг и предполагает, что Паудер попала в какую-то смехотворно маленькую мишень, в которую целилась. — Эй, — говорит Вай, встряхиваясь через несколько минут. — Это ты разнесла часы в кабинете этого дорогого снисходительного доктора? — В последний раз тебе говорю, Вай, она психотерапевт, — говорит Кейтлин, переворачивая страницу. — Ну, так это была ты? Вай проводит пальцами по волосам Кейтлин, старательно заправляя пряди за уши. — Мгм. Вай смеется, ее грудь вздрагивает, и книга Кейтлин захлопывается на ее большом пальце. — Извини. Прости, — говорит она. — Я думала, у тебя будет получаться. Думала, ты будешь собранной и красноречивой и приведешь себя в порядок за месяц, а не будешь ломать вещи. Чёрт. Сначала я подумала, что это Паудер. — Нельзя быть «хорошим» в терапии, Вай. Нужно просто посещать, — наставляет Кейтлин, наполовину игриво, наполовину смущенно. — Признаю, возможно, я приняла радикальные меры, но эта чертова штука сводила меня с ума. Секундная стрелка не должна была быть такой громкой. Вай прижимает ладонь к челюсти Кейтлин, запрокидывая ее голову. — Не парься, Кексик, — говорит Вай, целуя ее в нос. — Это горячо. — Горячо? — возмущенно фыркает Кейтлин. — Ага, — говорит Вай, проводя рукой по рельефной руке Кейтлин. — Выпускаешь пар. Я рада, что ты не забыла всему, чему я тебя учила. Их глаза встречаются. В тот же миг они обе осознают свои обстоятельства: лежат в постели, никуда не торопятся до самого вечера, Паудер отвлечена стрельбой по мишеням и, по сути, они уже и так полуголые. Вай прижимает Кейтлин к матрасу, целуя ее. Руки Кейтлин обвивают ее плечи, пальцы проскальзывают под воротник майки, и Вай понимает, что никуда не спешит, кроме как в этот вихрь близости с Кейтлин. Секс ленивый, искренний. Их сознание еще затуманено сном, тела расслаблены и податливы, всё происходит без лишних мыслей, кроме «Кейтлинкейтлинкейтлин», проносящейся в голове Вай. Они задыхаются в поцелуях, звуки мягкие и почтительные, и Кейтлин нависает над Вай, так близко, как только может, их руки между ногами друг друга. Они прикасаются друг к другу, наслаждаясь медленным, постепенным нарастанием взаимного удовольствия, Кейтлин достигает своего пика на секунды раньше Вай, её вес опускается на неё, рука всё ещё старательно работает. Вай кусает её за шею, приглушая стон, и они лежат, сплетенные вместе, тяжело дыша, ухмыляясь. — Доброе утро, — запоздало бормочет Кейтлин, целуя Вай в щеку. Снаружи раздается еще один выстрел. — Ах. Замечательно. Они все еще заняты. Вай фыркает от смеха и, в духе того, чтобы не давать никаким мыслям проноситься в голове, говорит: — Если бы у нас был свой дом, мы могли бы трахаться, когда захотим. Не пришлось бы беспокоиться, что твой папа постучится в дверь или Паудер ворвется. — Это глупо. В этом нет смысла, — говорит Кейтлин, очевидно, тоже решившая не углубляться в размышления. — В каком мире у твоей сестры не было бы собственной комнаты в нашем доме или хотя бы ключа? Сомневаюсь, что заколоченные окна обеспечили бы нам уединение. — Ладно, во-первых, это мило, что ты так решила, — говорит Вай, переворачивая Кейтлин на спину и прижимаясь к ее лбу. — И я знаю, что только что довела тебя до оргазма, знаю, что это отключает твой гигантский мозг хоть раз, но, эм... я имею в виду. Это же не обязательно должно быть гипотетически, верно? Не то чтобы я не любила жить здесь, но я не хочу злоупотреблять гостеприимством, и... это могло бы быть хорошо. Верно? Для нас обеих? Вай не думает о том, что сказала ей психотерапевт. Она не думает о безопасности, контроле или стабильности; она думает о Кейтилин, о том, чего она хочет, и о том, что они обе заслуживают. Она думает обо всех тех деньгах, запертых до того дня, когда Кейтлин не решится заключить брак. — Ты хочешь сказать, что нам следует... — спрашивает Кейтлин. — Ага. — Но нам придется... — Придется. — И ты бы хотела? — Ага. — Ага? — Ага. Конечно, Кексик. Это же ты. Кейтлин обнимает Вай за плечи, втягивая ее в поцелуй, который глубже всего, что было раньше. Вскоре Кейтлин смеется ей в рот, а Вай не может перестать ухмыляться в ответ. С определенной целью в голове Вай понимает, что поместье Кирамман – первый дом, который она покинет, всегда имея возможность вернуться. — Чур, не я буду рассказывать это твоим родителям, — говорит Вай, за что получает нежный шлепок по плечу от Кейтлин.

*

В кабинете появились новые часы. Вай наблюдает за ними уже двенадцать минут. Секундная стрелка не цокает. Она тикает так тихо, что Вай почти не слышит этого, и призрачное ощущение того, как время движется вперед и вперед, заставляет её стискивать зубы. Может, Кейтлин и эти разобьет. — Вы что-то говорили о советнице Кирамман и вашей сестре? — спрашивает доктор, возвращая Вай к реальности. — А? Да, да, это… — Вай ерзает на стуле, зная, что устроиться удобно невозможно. — Они часто вместе стреляют. Паудер нравится, Кассандра многое терпит и не то чтобы ненавидит, но она вернулась домой и сказала: «Джинкс отлично стреляет. Так же хорошо, как Кейтлин в ее возрасте». Прямо мне в лицо! Доктор смотрит на неё, ожидая, что она скажет больше. Ожидая услышать что-то, что объяснит её разочарование. — И Тобиас туда же! Он просто называет её Джинкс, как ни в чем не бывало, как будто… — Как будто это её имя? — Ее имя – Паудер. Она не проклятие, — сквозь стиснутые зубы говорит Вай. — Даже Кейтлин так делает. Я знаю, она просто пытается успокоить Паудер, но если это будет продолжаться, она примет это всерьез, примет близко к сердцу. — Я знакома с вашей сестрой, Вай. Она представилась мне как Джинкс. Быть Джинкс не означает быть проклятьем, это лишь означает, что она выбрала себе имя; она выбрала, как лучше выразить себя, как получить силу из чего-то уничижительного. — Но ей не обязательно быть Джинкс! Она свободна от этого сейчас, и… и я хочу, чтобы она это поняла. Я хочу всё вернуть назад, я хочу… Вай опускает руки на колени. Она откидывает голову назад, закрывает глаза и напрягает слух, пытаясь уловить приглушенное тиканье новых часов. — Вы злитесь на других за то, что они предпочитают называть её Джинкс, но они уважают её выбор. Отрицание того, кем хочет быть ваша сестра, не приведет ни к чему, кроме напряжения между вами обеими, — говорит психотерапевт. — Возможно, она не останется Джинкс навсегда. Возможно, это то, что ей нужно переосмыслить, проработать. А может быть, это имя, с которым она останется на всю жизнь. Если вы хотите быть рядом с ней, Вай, вам придется относиться к ней как к равной. Да, она ваша младшая сестра, но она тоже личность. Вай зажимает переносицу. Бля, только не реветь в этом месте. Если бы нога так чертовски не болела, она бы встала и сама разнесла эти дурацкие новые часы. — Я сделала её такой, — бормочет Вай. — И вы ненавидите то, кем она стала? — Что? Нет. Какого хуя вы… — Тогда примите её такой, какая она есть сейчас. Дайте ей возможность самой во всём разобраться, — говорит доктор. После паузы ее голос смягчается. — И, я слышала, вас можно поздравить. Я слышала, вы всерьез собираетесь стать частью Дома Кирамман. Как бы вы себя почувствовали, если бы ваша сестра отказалась признавать это, никогда не используя ваше новое имя? — Ой, да пошло оно всё в пизду, — огрызается Вай, вскакивая со стула. — Я ухожу.

*

Вай добирается до лаборатории Джейса и Виктора так быстро, как только может. А «так быстро, как только может» – это пятнадцать минут на машине и ещё десять, пока она пробирается по коридорам Академии, игнорируя настойчивые взгляды, впивающиеся в неё. Но сердце так яростно колотится в груди, что кажется, будто прошло всего несколько секунд. — Что случилось? — требует Вай, запыхавшись, протискиваясь в главную комнату. — Она только что разрушила три месяца работы, — говорит Джейс, расхаживая кругами. Виктор, сидя за рабочим столом, наблюдает, как Джейс выплескивает раздражение через движение, и спокойно говорит: — У твоей сестры плохой день. А три месяца работы – это, э-э, сущий пустяк в масштабах науки. Вай слышит, как Джейс бормочет себе под нос «плохой день». В тот же момент из смежной лаборатории раздается какофония звенящего металла. Джейс перестает ходить кругами. Виктор наклоняет голову в сторону двери, и, глубоко вздохнув, Вай направляется туда. Она толкает дверь пальцем, ожидая, что она будет заперта, но дверь поддается. Вай заглядывает внутрь. Свет, когда-то освещавший каждый угол комнаты, мерцает над головой. Инструменты разбросаны по полу, осколки стекла блестят на плитке, а воздух насыщен едким химическим запахом, который явно должен вызывать у Вай беспокойство. Паудер сидит в самом дальнем углу, обхватив колени руками. Зубы стучат, нижняя челюсть дрожит, и Вай медленно, размеренно шагает к ней, используя кончик трости, чтобы отодвинуть осколки стекла в сторону. — Я не… Я не бросала, оно выскользнуло, и иногда, иногда легче продолжить то, что начал. Это не значит, что я… Они не будут! Джейс может, он… хех, да, ты меня подловил… но Виктор, он… Он один из нас. Он тоже из Зауна, только тогда это был Нижний город, Силко ещё не спас его, но если сейчас Заун, то и тогда был Заун, и, — бормочет Паудер, вцепившись в голову. — Это был несчастный случай, иногда вещи случаются случайно, и никто не пострадал! Вай приседает, как может, с больной ногой. Нога болит, но она прикусывает щеку изнутри, не позволяя Паудер увидеть боль на своем лице. — Эй, Пау, — тихо говорит Вай, пытаясь вернуть её в настоящий момент. — Ты с кем разговариваешь? В животе всё сжимается, когда она задает этот вопрос, но ради Паудер она преодолеет любой дискомфорт. Принять это, нормализовать; это единственный способ помочь. На секунду глаза Паудер фокусируются на ней. Они становятся острыми, пока её голова не склоняется набок, и она не уставится невидящим взглядом на кафельный пол. — Я просто пыталась… Я работала над этим, всё шло нормально, а теперь они не замолкают, и… — Паудер нервно хихикает и зажимает рот рукой. Вай перекладывает вес, садясь на пол, скрестив ноги. Она знает, с кем говорит Паудер. Она слышала эти имена в её снах. — А теперь ты уезжаешь, Кейтлин уезжает, и ты была права! Ты была права, это не могло длиться вечно, она не захочет меня рядом, ей нужна Паудер… — Эй. Эй. Я никуда не уезжаю, ладно? Не без тебя, — говорит Вай, протягивая руку, чтобы взять её лицо в ладони. — Всё в порядке, Паудер. Обещаю. Паудер качает головой, вырываясь из рук Вай. Она смотрит на что-то, на кого-то, так пристально, что Вай оглядывается, желая огрызнуться на них, ухмыльнуться им, умолять их остаться. Вай закрывает глаза. Паудер рыдает. Вай видит Майло, металл, пронзивший его грудь, и ей хочется вырвать его оттуда, хочется удержать кровь своими израненными руками. Она хочет, чтобы он обрел покой. Она хочет, чтобы Паудер обрела покой. Она хочет, чтобы Клаггор освободился от своей роли призрака, и она сделает всё, что угодно, всё, чтобы помочь Паудер, всё, кроме… — Паудер. Эй, всё в порядке, я здесь, — говорит Вай, снова тянется к ней. Паудер вздрагивает. Слезы ручьем льются по её лицу, и она громко шмыгает носом, теряя слова в рыданиях. Вай не может видеть её такой. Но она не может… Она не может этого сделать. Она не может повторить то, что сказала так давно, когда они были детьми, когда они потеряли всё. Но она не может позволить Паудер страдать. — Я здесь, я здесь, — тихо бормочет Вай. Проглатывая отвращение к себе, затопившее её рот, Вай говорит: — Я здесь, Джинкс. Всё в порядке. Всё будет в порядке. Глаза Паудер резко распахиваются, полные слез. Она тянется к Вай, дрожащими руками хватаясь за её воротник, притягивая ближе. В её хрупком теле чувствуется сила, яростная потребность быть обнятой, быть рядом с Вай, быть собой и уязвимой одновременно. — Ты назвала меня… — Поток слез иссякает. Паудер сглатывает ком в горле. — Ты любишь ее? Джинкс? Ты всё ещё любишь меня, несмотря на всё, что я сделала? Вай обнимает Паудер, зарывается лицом в её макушку. — Да. Конечно, люблю, — тихо говорит она. — Ты не идеальна. Ты сделала много ужасных вещей, в которых у тебя не было выбора, ты ошибалась, но ты всё ещё моя сестра, Джинкс. Я вижу, как ты стараешься каждый день, и я так тобой горжусь. Ты не идеальна, но и я тоже. Прости, что не хотела называть тебя этим именем. Прости, что была такой упрямой. Джинкс сжимает её в ответ, её ногти врезаются в ткань рубашки Вай. Всё её тело содрогается от чистого, изнуряющего облегчения, от долгожданного принятия. Может быть, единственный, кого Вай предает, позволяя Джинкс быть собой, уже нашёл свой конец среди руин «Последней капли».