daisies & painkillers

      Акутагава пытается к этому привыкнуть. В любом случае это все, что он может сделать. Ему требуется пара дней, прежде чем он адаптируется к изменениям и поймет, что на самом деле значит жить с такой болезнью.       Он планировал скрывать это настолько долго, насколько может, решив не позволить другим увидеть в нем отвратительно хрупкого человека, и телом, и душой. Рюноске знает, что не может продолжать притворяться бесконечно, что наступит момент, когда тайна перестанет оставаться тайной, когда болезнь начнет кричать и ломать, желая, чтобы ее увидели, прежде чем она неизбежно убьет его в долгосрочной перспективе.       Смерть от любви. Акутагава фыркает, думая о жестокой иронии происходящего, и это на самом деле больно. Для человека, который всю свою жизнь жил, боясь чувств и того, что они с ним сделают, умирать из-за одного из них ощущалось, как окончательное "пошел нахуй" от жизни.       Те редкие часы отдыха ночью – единственное время, когда у него получается забыть о своем состоянии, о растущих паразитах внутри, и он смакует их, игнорируя, что с каждой ночью они становятся все короче.              С резким кашлем Акутагава просыпается, тревожа бесчисленные увядшие ромашки на своем одеяле, они сыпятся с него дождем. Он тупо пялится на них прожженными бессонницей глазами и кусает внутреннюю часть щеки.       Сдерживая следующий кашель, он пытается успокоить сердцебиение, игнорируя зуд в горле. Такие моменты заставляют его по-настоящему ценить жизнь в одиночестве, иначе он c уверенностью может сказать, что не смог бы долго скрывать свое состояние – не то чтобы он когда-либо оказывался в подобной ситуации. Он смотрит на часы, стоящие рядом и моргает, подавляя зевок. 3:47. Не проспал сегодня даже полных два часа. Глаза закрываются сами собой, так что Акутагава почти решает дать себе отдохнуть еще немного. Однако одной мысли о том, чтобы снова лечь, достаточно, чтобы горло снова защипало и, словно по команде, за первым кашлем прорвался наверх второй, изгоняя любые мысли о сне.       "Все в порядке", – думает Акутагава, скользя взглядом вокруг себя. Этот беспорядок в любом случае необходимо убрать. Худая фигура на футоне глубоко вдыхает, чуть дрожа, прежде чем осторожно убрать одеяло, стараясь не раскидывать цветы еще дальше, чем они уже есть. Рюноске медленно ставит обе ноги на холодный пол и ждет.       Раз, два, три, четыре... Глаза плотно сомкнуты.       Пять, шесть, семь, восемь...Девять... Акутагава их распахивает.       Ему снова потребовалось больше времени. Вчера он, уже досчитав до восьми, почувствовал, что может встать. Сегодня же уже на девять. Пугающе быстрый упадок физических сил давит на грудь бетонной плитой и он сжимает кулаки, заставляя свои ноги передвигаться, неся его в ванную.       Акутагава принимает душ впотьмах, так как ему не нравится резкий свет тут, окрашивающий костлявое худое лицо острыми тенями. Выходя из душевой кабины, он обматывается полотенцем, чувствуя капающую с него воду и замирает, прислушиваясь к звуку собственного дыхания, слегка хриплого и свистящего, протискивающегося мимо распускающихся в его легких почек. Несмотря на обволакивающую тьму, эспер все еще может различить свой болезненный вид в зеркале, пустые глаза, глядящие на него темными провалами с такими же темными синяками под ними, тусклые пряди волос, вяло обрамляющие изможденное лицо. Недавний недосып в сочетании с его обычной бессонницей и отсутствие ухода за своим же телом действительно никак не помогали нынешнему состоянию, в результате чего он и выглядел более мертвым и измученным, чем когда-либо прежде.       В конце концов Акутагава отрывается от зеркала и молча одевается, мгновенно чувствуя себя увереннее с Расемоном, будто надев доспехи и отправляясь в бой –по крайней мере в каком-то смысле это именно то, что он сейчас чувствует больше, чем обычно. Он проходит мимо кухни, ощущая, как каждый шаг дается тяжелее предыдущего и задается вопросом, то же ли чувствует Чуя когда он вмешивается в гравитацию: одновременно и притянутым к земле, и легким, словно птичье перо.       При взгляде на холодильник желудок скручивается и черты лица искажаются, когда он хмурится при мысли о том, что запихнуть еду в себя через раздраженное горло – последнее, что ему сейчас хочется сделать. Хотя все равно у него не так уж много съестного, Акутагава даже не может вспомнить, когда последний раз ходил за едой. Пропуск завтрака стал обыденностью, но Рюноске все равно заходит на кухню, направляясь к раковине. Хватает стакан и наполняет холодной водой, отчаянно нуждаясь в чем-то, что успокоит першение в горле хотя бы на немного. Один глоток, два, аккуратно прижимая стакан к губам, пытаясь не осушить его весь за раз. После третьего глотка вода даже не успевает попасть дальше горла, он чувствует уже знакомое ощущение прорывающегося наверх цветка.       Акутагава быстро ставит стакан обратно и наклоняется над раковиной, громко кашляя и задыхаясь, пытаясь вытащить злосчастное растение до того, как тот оставит внутри еще больше порезов. Он даже на мгновение задумывается, не является ли одной из причин, по которой он постоянно так стремиться выплюнуть цветы побыстрее, то, что какая-то маленькая и жалкая часть его надеется, что в конце концов они перестанут вырастать, и вот именно этот, точно-точно, окажется последним.       К настоящему моменту он уже довольно хорошо различает свой обычный хронический кашель, который у него уже давно, и другой, цветочный. Поначалу кажется, что первый позволяет ему намного легче скрывать болезнь, ведь никто ничего не должен подозревать, когда он внезапно извиняется и выходит из помещения. Если подумать, кашель Акутагава всегда был силен, а уж если к этому еще добавить все более частый другой, того теперь почти постоянно можно увидеть либо поднесшим руку ко рту либо согнутым пополам где-то в переулке, сотрясающимся в судорогах.       Рюноске требуется несколько мгновений после того, как ромашка наконец выпала изо рта, прежде чем он может остановить хаос в мыслях, глядя на белые лепестки, окрашенные едва заметными каплями красного. Он плюет в раковину, стараясь избавиться от горько-сладкого послевкусия от цветка и облизывает сухие губы. Сделав глубокий вдох он поправляет пальто, поворачивается и выходит за дверь, с готовностью ожидая новый день.       Его футон может подождать до завтра, сейчас все равно никакого смысла спать нет.       

***

      Акутагава шипит, когда боль прошивает тело. Он мгновенно хватается за правую нижнюю часть живота и замирает, тяжело дыша. "Жалкий" – думает он, – "Когда Чуя-сан в последний раз нанес мне удар?" Вышеупомянутый тут же подошел с приподнятой в недоверии бровью и чем-то, напоминающем волнение. – Эй, Акутагава! – его голос прозвучал слишком быстро, чтобы быть расслабленным, но и слишком тихо, чтобы по-настоящему расстроенным и Рюноске чувствует, как рука в перчатке зависает над его плечом, – Я был уверен, что ты сможешь от такого увернуться. Какого черта произошло?       Не желая признавать внезапный приступ головокружения, который повлек за собой потерю концентрации, из-за чего он двигался всего на доли секунды медленнее, он стиснул зубы и выпрямился, подавляя желание вздрогнуть от острой боли в правом боку. – Ничего, – отрезает категорично, – Это было моим намерением, – Чуя смотрит на него так, будто тот сказал, что хочет уйти из мафии, – Невозможно стать сильнее, не зная поражений.       Чуя все еще скептически его осматривает с одной тонкой приподнятой бровью, но дальше не давит, убирая руку: – Как скажешь, – глазами обводит дрожащую фигуру эспера и он наконец произносит, – В любом случае я объявляю эту тренировку оконченной. Ты не в состоянии продолжать.       Акутагава сразу же открыл рот, чтобы возразить, но тот затыкает его взглядом, не оставляющим места для обсуждений. Он замолкает, сдаваясь без боя, но смотрит на Чую сверху вниз. Он умеет уважать и определенно сейчас не в том положении, чтобы спорить с членом Исполкома. В конце концов он поворачивается, чтобы уйти, сжав губы в тонкую линию и коротко махнув на прощание. – Акутагава, – внезапно окликает Чуя и младший неохотно останавливается, – Возможно, тебе следует отнестись к этому серьезно.       Слова исполнителя были встречены тихим чуть рычащим отрывистым ответом: – Нет нужды.       С этим Рюноске покидает тренировочную площадку и чувствует провожающий взгляд, его поведение того явно волновало. Когда Акутагава окончательно исчезает в темноте, Чуя глубоко вздыхает и поворачивается на пятках, поправляя перчатки. Как только он уже тоже собирается уйти, что-то привлекает его внимание. Любопытство всегда было одной из его наиболее проявляющихся черт, так что подходит поближе. Прежде чем он достигает цели, Чуя замечает, что это белый цветок. "Ромашка", – замечает он при дальнейшем рассмотрении. Эспер хмурит брови, увидев столь любопытную находку – белый бутон выглядит настолько неуместно в темном помещении, что он почти верит в такую плохо устроенную ловушку.

***

      Это было глупо. Совершенно точно глупо и целиком его вина.       Теперь ему нужно быть еще более осторожным с Чуей – исполнитель проницателен и Акутагава внутренне корит себя за такую неосторожность. Он хмурится, глядя на свое отражение в зеркале, прежде чем начать осматривать рану. К счастью, она уже перестала кровоточить, поэтому он только промывает ее водой и надевает чистую рубашку. По крайней мере Чуя прекрасно умеет пользоваться своими кинжалами, так что получился идеально чистый ровный порез, а не рваный, доставивший бы ему гораздо больше проблем.       Бледное лицо в отражении корчит гримасу, когда Акутагава снова надевает Расемон. Он чувствует, как в груди затаился новый кашель и быстро закрыв кран, поднимает воротник пальто и выходит из квартиры на свежий воздух. На улице кромешная тьма. Каким-то образом весь день прошел, а он даже и не заметил этого, но кажется, будто прошло, не больше, не меньше – жизнь, после того как он проснулся этим утром, покрытый увядшими ромашками.       Дует промозглый холодный ветер и лунный свет, пробивающийся сквозь облака, позволяет Акутагава заметить пожелтевшие листья, падающие на землю. Он идет без четкого направления, желая пошевелить будто залитыми свинцом ногами и почувствовать порывы ветра на лице. Боль в животе уменьшилась до тупой пульсации, а воспаленное горло притихло, встретившись с холодным ночным воздухом.       Пока он идет, не получается не думать о собственном состоянии, его болезни, подразумевающей собой слабость и оставляющей горькое послевкусие. Акутагава обычно избегает этих мыслей, в основном потому что они резко увеличивают количество цветов, которые ему приходятся выкашливать, а также делает их более жестокими. Кроме того, подобные размышления в конечном итоге заставляют его задуматься о самом Ацуши, что причиняет боль иного рода, которую Акутагава не может ослабить даже ночной прогулкой.       Раздражение где-то глухо вспыхивает, когда он ловит себя на представлении реакции тигра, если бы он рассказал ему о Ханахаки. "Выражение шока на лице того, может быть, того стоит"– полагает он и делает мысленную пометку, возможно, признаться, прежде чем смерть заберет его.       Вдруг Акутагава обнаруживает себя перед знакомой кофейней. Он останавливается, глядя на закрытые двери, вспоминая о всех тех случаях, когда он сидел там и пил свой любимый зеленый чай "Jasmine Dragon Pearls" Самым ярким воспоминанием был день, когда он встретил там Ацуши однажды. Они выпили и разговаривали, отложив в сторону их соперничество на время, чтобы дать возможность пустой болтовне и глупым препирательствам. Акутагава все еще помнит, как глаза цвета заката загорались всякий раз, когда он говорил.       Что-то мокрое капает на лицо и Рюноске в замешательстве моргает. Он поднимает руку, бледные пальцы скользнули по щеке, и только тогда он замечает дождь. Слабо слышно далекое грохотание грома. Несколько человек, которые еще бодрствуют в это ночное время, суетятся вокруг и убегают от начинающейся бури. До сих пор он будто был в оцепенении, слишком потерянный в давно минувших днях и тех, которые никогда не наступят, чтобы как следует следить за происходящим вокруг. "Хм" – думает Акутагава, обращая взгляд к небу. Обычно он не бывает таким небрежным к своему окружению. Ветер усиливается и Расемон взвивается в воздухе, дождь приклеивает черные пряди волос ко лбу и эспер вдыхает, выдыхая потом настолько долго, насколько сможет. Легкие наполняются кислородом и он замирает, наслаждаясь им, потому что впервые со времен жизни в трущобах он вспоминает, что право дышать – это привилегия, которую нужно заслужить.