daisies & painkillers

      Заходящее солнце тает в океане и уличные фонари уже зажигаются, когда Чуя стучит в потертую с виду дверь, в ту же секунду поправляя шляпу – нервная привычка, похоже, приобретенная c годами. – Чуу~уя, какой сюрприз! – она открывается с тихим щелчком и Накахара оказывается лицом к лицу c его бывшим врагом, бывшим партнером, его… Дазаем.       Шатен озорно ухмыляется, а Чуя только хмыкает в ответ, быстро проходя мимо него в квартиру. Тот цокает языком, но закрывает дверь и следует следом на кухню, пока рыжик уже шумно там роется. – У тебя не завалялось вина, Скумбрия?       Дазай скрещивает руки на груди и с озадаченным выражением лица наблюдает, как Чуя открывает шкафы и ящики, а затем с силой захлопывает их, не найдя желаемого. – Серьезно, у тебя здесь хоть что-нибудь есть или все лишь для видимости? – "как и ты сам" застревает на языке и остается непроизнесенным в воздухе. – Я не ждал настолько особенного гостя, – произносит Дазай, но его обычная отстраненная улыбка дрогнула, когда он распознал в раздражительных ответах и агрессивном ерзаньи Чуя явные признаки сильного беспокойства или стресса. Он медленно расцепил руки и подошел ближе, – Что случилось, Чуя-кун? – Ничего, – следует резкий незамедлительный ответ, но ни один из них не верит в это. Дазай просто приподнимает бровь и ждет, безмолвно прося честного ответа.       Накахара тянется к своей шляпе, и взгляд шатена поднимается, следуя за руками в перчатках, напряженно пытающимися исправить то, что этого совсем не требует. В конце концов, он вздыхает и сдается, позволяя руками свободно упасть, прежде чем проносится мимо Дазая в гостиную. Ему придется разбираться с этим без алкоголя. – Эй, Чиби, это все еще моя квартира, знаешь? – мягко напоминает Осаму, когда тот устраивается поудобнее, закинув ноги на стол.       Тиканье часов в застывшей комнате кажется жутковатым и тишина тянется между ними, пока Чуя не прочищает горло. Он поднимает глаза на с тревогой и шатен тоже чувствует это – хрупкость того, что сейчас между ними, будто оно может сломаться или разбиться в их руках в любой момент. – Акутагава болен.       Cлова разрезали воздух, как нож – масло, и Дазай на мгновенье был застигнут врасплох неожиданной и необычной темой, куда зашел разговор. Он быстро затолкал эти эмоции вглубь и снова делая беззаботный тон, спросил: – А когда он не был?       Чуя морщится от его тона, словно не решил, является ли человек перед ним просто глупым или действительно слишком невежественным, чтобы это его волновало. Вероятно, последнее. – У него Ханахаки, Дазай.       Снова становится очень тихо, а Накахара едва замечает, что рука Осаму подозрительно дергается, поскольку они оба сразу же вспоминают тот день, когда Кое сказала ему те же самые слова; тогда это Чуя был на смертном одре. – Это уж проблемы Акутагавы-куна, а не мои, – наконец нарушает неловкое молчание Дазай, заставляя кровь кипеть в венах своим тошнотворно-сладким голосом. Как он может быть настолько жестоко пренебрежительным к своему бывшему протеже, было за гранью понимания рыжего, – Он – не ты, так почему мне должно быть не все равно?       Небрежно брошенные слова, все равно полные подлинной, плохо скрываемой привязанности в другое время заставили бы сердце Чуи взволнованно замереть, но сейчас вместо этого он молчит, и ничего похожего не происходит.        – Кто? – через некоторое время добавляет шатен, когда Накахара не отвечает, лишь глядя вызывающе. В вопросе есть слабая, но острая грань, его глаза с подозрением сужаются. – А ты как думаешь кто, Кретин?       К этому моменту Чуя уже сыт по горло и сомневается в своем решении вообще приехать сюда, игнорируя внутенний голос, твердящий, что по-другому и быть не могло. – Мгм, – тихо промычал Осаму и садится напротив, подпирая подбородок рукой, теребя концы бинтов вокруг запястья, – Я подозреваю, он еще не пробовал признаться?       Рыжик недоверчиво смотрит на бывшего напарника, недоуменно открыв рот, прежде чем усмехнуться: – Что? А как же риск мгновенно умереть на месте в случае отказа, Мудак? – Так вот почему ты так мне и не признался, Чибик? – поддразнивает Дазай в то время, как Накахаре хочется сбить с его лица самодовольную ухмылку за легкомысленное отношение. Вместо этого он тихо рычит с немым предупреждением не нарываться, но Осаму просто тихо хихикает с проблеском искренней нежности в глазах, которые заставляют горло Чуи сжиматься, а кожу покалывать. – Ну, тогда, боюсь, я не могу тебе ничем помочь, Вешалка Для Шляп, – беспечно говорит Осаму с прежним, по-обычному отстраненным, выражением на лице. Пожимает плечами, чтобы подчеркнуть свои слова или побольше раздражать Накахару и протягивает руку, чтобы прохлопать ей по его шляпе.       С гневом, нарастающим внутри, Чуя отшатнулся и скочил на ноги, шипя сквозь стиснутые зубы: – К черту. Не нужно было мне приходить к тебе по этому поводу, Придурок.       Смешок Давая перетекает в смех и он тоже встает, возвышаясь над более низким Накахарой и проводит рукой по его плечу. – Вот это мой огненный рыжий Маленький Мафиози.       Тот в ответ раздраженно фыркает и, стряхнув руку, поворачивается, чтобы уйти. – Чууя… – голос шатена останавливает прежде, чем он успевает открыть дверь и Чуя ждет, не одураченный беспечностью, звучащей в нем. Он не оборачивается, но бывший напарник все равно продолжает, – Я уверен, ты прекрасно знаешь, что я не дам тебе и пальцем тронуть Ацуши-куна, – улыбка в тоне не обманывает, ведь рыжик достаточно хорошо его знает, чтобы уловить скрытую угрозу и не ожидать другой реакции.       Не произнеся больше ни слова, Накахара распахивает дверь и покидает жилище бинтованного, выходя в холодную ночь.

***

      Пока этот разговор происходит в другой части Йокогамы без ведома Акутагавы, он сам проводит ночь без сна в своей постели, считая трещины на темном потолке. Он больше не чувствует жжения порезов в горле или пульсирующей боли в ноющих ногах, вообще ничего не чувствует. Пустой блистер обезболивающих валяется на полу, а рядом стоит полупустой стакан воды. Рюноске удовлетворенно вздыхает.       Возможно, этот выбор был сделан из-за слабости, чтобы не поддаваться боли и заглушить ощущения, но прямо сейчас ему было все равно – блаженный побег из запертой коробки сознания в туманную апатию сейчас был как никогда желанн. Последние дни серьезно сказывались на нем и его теле, так что если он рано или поздно не уснет, то не сможет гарантировать безопасность своих миссий.       Несмотря на отсутствие боли в целом, сон все еще никак не приходил. Сегодняшний дневной разговор слишком ярко укоренился в памяти и не хотел вылезать из головы.       Акутагава схватил край одеяла и поерзал, пытаясь найти более удобное положение. Лунный свет, который лился из окон, освещая комнату и раскрашивая его тонкую фигуру в темноте, напоминал о единственном человеке, о котором сейчас ему думать не хочется. Почему-то, постепенно многое начало напоминать Акутагаве об Ацуши. Лунный свет неизменно заставлял думать о человеке-тигре, закаты города меркли по сравнению с красочными блестящими золотисто-фиолетовыми закатами в глазах Накаджимы. Белые кончики его собственных волос – еще одна причина подумать о его серебристо-белых, а обычный резкий тон и строгая цепочка команд в мафии были сильным контрастом непринужденности и игривости, которые приобрели их разговоры.        А уж если постоянных напоминаний о детективе недостаточно, теперь ему приходится работать с ним чаще, чем когда-либо, ведь и Мори, и Дазай настаивают на создании нового беспощадного дуэта на правление преступным миром Йокогамы. Когда Акутагава размышляет о завтрашнем задании, то обнаруживает, что одинаково боится и с нетерпением его ждет.       Он задается вопросом, улучшились ли боевые навыки тигра с тех пор, как они встречались последний раз. Его неистовая решимость и желание постоянно работать над собой и становиться сильнее чем-то напоминала ему себя, но с лучшими причинами для борьбы и лучшим вознаграждением за нее.       Внезапно Рюноске морщит нос, представив разглагольствующего на все темы Ацуши, который, кажется, не может усидеть на месте дольше минуты, вечно теребя свою одежду или кончики волос, либо постукивая пальцами в такт мелодии, которую слышит лишь он один.       Он не может не беспокоиться об их завтрашнем задании, ведь это будет слежка, но в груди возникает чуждое ему чувство при мысли о Накаджиме, болтающем о пустяках, и он ухмыляется, вспоминая Куникиду. Это сдавливает ему дыхание и жжет вены, но не имеет ничего общего с цветами, растущими в его теле: Акутагава никогда не думал, что сможет когда-нибудь снова насладиться обществом другого человека, который не Гин, но вот – тоскует по чему-то, чего, по его мнению, он не заслуживает.       Глядя на полную луну, он думает о всех тех случаях, когда Ацуши выглядел чуть ли не неземным на фоне мягкого света ночи. Губы изогнулись в смутной улыбке, прежде чем глаза налились свинцом и сон, наконец, овладел им.