daisies & painkillers

      Когда Акутагава просыпается, первое и единственное, что он чувствует – боль, которая прожигает вены лавой и пронзает ножами грудь, жгучая и мучительная настолько, что он задается вопросом, почему он еще не умер.       Второй вещью стала надоедливая яркость комнаты, простыни и стены, ослепляющие своей белизной, и искусственное освещение, заставляющее глаза снова зажмуриться. Он попытался выдавить из себя хоть какое-то слово, или хотя бы звук, но одно только открытие рта вызывает в теле накатывающую волнами боль, так что он закрывает его, осторожно сглотнув, ощущая металлический привкус.       Акутагава поднимает правую руку к лицу, тут же обнаруживая странные провода, прикрепленные к ней, которые сковывают движения, заставляя чувствовать себя в ловушке. Он пытается открыть глаза полностью во второй раз, давая своему телу больше времени приспособиться к ослепляющей яркости. Как только они привыкают и слух тоже медленно начинает возвращаться, Рюноске может разглядеть разные мониторы и медицинские приборы вокруг, которые громко пищат и жужжат, посылая острую пульсирующую боль в голову.       Первым инстинктом было вырвать это все из рук и груди и спрятаться, но как только дрожащий палец касается одного из проводов, чья-то сильная рука хватает его собственную и не дает это сделать.       Ужасно медленно, мафиози поднимает голову и ошеломленно моргает, пытаюсь сфокусировать взгляд на человеке перед ним. Он попытался нахмуриться, но вздрогнул, когда такое незначительное движение усилило головную боль, и он возненавидел чувство уязвимости, разливающееся в груди.       В конце концов, зрение прояснилось и Акутагава теперь смог разглядеть Чую, смотрящего на него сверху вниз широко открытыми от беспокойства голубыми глазами и сжатую в тонкую линию губами. Рюноске не может не заметить отсутствие перчаток и шляпы, думая о том, как странно видеть исполнителя без них.       Вместо того, чтобы что-то сказать, он просто выдергивает обратно свою руку из Чуиной и поворачивается лицом в противоположный конец комнаты, пока внутри скапливается жгучий комок стыда и гнева. – Акутагава, – нарушает тишину Накахара, и его голос звучит необычно хрипло, – Как ты...Ты вообще...Я просто... – он изо всех сил пытается что-то сказать, волнение сочится из каждого слова, но Рюноске не может заставить себя посмотреть на него, не привыкнув к тому, что о нем кто-то заботится. – Ты почти умер, – вот, что он произносит в конце концов едва слышным шепотом и мафиози сжимает руки в кулаки, вспоминая о жалком исходе своего последнего задания, – Ты не можешь так продолжать.       Сейчас он это знает, – неудача въелась в разум и сердце – он мог поставить под угрозу всю их миссию, он подверг опасности их всех вместе с Ацуши. Глупое чувство гордости и безрассудные амбиции почти лишили его всего. Воспоминание о неспособности дышать пронзило, заставив Акутагаву закрыть глаза, пытаясь заглушить его в своей памяти, и он прошептал, преодолевая протестующий комок в горле: – Я...Мне жаль... Чуя-сан.       Вдруг он снова чувствует себя маленьким слабым и беззащитным ребенком, блуждающем во тьме потерянным и одиноким – лишь никем не любимым никчемным бездельником, у которого нет никакой надежды ни на что, кроме освобождения смертью.       Ногти впиваются в ладони, а дыхание учащается, Акутагава теряется в прошлом, глаза резко распахиваются, чтобы с безмолвной паникой впериться в белый потолок. Без какого-либо предупреждения на макушку опускается твердая рука, которая на мгновение замирает, а затем ласково проводит по волосам и задерживается на лбу. – Хэй, спокойно, Рюноске, все хорошо. Теперь с тобой все в порядке, – бормочет Чуя, и Акутагаве хочется свернуться в клубок от прикосновения. Он точно не в порядке и знает это так же хорошо, как и Накахара, но слова все еще трогают что-то внутри, воспоминания об удушье, и, насколько близко подошла смерть, что он сумел почувствовать ее вкус, ярко всплывают на поверхность вместе с вопросом: "Как я вообще еще жив после этого?"       На мимолетное ужасное мгновение он испугался, что Чуя заставил провести операцию против его воли, и они вырезали все эти новые не прижившиеся чувства к Ацуши, но лишь звучания его имени, эхом отдающегося в голове, стало достаточно, чтобы дыхание перехватило в груди, а пульс ускорился, и он понял, что это не так. – К сожалению нет, – говорит Чуя, словно услышав его мысли, и Акутагава удивлен, что позволил читать себя, как открытую книгу, – Мое глупое чувство чести не позволило мне приказать это сделать, – Накахара морщит нос, вспоминая, – Хотя я должен был. Это бы намного все упростило.       Акутагава не отвечает, просто смотря на мафиози широко раскрытыми пустыми глазами, странно тронутый тем, что тот уважает его решение даже без видимых на то причин. – Как бы мне не хотелось, чтобы ты сейчас отдохнул, есть кое-кто, умирающий от желания тебя лицезреть, так что... – Чуя скрещивает руки на груди, явно этим не слишком довольный.       Рюноске хмурит брови, в замешательстве относительно личности того, кто желает его навестить и уже морщится от перспективы, что еще один человек увидит его в таком хрупком уязвимом состоянии. – Я не хочу, чтобы Гин увидела меня так... – начинает он слабо, но замолкает, как только Накахара качает головой и объясняет: – Это не она, Акутагава.       С этими словами он отходит и останавливается, чтобы снова взглянуть на мафиози. В его голубых глазах бурлит смесь противоречивых эмоций, и Рюноске не может прервать зрительный контакт, пока Чуя в конце концов не вздыхает тихо и не идет к двери, оставляя сбитого с толку Акутагаву позади.       Исполнитель оборачивается еще раз, дойдя до двери, – бросая быстрый взгляд на человека на больничной койке, у которого кожа настолько бледная, что сливается с белым халатом, а руки слишком большие для тощего тела, острыми очертаниями вырисовывающегося под одеялом – прежде чем его окликает другой голос снаружи: – Чуя-кун. Все в порядке, пойдем.       Акутагава хмурится, уверенный, что уже слышал этот голос и хочет, чтобы его все еще притупленный мозг вспомнил, чей он, но в этом нет необходимости, так как дверь распахивается и он обнаруживает, что уставился на нависающую фигуру Дазая с нечитаемым выражением лица и руками в карманах.       Чуя кивает и устало улыбается ему, когда тот тянется к его руке без перчатки, успокаивающе ее сжимая. – Не облажайся, Акутагава-кун, – все, что говорит Дазай, окинув его взглядом, а затем разворачивается и уходит вместе со следующим за ним Накахарой.       Только когда Осаму с Чуей скрываются из виду, мафиози замечает третьего человека, стоящего снаружи в рваной грязной одежде и смятом галстуке, по которому видно, сколько часов тот провел, теребя его.       Его глаза расширяются от удивления и он сразу же пытается принять вертикальное положение, чтобы выглядеть более достойно, когда Ацуши говорит: – Не надо, Акутагава.       Слова звучат, как команда для собаки, и Накаджима слабо улыбается, когда тоже это понимает. Рюноске уверен, что рассердился бы, если вся ситуация не была настолько нелепой.