Отдай мое сердце — возьми мою душу

      Ки-Хун стоял в тёмном, холодном помещении, его дыхание было прерывистым, а сердце колотилось в груди. Перед ним находился Ин Хо, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось напряжение. Рядом с Инхо стоял офицер, которого Ки-Хун знал и которому доверял. Однако сейчас этот офицер говорил слова, от которых у Ки-Хуна холодело внутри:       — Господин Хван , я вынужден сообщить вам, что Сон Ки-Хун и я вступили в сговор. Я передал ему вещество, которое он подсыпал в ваш виски. Это вещество вызывает потерю контроля над телом, оставляя сознание ясным. После этого я должен был войти и... воспользоваться вашей беспомощностью. Это была месть Ки-Хуна за то, что вы сделали с ним ранее.       Слова офицера повисли в воздухе, словно тяжёлый груз. Ин Хо медленно перевёл взгляд на Ки-Хуна, его глаза были полны ненависти и разочарования:       — Это правда, Кихун?       Ки-Хун попытался заговорить, но горло пересохло, и слова застряли. Он чувствовал, как мир вокруг него рушится. Он хотел объясниться, но не мог найти слов. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ввели его дочь. Её глаза были полны страха, она дрожала.       — Нет, пожалуйста, не трогайте её! — закричал Ки-Хун, его голос был полон отчаяния.       Ин Хо, не отводя взгляда от Ки-Хуна, медленно поднял пистолет и, не колеблясь, выстрелил. Тело девочки безжизненно упало на пол.       Крик Ки-Хуна был пронзительным, он бросился к дочери, но ноги подкосились, и он упал в темноту.       Резкий вдох. Ки-Хун проснулся, его тело было покрыто холодным потом, дыхание сбивчивое. Он огляделся и увидел Ин Хо, сидящего рядом с ним на кровати, его лицо выражало беспокойство:       — Ты в порядке? Тебе приснился кошмар. Это был всего лишь сон.       Ки-Хун провёл рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. Он осознал, что находится в безопасности, и что всё это было лишь игрой его сознания. Однако ощущение страха и тревоги всё ещё не отпускало его. Ки-Хун кивнул, пытаясь скрыть остатки тревоги, и ответил:       — Всё хорошо. Просто кошмар. Пойду приму душ, освежусь.       Он встал с кровати, ощущая, как напряжение сковывает его мышцы.       Направляясь в ванную, Ки-Хун старался не встречаться взглядом с Ин Хо, опасаясь, что тот может заметить его состояние.       Войдя в ванную, он закрыл за собой дверь и включил воду. Струи горячей воды обрушились на его тело, смывая липкий пот и остатки сна. Он опёрся руками о холодную плитку, опустив голову, и позволил воде стекать по лицу.       — Финал. Сегодня финальная игра, — прошептал он себе под нос. — Сегодня я воплощу свой план в реальность. Нужно собраться и не выказывать напряжения. Этот ненормальный может что-то заподозрить.       Он глубоко вдохнул, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Вода продолжала литься, создавая иллюзию очищения не только тела, но и мыслей. Ки-Хун понимал, что каждая мелочь сегодня имеет значение, и любая ошибка может стоить ему всего.       Спустя несколько минут он выключил воду и вышел из душа. Обсушившись полотенцем, Ки-Хун посмотрел на своё отражение в зеркале. Глаза выдавали внутреннее напряжение, но он заставил себя улыбнуться, надеясь, что это поможет скрыть беспокойство. он вышел из ванной и направился в кухню. Ин Хо сидел за столом, держа в одной руке чашку с кофе, а в другой — бутерброд. Он выглядел расслабленным, но Ки-Хун знал, что за этой внешней непринуждённостью скрывается острый ум и постоянная настороженность.       Ки-Хун подошёл к столу и сел напротив, стараясь выглядеть как можно более естественно.       — Как спалось после кошмара? — спросил Ин Хо, делая глоток кофе.       Кихун пожал плечами, беря себе чашку:       — Вода помогла. Теперь чувствую себя лучше.       Ин Хо кивнул, внимательно наблюдая за ним.       — Это хорошо. Сегодня важный день.       Дверь открылась, и они вышли в коридор. Их шаги гулко отдавались по полу. Впереди — лифт. Уже привычный. Подъём прошёл в тишине. Оба знали, что начинается финал — и по-своему готовились к нему.       Лифт остановился. Двери раскрылись в пункт управления.       Ин Хо молча подошёл к офицеру и отдал приказ о начале финальной игры. Офицер, задержал взгляд на Ки-Хуне. На мгновение между ними пронеслось молчаливое понимание. Они оба знали — сегодня всё закончится. Или начнётся нечто иное.       Ки-Хун кивнул едва заметно. Офицер, не выдав ни тени эмоций, продолжил свою работу.       Ин Хо обернулся, бросив через плечо:       — Пойдём. Ты должен это видеть. Я подготовил кое-что… особенное.       — Что это будет за игра? — спросил Ки-Хун, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.       Ин Хо не сразу ответил. Он остановился у выхода и, повернув голову, сказал:       — Сейчас всё сам увидишь. Это… будет шоу, которого ты ещё не видел. Даже ты, Ки-Хун, будешь потрясён.       Он усмехнулся и пошёл вперёд, за ним — Ки-Хун.       За ними медленно закрылись тяжёлые двери, отделяя пункт управления от остальной части комплекса.       Они шли по длинному туннелю, в котором каждый шаг отдавался эхом, как отголосок будущего. Ки-Хун чувствовал, как внутри с каждым шагом нарастает напряжение — словно нерв, натянутый до предела. Всё готово. Всё на своих местах. Сегодня — всё свершится.       Они вошли в зал финала — и мир вокруг изменился.       Огромное пространство, напоминающее древний амфитеатр, но стилизованное под шахматную доску. Пол — чередование чёрных и белых клеток из глянцевого металла и стекла, каждая из которых подсвечивается снизу, словно арена в арене. Над доской — парящие голограммы с движущимися фигурами, временем и ставками. Всё было идеально симметрично, пугающе геометрично. По периметру, как статуи, сидели ВИП-гости — в золотых масках, в длинных вечерних накидках, одетые с изысканной, почти абсурдной роскошью. Они переговаривались сквозь смех, попивая напитки и делая ставки. Им всё это казалось спектаклем. Искусством. Кульминацией. В центре зала — взведённая арена, сама доска: 8 на 8. На ней — 12 фигур: живые участники, в форменных костюмах, похожих на шахматные. Без лиц. Только символы. Движущиеся, дышащие фигуры, замершие в ожидании.       Сбоку, на возвышении — два кресла, словно троны. Одно — белое, другое — чёрное. Между ними — прозрачная тактическая панель, на которой отображалась текущая партия.       Ин Хо подошёл к своему креслу. Сел, как король на казнь.       Ки-Хун остался стоять, окидывая всё взглядом.       — Это... шахматы, — пробормотал он. — Но ты ведь не...       Ин Хо мягко перебил, даже не глядя на него:       — Именно. Сегодня — ты и я. Один против другого. — Это будет достойный финал.       Он наклонился вперёд, его голос стал ниже, почти интимным:       — К тому же... ты уже был в этой роли. Помнишь? Во время бунта. Когда ты решил пожертвовать несколькими ради спасения остальных. А теперь, Ки-Хун, тебе снова придётся делать выбор.       Ки-Хун сжал кулаки. Внутри бурлило. Он хотел броситься на Ин Хо, но знал — это только разрушит всё. Его план. Его шанс. Всё должно идти точно по шагам. Шагам шахматной партии.       Он сел на белое кресло. Прозрачный экран между ними ожил. Сверху заиграла фоновая музыка — напряжённая, тяжёлая, как предчувствие чего-то великого.       — Ты сам выбирал фигуры? — спросил Ки-Хун, глядя на расставленных участников.       Ин Хо кивнул.       — Из тех, кто прошёл испытания. И ты тоже. Мы оба выбрали по шесть. Но ты — по своим критериям. А я — по своим.       Он провёл пальцем по голограмме, активируя информацию.       На экране — досье: личные данные, психотипы, прошлое.       — Ты выбрал сильных... но слабых душой. Ты искал тех, кто способен защищать, но не убивать. Ты выбрал белых рыцарей, Ки-Хун. А я выбрал чёрных палачей. Холодных. Умных. Приспособленных.       Ки-Хун смотрел на свои фигуры. Там был юноша, который однажды отказался убить ради еды. Женщина, спасшая другого игрока в прошлом раунде. И ещё четверо — каждый с пятном, но и с искрой.       — Я выбрал тех, кто может быть лучше нас, — тихо сказал Ки-Хун. — Ты выбрал тех, кто похож на тебя.       Ин Хо кивнул.       — Именно. Потому что только тень побеждает в темноте.       В этот момент ВИП-гости начали аплодировать.       Один из них громко сказал:       — Великолепно! Гений против совести! Ин Хо, ты превзошёл себя!       Ки-Хун почувствовал, как всё тело напряглось.       Механический голос объявил :       — Игра начинается. Ход белых.       Он выбрал фигуру — пешку, ту самую девушку. Она сделала шаг вперёд, осторожно, сдержанно.       Ин Хо усмехнулся и выставил коня. Его фигура двигалась быстро, агрессивно, готовая к столкновению.       — Ты ставишь добрую против хищника, — сказал он, почти ласково.       — Я верю, что человек может победить животное, — ответил Ки-Хун.       Они делали ходы. Один за другим. И за каждым — философия, боль, выбор. Каждая фигура — живая. Каждый шаг — цена.       Фигуры падали одна за другой. Белые и чёрные. Столкновения были яростными. Некоторые участники бились до последнего, другие сдавались — и погибали. Но игра не останавливалась. Она шла своим чередом, как неумолимый механизм.       На поле остались трое.       Белая ладья — девушка с холодной решимостью и раной на лице. Чёрный ферзь — боец, которого Ин Хо лично выбрал как своего «короля в тени». И один — 376-й игрок, пешка Ин Хо. Скромный, невзрачный, почти незаметный.       Ки-Хун сосредоточился на ладье. Она была его последним шансом. Он поверил в неё ещё в первой игре, когда она отказалась бросить раненого напарника. Она была честной. Принципиальной.       — Делай ход, — сухо сказал Ин Хо, не отрывая взгляда от поля.       Ки-Хун нажал на панель. Ладья двинулась резко вперёд. Чёрный ферзь — навстречу. Началось последнее столкновение. Оба участника вышли на центральную клетку.       Камеры замерли. На экране появилось:       "Финальное столкновение. Только один выживет."       Девушка не дрогнула. Но противник был сильнее. Он знал, как бить. И бил без колебаний.       Всё закончилось за 47 секунд.       Белая фигура рухнула. Арена осветилась холодным светом.       На доске осталась только одна фигура — Игрок №376. Пешка Ин Хо.       Ки-Хун молчал. Он не мог поверить. Эта серая тень, которую он даже не воспринимал как угрозу, — дошла до конца. И победила.       Система объявила:       «ФИНАЛ. Победитель: Игрок №376. Чёрные.»       Ин Хо медленно встал со своего стула. Лицо оставалось спокойным, почти пустым. Он подошёл к панели и выключил проекцию. Ки-Хун, не поднимаясь, только повернул голову. Их взгляды встретились. В глазах Ин Хо — ничего. Ни торжества. Ни гнева. Ни сожаления. Только холод. Пустота.       Ки-Хун сжал зубы. Его внутренний голос заговорил тихо, но отчётливо:       После этого тебе нет прощения, Хван Ин Хо. Твой час настал.       Он встал. Его тело дрожало, но не от страха. От решимости.       Ин Хо взглянул на него безэмоционально, словно предвидел этот момент.       — Хорошая партия, — сказал он.       Ки-Хун ничего не ответил. Он уже не был игроком. Он был судьёй. И приговор давно был вынесен.       Комната фронтмена вновь наполнилась мягким светом и почти домашним уютом. Но в этом свете, среди роскоши и дорогого убранства, теперь царило не облегчение, а предчувствие. Всё выглядело, будто бы жизнь вот-вот вернётся в привычное русло. Как будто не было криков, смертей, крови на чёрно-белых клетках.       Ин Хо снял маску. Его лицо было освещено мягкой улыбкой, в глазах — свет, который редко можно было увидеть.       — Ну вот и всё, Ки-Хун, — произнёс он, хлопнув того по плечу. — Всё закончилось. Ты справился… почти идеально. Даже я не ожидал, насколько хорошо ты вошёл в роль. Удивил.       Он прошёлся по комнате, разминая плечи, как человек, скидывающий тяжёлую броню.       — Завтра утром мы покинем этот остров, вернёмся в Сеул… и снова будем жить, наслаждаться. Всё, чего только ни пожелаем, — сказал он, повернувшись к Ки-Хуну с удовлетворённой улыбкой.       Ки-Хун медленно кивнул, позволив себе лёгкую усмешку. Она казалась обычной, но внутри его всё уже кипело. Он чувствовал — вот оно. Больше не будет завтра. Не для него. И точно не для Ин Хо. Весь этот спектакль — весь этот ад — подходил к финальной точке.       В этот момент раздался сигнал связи. Экран загорелся — и на нём появились знакомые лица VIP-ов. Маска черепа, тигра, льва и других.       — Великолепно! — сказал голос с акцентом. — Фронтмен, вы вновь превзошли себя!       — Шестая игра была настоящим шедевром, — воскликнул другой. — Эти «живые фигуры»… Чистый восторг!       Ин Хо слегка поклонился, глядя в камеру, снова надев маску своей холодной уверенности:       — Благодарю. Это было сложно, я ведь говорил что вы будете в восторге.       Ки-Хун, не теряя ни секунды, воспользовался моментом.       Барная стойка, всегда казавшаяся Ки-Хуну просто частью декора, вдруг стала алтарём. На нём должен был совершиться ритуал — не очищения, нет. Возмездия.       Его пальцы дрожали, когда он наливал виски в два стакана. Флакон с порошком был спрятан в складке рукава.       Он на мгновение закрыл глаза — короткий вдох, долгий выдох. Ладони вспотели. Грудь сжала холодная боль. В голове не стихала мысль: Сейчас или никогда.       Он держал бутылку чуть дольше, чем нужно, чтобы скрыть, как подмешивает скополамин в один из стаканов. Сыпал, как яд, как проклятие, сжимая зубы, чтобы не сорваться. Порошок исчез в янтарной жидкости мгновенно, не оставив следа.       — Господи… не дрогни… — пронеслось в голове. Он почувствовал, как что-то внутри него хочет закричать, выбежать отсюда, отменить всё. Но — поздно. Слишком поздно.       Тут он услышал приближающиеся шаги. Ин Хо подошёл сзади. Рука легла ему на плечо. Тепло чужой ладони прорезало кожу, как ожог. Ин Хо мягко притянул его к себе, наклонился, губами коснулся виска. Почти с нежностью.       — Ты стал таким сильным, Ки-Хун… — прошептал он. — Почти как я. Я ведь говорил тебе что ты сможешь пройти через это что ты справишся.       У Ки-Хуна внутри всё сжалось. Он едва не выронил бокал. Его губы дрогнули от отвращения, и если до финальной игры он было уже привык к такому, то после нее его мозг будто с новой силой вспомнил кто на самом деле такой Хван Ин Хо. Он вздрогнул — не физически, а всем нутром. Хотел закричать, вырваться, смыть этот поцелуй с кожи до крови. Но остался стоять. Он знал: ещё чуть-чуть. Терпи. Он протянул Ин Хо стакан.       — За финал, — произнёс Ки-Хун с искренней полуулыбкой, отрепетированной до автоматизма.       Ин Хо, всё ещё с улыбкой, взял бокал. Повернул его в руке. Поднёс к губам. Выпил один глоток. Второй. Закрыл глаза. Наслаждался вкусом, как гурман. И тут… дрожь.       Ин Хо замер. Брови его чуть нахмурились. Рука медленно опустилась, бокал звякнул об стол.       — Что за…?       Он открыл глаза. Они резко метались, будто искали равновесие с реальностью.       — Ки-Хун… — голос дрожал, но не от страха, а от ярости, — маленький ублюдок… Как ты посмел?       Он сделал шаг — и едва не упал. Тело стало чужим. Как будто кто-то отключил его от самого себя. Он споткнулся, шатаясь, попытался зацепиться за спинку дивана — и в тот же миг Ки-Хун подскочил, подхватил его и резко, уверенно повалил на кровать.       Ин Хо попытался подняться, но руки не слушались.       Он выгибался, как раненый зверь, но лишь слабые движения подёргивали мускулы. Всё, что он мог — смотреть на Ки-Хуна, заливаясь злостью и бессилием. Ки-Хун стоял над ним. Холодный. Лишённый выражения. Как будто Ин Хо смотрел на свое же отражение. Он аккуратно расстёгивал верх формы Ин Хо. Одна пуговица. Вторая. Снимал ткань с его плеч, не торопясь, будто раздел куклу.       Не человека. На груди Ин Хо — следы от поцелуев, ласк, прошлой ночи. Сейчас они выглядели как шрамы. Он остановился, не касаясь брюк. Этим займется уже офицер. Глаза его потемнели, но голос остался ровным, почти ироничным:       — Помнишь, Ин Хо, я говорил тебе… что ты не вправе решать, кому жить, а кому умереть?       Он подошёл ближе. Сел на край кровати. Говорил медленно, будто зачитывал приговор.       — Ты говорил мне: пока в этом мире люди, имеющие власть, остаются безнаказанными — о справедливости не может быть и речи. Так вот… думаю, стоит начать с тебя.       Ин Хо издал хрип — смесь боли и ярости. Он было уже подумал что Ки-Хун стал к нему более лояльным, что он наконец-то смог принять его, отпустить прошлое… Но это все оказалось игрой, Ки-Хун знал чего ведущий хочет больше всего, и он дал Ин Хо эту ложную надежду, он сумел обыграть его, водить за нос. Его грудь поднималась от бешеного дыхания, но тело не слушалось.       Ки-Хун склонился ближе. Их лица разделяло лишь дыхание.       — Ты однажды изнасиловал меня, Хван Ин Хо… Нет, не однажды. — он усмехнулся. — Ты сделал из этого игру. Наслаждался. Получал удовольствие от боли. От страха. От власти.       Он выпрямился. Погладил пальцами по открытому торсу Ин Хо, как по камню — холодно, будто проверяя, жив ли он ещё.       — Но теперь… ты почувствуешь всё это сам. Ты пройдёшь через то же самое. Через каждый вдох. Через каждую секунду унижения. Ты проживёшь мой ад.       Он потянулся за рацией.       — Ты говорил, что хочешь равенства? что ж… ты его получишь.       Он нажал кнопку.       — Всё готово. Можешь заходить.       Дверь открылась почти бесшумно. Офицер в чёрном вошёл внутрь, как всегда — без тени колебаний, ровной поступью, прямой спиной. Но как только его взгляд упал на кровать — на Ин Хо, раскинувшегося на простынях, с обнажённым торсом, безвольным телом, — он замер.       На долю секунды в его холодных глазах что-то дрогнуло. Не страх. Не стыд. Ощущение тяжести, будто он смотрит на развалившуюся статую, которую когда-то боготворил.       Ин Хо взглянул на него.       Насколько мог, он выдал реакцию — брови дрогнули, в глазах промелькнуло нечто, отдалённо похожее на удивление. Затем — отчётливое, болезненное осознание. Вот кто. Вот кто отдал Ки-Хуну вещество которое буквально его парализовало.       Это было неожиданно, ведь как ему казалось с офицером у него всегда были хорошие отношения и не было каких либо недоразумений, интересно что же Ки-Хун тому пообещал взамен на то что тот трахнет Ин Хо. От этой мысли стало дурно будто с каждым разом воздуха было все меньше и меньше.       Ки-Хун, сидевший у стены, у барной стойки, заметил это. Он медленно встал. Подошёл. Сел на тот самый диван где они с Ин Хо наблюдали за играми , спорили, пили, прикасались к другу другу и занимались другими не особо приятными вещами…       Он посмотрел на Ин Хо. И слабо, почти безрадостно, ухмыльнулся.       — Неожиданно вышло, правда? — произнёс он, не отрывая взгляда. — Ты всегда доверял ему. Единственный, кого не проверял. С кем не играл.       Ин Хо попытался заговорить. Пальцы слабо дёрнулись. Взгляд его стал пылающим. Презрение. Злость. Разочарование. Не страх — никогда страх. Он смотрел на Ки-Хуна, как на нечто жалкое. Будто говорил: ты ничем не лучше меня, Сон Ки-Хун. Ты превзошел меня самого, вот только ты еще не осознал этого.       Ки-Хун не отвёл взгляда. Он не пытался защититься. Не оправдывался. Его лицо было как маска. Только голос чуть дрогнул, но не от сожаления — от внутреннего надлома:       — Ты ведь думал, что держишь всё под контролем. Что твоя власть — это навсегда. Но иногда… даже короли падают. Особенно если слишком долго правили.       Он взглянул на офицера. Тот всё ещё стоял. Его взгляд скользил по телу Ин Хо — не с похотью. С непривычной жёсткой решимостью. Это был не обычный приказ. Это был момент, которого он ждал. Против своих убеждений. Но ждал.       — Ты всё ещё хочешь продолжить, господин Сон? — спросил он. Его голос был глухим, твёрдым. Никакой насмешки. Только ледяная цель.       Ки-Хун кивнул.       — Я не передумал.       Офицер подошёл ближе. Ин Хо метался внутри тела, пытаясь приподняться хоть на пару сантиметров — но мышцы предали его. Он вцепился взглядом в мужчину, которого считал союзником. Тем, кто всегда был рядом. Словно равный.       Офицер склонился над ним. Рука медленно прошла по линии груди — будто прощаясь с легендой, которую сейчас сам должен растоптать.       — Мне жаль, Хван Ин Хо, — прошептал он почти не слышно. — Но я слишком долго стоял в тени.       Он наклонился ниже. Его руки потянулись к ремню брюк Инхо. Расстегнув их и чуть спустив он перевернул Инхо на живот, словно подготавливая механизм к работе. Всё происходило без слов. Только короткие выдохи, тихие движения ткани, хруст ремня.       Ин Хо лежал, впившись взглядом в темноту подушки. Его лицо было искажено, но он не произносил ни слова. Ни крика. Ни стона. Только губы его сжались в тонкую, почти побелевшую линию. Челюсть сводило от усилия — не выдать себя. Не дать им услышать боль. Ки-Хун сидел на диване. Он не отворачивался.Он должен был смотреть. Это была его месть. Его финал. Но в груди всё дрожало. Пальцы подрагивали. Горло сжалось, будто внутри него что-то кричало, а наружу выходила только тишина.       Он поднял глаза. Ин Хо смотрел прямо на него.       Их взгляды встретились.       И в этом взгляде не было страха. Только разочарование, как будто мир, в котором Ки-Хун когда-то был "жертвой", теперь пал окончательно. Ин Хо будто говорил: теперь ты такой же, как и я, нет, ты куда хуже, чем я… Ты превзошел меня тем самым лишив себя последней надежды начать жизнь с чистого листа.       Ки-Хун замер. В груди вспыхнула искра. Стыд? Жалость? Грусть? Он не знал. Он просто не мог отвернуться. Он хотел, чтобы Инхо чувствовал эту боль. Хотел, чтобы он понял, что такое — быть сломленным. Уничтоженным. Превращённым в вещь.       Но теперь, когда это происходило... он чувствовал, что перешёл ту самую черту. Возврата не было.       Тряхнув головой, Ки-Хун постарался отключится от мрачных мыслей. Отступить нельзя. Даже если бы ему сейчас этого хотелось он не смог бы заставить отступить офицера. Тот тоже зашел слишком далеко и отступить сейчас просто не смог бы. А если бы смог... Действие препарата не безгранично. Ин Хо бы пришел в себя и скорее всего убил бы и Ки-Хуна и офицера. А чужих смертей Сон больше не хотел. Поэтому отступать было поздно. Слишком поздно.       Офицер остановился лишь на секунду. Повернул голову в сторону Сона и уставился, будто спрашивая разрешения. Ки-Хун кивнул. И это стало отправной точкой для мужчины.       Медленно словно в замедленной съёмке мужчина оперся руками на кровать по обе стороны от тела Ин Хо. Тело того все еще оставалось неподвижным, хотя офицер видел и чувствовал попытки Ин Хо завладеть своим телом.       Хван пытался дернуть хотя бы кончиком пальцев, но тело не слушалось его. Так что сейчас ему оставалось лишь наблюдать за офицером. Тот перевернул его обратно на спину, видимо решив, что мужчине может не хватить воздуха. Лицо Ин Хо сейчас было повернуто таким образом чтобы он видел и наблюдал за каждым действием мужчины, а тот между тем времени зря не терял. Расстегнув ремень, он лишь на секунду остановился прежде чем освободиться от ненужной одежды.       Хе Сун косо взглянул на лежащего на кровати мужчину. Глаза Ин Хо не были закрыты поэтому он мог отлично видеть ярость, скопившуюся где-то глубоко внутри. Это возбуждало посильнее мыслей, которые порой проскакивали в голове офицера. В голове всплывали картинки того, как бы они занимались сексом...       Хе Сун представлял Ин Хо сверху. Ухмыляющийся, настырный, доминирующий. Таким он был рядом с Ки-Хуном. И ему это так шло... Так же он не мог не представить Хвана снизу. Сам офицер никогда бы не взял на себя полностью пассивную роль. Что уж поделать он тоже любил доминировать над людьми. Именно поэтому когда-то ему удалось стать правой рукой Ин Хо.       Однако картинам суждено остаться лишь картинками. Офицер знал, что Ин Хо будет продолжать смотреть на него как на остальных и именно поэтому сегодня решился на этот отчаянный шаг. Ему надоело быть вечно в тени и пора было об этом рассказывать.       — Я хотел бы, чтобы наш первый раз был другим, — тихо едва слышно прошептал Хе Сун, склонившись над податливым телом. — Я хотел, чтобы ты сам попросил меня об этом. Но а итоге получилось совсем по-другому. Кто знает может так будет лучше.       Медленно почти самозабвенно офицер провел рукой по мускулистому телу. Он чувствовал, как тело отзывалось мелкой дрожью. Все-таки кое-какая чувствительность продолжала сохраняться. Без этого было бы не интересно.       Ужасно хотелось касаться этого тела. Растянуть этот момент на несколько часов. Вначале исцеловать, затем возможно оставить пару меток, а потом подготовить, растягивая удовольствие. Доводить Ин Хо, не слышать, но видеть мольбы в его глазах. Но на все эти прелюдии времени просто не было. Действие препарата не продлится долго. Нужно действовать четко, быстро, без лишних эмоций.       — Будь это наш первым раз, когда мне не пришлось бы так измываться над тобой я бы подготовил тебя, — тихо сказал Хе Сун, сильнее прижимаясь бедрами к чужому телу. — но сейчас у нас нет на это времени. Поэтому придется потерпеть.       Каким бы самоуверенным не был офицер, он никогда бы не сказал нечто такое, не зная, что сегодня все закончится. Он бы точно не прикоснулся к Ин Хо, по крайней мере не стал бы измываться над ним, доставляя боль. Но он прекрасно знал, что сегодня все закончится.       Первый толчок был самым трудным. Хе Сун чувствовал сопротивление мышц, но не останавливался, чувствуя, как с каждой секундой он продвигается дальше. Тело под ним прошибло волной мурашек.       Офицер качнулся назад и почти сразу же вновь качнулся вперёд, протяжно простонав. Внутри было жарко, тесно. Нерастянутые мышцы плотно обтягивали член, сжимая его со всех сторон. От этого становилось до одури хорошо.       Ин Хо не шевелился. Он пытался перебороть действие препарата, но даже он осознавал, что любые попытки бесполезны. Его методы наказания обернулись против него и хуже всего...       Очередной толчок пробил тело Ин Хо волной мурашек. Голова Хвана склонилась в сторону и он увидел его. Ки-Хун наблюдал за всем процессом. Наблюдал. Не отрывая глаз.       Следующий толчок прошелся прямо по простате. Если бы Ин Хо имел возможность двигаться он выгнулся бы душой. Это было приятно, хотя сам он этого признавать никак не собирался. Ровно как и то, что человек которому он доверял всего каких-то пару часов назад сейчас буквально надругался над его телом, пытаясь поставить себя выше. Точно также как и то, что Ки-Хун наконец-таки смог его обыграть.       Чужие руку сжали талию, пытаясь найти там опору. Ин Хо слышал прерывистое дыхание, которое становилось учащённее с каждым особо резким толчком. Сам Хван на офицера не смотрел. Он отвел взгляд и от Ки-Хуна и сейчас просто смотрел в пустоту. Безэмоционально разглядывал очертания комнаты, скользил взглядом по мебели. Это помогала абстрагироваться от реальности. Помогало хоть не надолго представить, что все это лишь дурной сон.       Но это был не сон. Ин Хо чувствовал чужие руки, с силой сжимающие талию. Он чувствовал твердый большой член внутри себя. Он чувствовал каждый толчок, каждое неловкое движение. Каждый раз когда член проходился по простате тело прошибало мелкой дрожью.       Руки Хе Суна казалось жили своей жизнью. Он то с силой сжимал талию, то перебирался к соскам, сжимая и прокручивая их, то касался члена, с силой сжимая его в кулаке. Адские пытки. Адские муки, которые не всем удастся вытерпеть.       В какой-то момент Ин Хо осознал, что гораздо проще будет считать толчки. Офицера вряд ли хватит на долго. Он не был человеком, о котором можно было бы сказать, что он увлечен мужчинами. А значит ждать осталось недолго.       Спустя какое-то время (после десятого толчка Ин Хо сбился со счёту, решив, что это бесполезное занятие) он почувствовал легкую пульсацию, затем услышал протяжный стон. Руки сильнее сжали талию, оставляя на ней красные отметины и все закончилось.       — Мне жаль, — ещё раз сказал, офицер отходя в сторону. Он был серьезен, как никогда, снова цепляя на себя маску равнодушия. — Сон дальше дело за тобой.       Ки-Хун не отводил взгляда.       Он сидел, будто прикованный к дивану, точно к зрительскому креслу в зале, где разворачивалась последняя, самая страшная драма. Он сам дал старт этой сцене, он написал сценарий… но теперь каждое движение офицера отзывалось у него внутри острой болью. Пальцы снова сжались в кулак. Пульс в висках грохотал, как набат.       Он смотрел, как Ин Хо всё ещё лежит, безвольный, с разорванной границей между телом и сознанием. В этом взгляде не было страха — но было то, что сводило Ки-Хуна с ума. Презрение. Не мольба, не боль. Только упрёк. Только немой крик: «Ты стал хуже.»       Офицер не произнёс ни слова. Он действовал чётко, почти бесчеловечно, но в этих движениях чувствовалась внутренняя борьба. Его дыхание было сбито, в пальцах дрожь. Он знал, что делает — и всё равно делал. Он не насаждался на происходящем, но и не страдал. Это была не страсть. Не месть. Это был акт власти. Подчинения. Разрушения символа.       Когда его тело слилось с телом Ин Хо, всё в комнате, казалось, застыло. Шум экрана, голосов VIP-ов — исчез. Осталась только тишина. И дыхание. Глухое, срывающееся. Разбитое.       Ин Хо вздрогнул. Его губы сжались крепче, чем прежде. Он не произнёс ни звука, но по линии его спины прошёлся судорожный изгиб. Глаза закрылись, брови дрогнули. Не было ни крика, ни мольбы — только полное, бездонное молчание. Он ощущал каждое движение, как удар током. И не потому, что тело страдало. А потому, что он — он, фронтмен, хозяин игры, властелин судеб — был теперь ничем. Вещью. Жертвой. Той самой фигурой, которую он раньше двигал по доске.       Ки-Хун вздрогнул. Ему стало трудно дышать. Он чувствовал, как ком подступает к горлу. Он хотел отвернуться. Но не мог. Он сам это начал. Он должен смотреть.       «Он заслужил все это» — повторял он в уме, но каждое слово резало язык. Он смотрел, как когда-то холодный, безупречный Ин Хо теперь сжимается под чужими руками. Как его взгляд тухнет. Как разрушается маска. Без маски он выглядел почти… хрупко.       Офицер тяжело дышал. В его лице не было удовольствия, только отчётливое напряжение, борьба. Он не позволял себе взглянуть в глаза Ин Хо. Его движения были выверены, как будто он выполнял долг — грязный, необходимый, как казнь. И всё же в нём росло что-то иное. Что-то, чего он сам боялся. Ужас перед тем, что он тоже переходит грань, с которой не возвращаются. Он знал, что позже — будет пустота. Но сейчас… сейчас он выполнял приказ. И мстил. Мстил за годы унижений, за роль тени, за молчание.       Ки-Хун закрыл глаза. Но образ Ин Хо — сломленного, униженного — вспыхнул ярче. Он чувствовал, как земля под ним уходит. Как что-то в нём рушится.       Тишина повисла, как саван. Лишь тихое, прерывистое дыхание Ин Хо напоминало, что он ещё здесь. Что жив. И что всё случившееся — реальность, а не страшный сон.       Ки-Хун остался в комнате. Не ушёл. Он встал и медленно подошёл к кровати. Сел рядом, не касаясь Ин Хо, просто рядом. В его взгляде — пустота. Плечи чуть опущены, руки лежат на коленях, будто он уже не принадлежал себе.       Голос дрогнул, едва слышно:       — Теперь ты знаешь... теперь ты чувствуешь... каково это — когда ни твоё тело, ни твоя душа не принадлежат тебе, Хван Инхо...       Он смотрел в пол. Не на Ин Хо. Он не мог.       Ин Хо слабо подрагивал.       Возвращалась чувствительность, и вместе с ней — ярость. Его глаза, затуманенные болью, начинали блестеть холодным презрением. Он не кричал. Не плакал. Только смотрел. Как волк, лишённый лап, но всё ещё способный рвать взглядом.       А Ки-Хун продолжал. Голос был мягкий, почти шёпот, но в каждом слове слышался стальной надлом:       — Я ведь говорил тебе, что, возможно, смог бы простить. Начать всё с чистого листа. Позволить тебе... трогать меня, целовать, держать за шею, вплетать пальцы в мои волосы... — он горько усмехнулся. — Возможно, я бы делал это даже взаимно... если бы ты раскаялся. Если бы хоть раз посмотрел в глаза не сверху вниз, а как человек, не как бог.       Он провёл ладонью по спине Ин Хо. Кожа была влажной, горячей. Он наклонился, коснулся губами виска — холодно, чуждо, как прощание. — Но ты не раскаялся. С каждой игрой ты лишь подтверждал, что не заслуживаешь прощения. Своим презрением ты подписал себе приговор. Хван Ин Хо не имеет права на счастье. Он его потерял.       Ин Хо наконец заговорил. Голос хрипел, но был наполнен прежней иронией, силой:       — Ты, Сон Ки-Хун, стал хуже меня… Ты принял мои правила. Мою точку зрения. Только... ученик превзошёл учителя.       Он усмехнулся. И всё в этом взгляде снова стало знакомым: даже в слабости Ин Хо оставался тем, кто подавляет. Аура власти никуда не исчезла. Более того — стала страшнее. Словно то, что с ним сделали, только закалило его.       Но Ки-Хун лишь кивнул. Он уже знал.       — Я осознаю, что сделал. И я знал, на что шёл. Мне не нужно прощения.       Он встал. Медленно, без слов, подошёл к дивану. Сел. Потянулся в карман пиджака. Достал оружие — белый пистолет. Блеск стали. Идеальный. Чистый.       Противоположность всему, что было в нём.       Ин Хо застыл.       Когда Ки-Хун приложил дуло к виску, глаза Ин Хо резко расширились. Это была не ярость. Не ненависть.       Это была мольба.       — Ки-Хун… — выдохнул он слабо, попытался подняться, руки дрожали. — Не надо…       Он полз к краю кровати, будто пытаясь остановить то, что уже было решено. Его тело не слушалось, но внутри всё кипело. Паника. Ужас. Не за себя. За него.       А Ки-Хун смотрел на него. Глаза были пустыми. В них не было ни слёз, ни злости. Только облегчение.       Он улыбнулся — слабо, горько.       — Хван Ин Хо… вам понравилось быть вершителем судеб? Что ж… теперь посмотрите на последствия своих решений.       Нажатие на курок было почти бесшумным. Только резкий хлопок — и кровь на стене.       Мир застыл.       Тело Ки-Хуна обмякло, голова упала набок. В эту секунду Инхо застыл. Внутри — вакуум. Затем — паника. Он распластался на постели, дышал судорожно. Грудь сжималась. Плечи дрожали.       Нет… нет… не так…       Он начал медленно подниматься. На локти. Затем — на колени. Его пальцы впились в простынь. Он не отрывал взгляда от безжизненного тела. Внутри — что-то оборвалось.       Он хотел кричать, но горло не слушалось. Хотел звать, но язык отказывался повиноваться. Для Ин Хо время растянулось, будто пленка оборвалась и пошла в обратную перемотку. Мир застыл, цвета потускнели, шум исчез. Было только одно: молчание. И гул крови в ушах.       Он смотрел, как Ки-Хун, с этим пустым взглядом и лёгкой, почти детской улыбкой, падает набок. Медленно. Как будто растворяясь в воздухе. Как если бы душа покидала тело ещё до падения. Его рука с пистолетом соскользнула с колена, пальцы раскрылись.       Кровь.       Сначала маленькая капля на белом воротнике.       Затем — тонкая струйка из виска. Она стекала по щеке, по подбородку, впитывалась в белоснежный костюм, как чернила в бумагу. Алый цвет становился всё гуще, расползался по ткани, захватывая грудь, плечо, рукав.       Прекрасное белое стало символом конца. Красное пятно — как печать приговора.       У Ин Хо сжалась грудь. В ней будто кто-то раскалённым ножом вырезал дыру. Он задыхался. Горло стянуло. Ноги дрожали.       — Нет… — прошептал он, — Ки-Хун…       Он поднялся. Шатающийся, как сломанный. Казалось, каждое движение отдавалось болью в позвоночнике. Его ноги были ватными, дыхание сбивалось. Но он шёл. К нему. К телу.       В глазах — слёзы. Внутри — паника. И перед глазами, один за другим, начали проноситься воспоминания:       …Ки-Хун впервые попал на игры — ещё напуганный, но с искрой в глазах.       …Их первый разговор. Обычный, почти незначительный, но с тонким напряжением.       …Поцелуй. Нежданный. Горячий. С привкусом запрета и жажды. Как они пили соджу, как наслаждались закатом на озере где они сделали совместную фотографию……       …Ки-Хун в его постели. Их тела, переплетённые. Его руки на шее, пальцы в волосах. Тепло. Контроль.       …Ссоры. Крики. Сомнения. И… привязанность. Пугающая, болезненная. Ин Хо рухнул на колени рядом. Его руки дрожали, когда он провёл ими по плечу Ки-Хуна. Он касался его лица. Тепло уходило, но оно ещё было — в щеках, в губах. Он слабо улыбнулся.       И в голове — голос Ки-Хуна, звучащий теперь как приговор:       «Хван Инхо, вам понравилось играть в вершителя судеб? Что ж… теперь посмотрите на последствия своих решений».       Он замер. Потому что вспомнил — как сам сказал похожее.       «Игрок 456… вам понравилось играть в героя? А теперь смотрите на последствия вашей маленькой игры».       Тогда он выстрелил.       Убил его лучшего друга. Без колебаний. А теперь... Ки-Хун обратил эти слова против него же.       Ин Хо стиснул зубы. В груди бушевал ураган. Не ярость. Нет. Ужас. Потеря. Раскаяние. Но было уже слишком поздно, он будто находился в трансе.       Ты думал, что офицер — это апогей твоего ада, Хван Ин Хо…       Но нет… Это было только начало.       Он опустился рядом с телом. Тихо. Осторожно. Медленно, почти бессознательно, он потянулся к пульту. Тому самому. Где обычно включал музыку после игр или во время их. Где начинались торжества, когда участники гибли, а VIP-ы поднимали бокалы. Пальцы дрогнули, но он всё же нажал кнопку.       Зазвучала мелодия.       "Fly me to the moon       Let me play among the stars..."       Голос пел мягко. Джазово. Воздушно. Комната снова ожила. Но не светом. Музыкой. В ней было всё: и утрата, и ирония, и прощание.       Ин Хо улыбнулся. Усталой, кривой, почти детской улыбкой. Он смотрел на Ки-Хуна. И песня будто бы звучала специально для них.       "In other words, darling, kiss me…"       Положил голову на плечо Ки-Хуна. Закрыл глаза.       — Пока смерть нас не разлучит, Ки-Хун… — прошептал он.       Он знал, что конец. Не только его жизни. Его сущности. Его мира. Всего.       Он взял пистолет. Белый. Холодный. Тот самый, что минуту назад оборвал чужую жизнь. А теперь — должен забрать его собственную. Его лицо исказила грустная, почти ласковая усмешка.       "In other words, please be true…"       Он приложил дуло к виску.       Музыка продолжала звучать. Как насмешка. Как молитва.       — Если загробный мир существует… — тихо сказал он, глядя на лицо Ки-Хуна, — я надеюсь, что мы в нём обязательно встретимся.       Он приложил дуло ко лбу.       Выстрел.       Голова откинулась назад, кровь пролилась на плечо Ки-Хуна, соединяя их даже в смерти. Их тела — рядом. Два мира, разрушенных друг другом. Два сердца, сломанных временем. Две судьбы, ставшие единым приговором.       В комнате — снова тишина. Только капли крови, медленно стекающие по мебели. Только теплый свет люстры. Только пустота.       И в ту же секунду голос певца мягко завершил куплет:       "In other words… I love you."       Песня затихла.       Комната снова погрузилась в тишину. Их тела — рядом.       В этой комнате больше не было страха. Не было власти. Не было игр.       Была только любовь, обернувшаяся гибелью.       Была только вечность.       Спустя несколько минут.       Дверь открылась тихо, почти беззвучно. Как будто сама комната боялась нарушить ту тишину, что теперь здесь поселилась навсегда.       Офицер вошёл, не снимая маску. Внутри — всё сжималось.       Он знал. Он чувствовал это заранее.       И всё же… сердце пропустило удар, когда он увидел их. Ки-Хун — сидящий, с перекошенной головой, полуулыбкой на лице, а из виска тонкой струйкой стекала кровь. Его белый костюм был пропитан алым. Рядом — Ин Хо. Почти прижавшийся к нему, как в последнем объятии.       Пистолет всё ещё в его руке. Лицо было спокойным. Почти умиротворённым. Комната пахла дымом, потом и… завершённостью. Будто всё в этом месте было расставлено по местам.       Офицер подошёл ближе. Медленно.       Внутри — боль, тихая, не рвущаяся наружу. Боль, которую нельзя выговорить. Только принять.       Он опустил голову. Смотрел на них — и на мгновение позволил себе снять маску. Его лицо было строгим, но глаза — живыми, полными чего-то глубже, чем просто сожаление. Он произнёс негромко, как будто обращаясь к самому себе. Или к ним. Или к воздуху, который больше не услышит ответ:       — Любовь… странная, жестокая вещь.       Он сел на край стола. Провёл рукой по металлу, где остались следы чьей-то крови, чьей-то жизни.       — Если бы ты, Хван Ин Хо, смог обуздать её… Возможно, твоя жизнь не оборвалась бы так печально. Ты был силой. Был правдой. Но… стал жертвой того, что сам же создал.       Он посмотрел на Ин Хо. Тот всё ещё будто смотрел в пустоту, но взгляд застыл не в страхе — а в вызове.       — Прости меня, Хван Ин Хо… — голос офицера стал тише. — Я любил тебя. Пусть и по-своему. Пусть и в тени. Но я… всегда был рядом. Я ждал, когда ты посмотришь на меня не как на часть системы, а как на… человека.       Он встал. Медленно, будто каждая мышца сопротивлялась движению. — Я получил то, чего хотел. Я стал тем, кто продолжит игры.       — Но знаешь, что странно?.. — он усмехнулся, горько, устало. — В этом мире всё имеет свою цену. И далеко не всегда плата — деньгами.       Он бросил последний взгляд на тела. Два силуэта. Белое и чёрное. — Иногда… мы платим людьми. Иногда… мы платим собой.       Он надел маску. Лицо снова стало каменным.       И ушёл.       Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Как занавес на последнем акте пьесы.