Вечная мерзлота

Чонгук присел у стены, спиной к холодному бетону, чтобы подробнее ознакомиться с чужими записями. Дневник был маленький, испачканный, с оборванными уголками страниц. Он провёл пальцем по неровному краю, будто чувствовал пульс чьей-то чужой жизни. В этом мире любой след человека имел вес. Руки дрожали, когда он открыл первую страницу. Почерк был неаккуратным, словно писал кто-то, едва сдерживающий паническую дрожь. Между строчек попадались грубые царапины – будто автор водил ручкой без чернил, как будто боялся оставить слишком много о себе. «Я не знаю, кто я и где я. У меня очень болит голова… Вокруг меня снег, но разве должен ли он быть в таком количестве?» Чонгук нахмурился. Дальше – сбивчивые строки: «Я видел чьи-то следы! Я надеюсь, что мне это не показалось…» Перелистывает страницу: «Кажется, я ел или пил снег, немного утоляет голод, но он был до омерзения горьким.» Потом чернильное пятно, как будто автор дневника слишком долго давил ручкой на бумагу. На полях выведены кривые линии, словно кто-то пытался нарисовать… что? Лицо? Глаза? Линии были грубыми, размазанными, казалось, что автор бился с самим собой, пытаясь вспомнить. «Мне кажется, что ночью я слышу шаги и кто-то ходит за мной. Хотя… может быть я сам хожу во сне?» «Иногда есть ощущение, что я что-то вспоминаю, но спустя немного времени – это обычные куски памяти об элементарном. Вчера я увидел своё отражение, и оно мне не понравилось.» «Кто я? Я помню только свое имя… Обречен ли я?» Чонгук читал, пока не стало совсем темно. Лишь слабый свет из окон пробивался внутрь, вырисовывая расплывчатые силуэты на полу. Дневник держал в руках так крепко, что пальцы побелели. Голод сверлил живот, пульс в висках давил на череп. Он закрыл глаза на секунду – и мир качнулся. Тошнота подступила к горлу, мышцы гудели от усталости. Голос. — Боже, да ты выглядишь дерьмово, — знакомый, насмешливый, родной голос. Чонгук дёрнулся и поднял голову. В углу, прислонившись к стене, сидел Хосок, как будто ничего не случилось. — Ты что, даже не поешь нормально? — продолжал он, вытягивая ноги. — Это уже перебор, Чонгук. Чонгук моргнул и Хосока уже не было. Только пустая комната и дневник, открытый на последней записи. «Я больше не один, я уверен! Я видел кого-то, думаю, это мужчина, но он исчез. Наверное, к лучшему, неизвестно, какими могут быть люди.» Сердце мужчины застучало быстрее. У него была зацепка. Дневник – это его единственная ниточка к другому живому человеку, которую нельзя обрывать, как минимум, чтобы не сойти с ума.

***

Чонгук с трудом поднялся на ноги, мышцы затекли, а ноги дрожали от холода и усталости. Мир плыл перед глазами, но он заставил себя двигаться. В грудь вгрызался холод, одежда липла к телу, пропитанная потом, из-за чего замерзала по новой несколько раз. Всё тело гудело, словно его избивали. Он зашёл в одну из квартир, наткнулся на запылённое зеркало. Его отражение смотрело на него пустыми глазами: лицо обморожено, кожа бледная, губы потрескались. Он выдохнул и медленно стянул куртку с себя. Потом то, что было под ней – ткань прилипла к телу, зацепилась за подсохшую кровь. Каждый шов одежды словно резал кожу. Он зашипел, когда сорвал одежду резким движением, ощущая, как подсохшие раны вновь открываются. Грудь вздымалась, покрываясь мурашками, а холодный воздух обжигал обнажённую кожу. Чонгук бросил одежду на пол и на секунду замер. Провёл пальцами по груди, по рёбрам, очерчивая едва заметные следы ран, синяков. Он выглядел измождённым, но не истощённым – тело сохранило рельеф, мускулы оставались жёсткими, хоть и кожа натянулась на них сильнее, чем прежде. Следы выживания покрывали его, но он был не слабым – он был выжившим. Он стиснул зубы, быстро стянул оставшуюся одежду, оставшись полностью нагим. Холод сразу впился в кожу, и от этого стало ещё хуже. Чонгук разглядел своё тело – каждая мышца, каждый изгиб, каждый шрам. Глубокий порез тянулся от рёбер к животу, покрытый засохшей кровью. На боку – старый ожог, на бедре – следы от осколков, скорее всего, появившихся, когда все замёрзло. Резкий перепад температур заставлял стекла разлетаться, особенно тонкие, просто Чонгуку было не до этих ран все время. Грудь пересекали тонкие линии, будто когти – рваные края одежды, врезавшейся в тело. Чувство отвращения к себе вспыхнуло в животе, но он подавил его. Сейчас не до этого. Он провёл руками по рёбрам, напряг мышцы, проверяя, не сломаны ли кости. Внизу живота тянуло от голода, ноги дрожали от усталости. Он сглотнул, снова посмотрел на себя. Всё болело. Чёрт, если так дальше пойдёт, он сдохнет от истощения быстрее, чем замёрзнет. Больше думать об этом не имело смысла. Нужно было одеться. Он натянул чистую футболку из рюкзака, затем снова накинул свитер. Нужно двигаться. Двигаться, иначе он замёрзнет к чертям.

***

Чонгук медленно провёл взглядом по земле. Рядом с одной из стен, наполовину засыпанная снегом, валялась старая сломанная рация. Он поднял её, крутанул в руках. Экран треснул, но кнопка включения дрогнула под пальцем, словно кто-то недавно пытался ею воспользоваться. Рука дернулась, а в глазах снова поплыло. Веки стали тяжёлыми, словно он мог уснуть прямо здесь, посреди снега. — Блять… – сорвалось с его губ. Он встряхнул рацию и нажал на кнопку. Долгое молчание, следом – короткий хрип помех. Кто-то пытался передать сигнал? Кто-то ещё живой? — Да скажи уже что-нибудь, чёрт тебя дери… – голос охрипший, сорванный. Слабый треск. Будто на другом конце кто-то слишком долго колебался. Чонгук затаил дыхание. — …Кто?.. – еле слышно, будто дрожащий выдох. Связь тут же оборвалась. Чонгук сорвал с губ ругательство и резко ударил рацию кулаком. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Ладно, значит, кто-то всё же жив. Он поднялся, шагнул вперёд, но ноги подкосились. Чонгук рухнул на колено, упираясь ладонью в снег. Он зажмурился, моргнул несколько раз, пытаясь собраться. Ему нужно тепло.

***

Чонгук провалился в сон, не заметив, как его веки сомкнулись. Холод уже не резал кожу, голод перестал быть нестерпимым – сознание ускользнуло, оставляя его в чёрной пустоте. …Город перед ним жил. Снег ещё не превратился в хищного зверя, улицы не были пустыми. Яркие вывески, смех детей, люди спешат по своим делам – но что-то не так. Всё замедляется, свет приобретает мертвенный оттенок, а воздух становится густым, будто прорезиненным. Чонгук стоит посреди перекрёстка. Ему кажется, что он знает это место. Он смотрит в сторону витрины и видит себя, но не себя. Лицо – искажённая гримаса, улыбка слишком растянутая, глаза пустые, как две чёрные дыры. Двойник тянет руку, указывая на небо. Чонгук поднимает голову. Там, где должны быть облака, зияет провал, чёрный и бесконечный. Из него падает снег, но не обычный – он искрит, он разрушает. Он поглощает людей. Крики. Тела ломаются, как стекло, рассыпаясь на куски. Какие-то просто покрываются льдом. Чонгук хочет побежать, хочет спасти хоть кого-то, но ноги не двигаются. Он чувствует себя запертым в собственном теле, парализованным ужасом. Кто-то зовёт его, и он поворачивается, но перед ним уже нет города – только обугленные стены, растаявший снег, только его мёртвые глаза, смотрящие в небо. Где-то раздаётся треск, звук, похожий на голос в рации…

***

Он резко очнулся, задыхаясь. Грудь ходила ходуном, тело ломило, как после удара. Снег занёс его плечо, пальцы ног почти онемели. Чонгук дёрнулся и сел. В глазах плыло, но в руке что-то было. Он сжал пальцы – дневник. Какого чёрта? Он не помнил, как взял его. Он не помнил, как заснул. В голове гудело, сердце стучало в ушах. Сон ещё не отпустил его окончательно – образы разрушенного города, хрупких тел, разбивающихся, как стекло, смешивались с реальностью. И тут он услышал слабый треск. Затем… голос. Из рации!!! — Ты… там?... – едва слышно, будто сквозь помехи. Чонгук резко схватил рацию. Вдохнул через зубы, подавляя внезапную дурноту, пока страх перекатывался по горлу вязким комком. — Кто-нибудь… — голос сорвался, и он закашлялся, прежде чем снова поднести рацию к губам. — Кто-нибудь, ответьте, блять! — он прикрыл глаза, пытаясь успокоить учащённое дыхание. Чонгук перевёл взгляд на дневник, затем снова на рацию. — Если кто-то слышит, мать вашу, ответьте! — его голос дрожал, но теперь не только от холода. Гулкое молчание. Только слабый треск, словно кто-то медленно настраивал частоту. Потом… что-то изменилось. Едва различимый звук, будто кто-то шевельнулся по ту сторону эфира. — …ы… Чонгук замер, наклонился ближе, крепче сжал рацию. — Повторите! Кто это?! — его сердце сжалось, и он сам вжался в стену, как будто кто-то мог вырваться из динамика и схватить его. — Кто ты? Где ты?! — спросил он, судорожно нажимая кнопку. — Чёрт, не смей молчать! Ответа не последовало. Только шипение, словно ветер гулял по пустым коридорам эфира. — Чёрт, блять… — Чонгук прижал рацию к губам, стиснув зубы. — Послушай, я… я не знаю, кто ты, но если ты жив, скажи хоть что-то! Что, нахрен, здесь произошло?! — … Я… я живой… Оглушающий треск, после которого связь резко обрывается. Чонгук застывает. Он хотел закричать, швырнуть рацию в стену, но не мог. Чёрт возьми, это был первый человек, которого он услышал за всё это время. Он стиснул зубы, переводя взгляд на снег. Кто-то был там, с другой стороны. Живой. — Да чтоб тебя… Он двинулся в путь по следам. В снегу, хоть и нечетко, но угадывались отпечатки – кто-то был здесь недавно. Кому-то хватило сил идти. Он шёл быстро, но снег слепил глаза, сбивал с толку. И вдруг он увидел костёр, который почти догорел. Рядом – сложенные вещи, пара бутылок, кусок ткани. Чонгук опустился на корточки, прикоснулся к пеплу – ещё тёплый. Он точно не один. Мужчина ещё раз посмотрел на вещи, пытаясь найти в них зацепку. Чья-то куртка, аккуратно сложенная… но холодный ветер напомнил о себе. Чонгук поёжился, сжал кулаки и поднялся на ноги. Метель накатила резко. Ветер ударил в лицо, сбивая с ног, а ледяные крупицы снега били по коже, словно крошечные ножи. Снег поглощал всё – дома исчезли в белой пелене, видимость свелась к нулю. Чонгук застонал от боли, когда ударился о стену здания. Рёбра отозвались тупой болью, воздух с шипением вырвался из лёгких. Пальцы не слушались, губы трескались от мороза, кожа на лице горела от холода. Он судорожно натянул шарф выше, прикрывая лицо, но это не помогло – холод просачивался в каждую щель одежды, проникая под кожу. Он споткнулся и едва удержался на ногах. Снег скрипнул под ботинками, но казался зыбучим, словно хотел втянуть его глубже, затащить под лёд. Рация трещит в кармане. Слабый звук дает Чонгуку помнить, что надежда еще есть... Он попытался дотянуться до неё, но руки больше не слушались. Мир вокруг накренился, звук ветра стал приглушённым, как будто уши Чонгука заполнились водой. Он чувствовал, как колени подгибаются, как снег принимает его тело. Он боролся, цеплялся за реальность, но сознание уже покинуло его. Последнее, что он успел ощутить – ледяной укол на коже и глухой звук собственного тела, рухнувшего в снег. Судорожный вдох, после которого воздух резанул лёгкие, вызвав приступ кашля. Мужчина дёрнулся, вырываясь из ледяного плена, пальцы скользнули по снегу. Он не сразу понял, что дрожит так сильно, что не может сжать кулак. Чонгук медленно пошевелил пальцами, пробуя вернуть контроль над телом. Он снова выжил. Замёрзший, трясущийся, но выживший. И теперь – жадный до жизни. Он выудил из кармана мятую пачку сигарет. Осталось три или две. Трясущимися пальцами вытащил одну сигарету, зажал зубами, но огонь никак не хотел разгореться – ветер срывал пламя, сжирал его прежде, чем оно могло коснуться табака. Он выругался, защищая зажигалку ладонями, и наконец-то добился своего – табак вспыхнул, дым приятно обжёг горло. Это самый приятный ожог за всю эту неделю ада. Когда сигарета догорела до фильтра, он раздражённо бросил окурок в снег и раздавил его носком ботинка. Ощущение ненадолго задержалось во рту – горький привкус, липкая сухость на языке. Он провёл пальцами по растрескавшимся губам, выдохнул ещё раз и, не оглядываясь, пошёл дальше. Дальше, к голосу в рации. К тому, кто мог быть его единственным шансом не сойти с ума.

***

Высокий, жилистый мужчина шел по улице в гордом одиночестве, к которому он уже привык, но до сих пор было не по себе. Его следы пропадали в белоснежной пустоте. Лицо было закрыто плотным шарфом, чтобы хоть как-то защищать обветренную кожу, оставляя открытыми только глаза. Волосы его торчали из-под капюшона, несмотря на ситуацию, они выглядели более-менее здоровыми. По пути его заставляли останавливаться только замерзшие и обледеневшие фигуры людей. Людьми они уже не были. Статуи? Скульптуры? Ледяные фигуры? Да, что-то вроде того. Чонгук понятия не имел, сколько он уже скитается по городу с того момента, как он стал таким, но за это время живого он никого и ничего не встречал. Только эти застывшие фигуры: бело-серая с синюшным оттенком кожа, иней на волосах, застывшая одежда, словно пластиковая оболочка. Впрочем, к этому он привык. Но сейчас… Отдаленный скрежет металла… или же галлюцинация? Чонгук замер, напрягая слух, затем резко рванул вперёд, следуя на звук. Глухой удар эхом раскатывался по тихим улицам. По металлической двери с другой стороны кто-то бился из последних сил. Голос — низкий, с эмоцией полного отчаяния. — Только не это! Давай… — в голосе слышится отчаяние, гнев. — ОТКРЫВАЙСЯ!!! Резкий, яростный удар по двери, потом ещё один. Чонгук почти налетел на дверь, лихорадочно дёрнул её на себя, но ничего. Дверь заклинила. Он навалился всем телом, но она не поддалась. Тот, кто был там, явно прислушивался и перестал стучать. Чонгук нашёл опору для своей ноги, чтобы попробовать открыть по-другому. Ещё один рывок. Два. Три. На пятый раз дверь, наконец, скрипнула, словно разрывая саму себя, и распахнулась. Холодный воздух ворвался внутрь. В слабом освещении он увидел парня, который вжимался в стену, будто пытался слиться в ней воедино. Он дышал часто и прерывисто, губы посинели, плечи вздрагивали. Глаза полные страха и недоверия. Живой, настоящий! Это он! — Спасибо… — парень не шелохнулся, даже не попытался сделать шаг. Чонгук молча разглядывал его, ловя внезапный прилив адреналина, пульс бешено скакал. Он сам не ожидал, насколько сильно его потрясёт это мгновение. — Не укушу и не съем, не парься так, — сказал он наконец, стараясь говорить ровно, будто ему плевать. — В этом бетонном гробу холоднее, чем здесь. Он протянул руку найденному, почти не задумываясь. Долгая, тягучая пауза. Парень смотрел на него так, словно решал, стоит ли вообще прикасаться к другому человеку или лучше остаться одному, но через мгновение холодные пальцы сжали его руку. Чонгук помог ему выйти наружу, чувствуя всем нутром недоверие в этом прикосновении, что было разумно, особенно после всего пережитого. «Окееей, я теперь не один, но с кем? Кто он, что за человек?»