haute couture

Квон Джиён прожил плохую жизнь. За двадцать семь лет своего существования он не помнит времени, когда был особо счастлив. Вся его жизнь была бесконечной борьбой за некое призрачное чувство всеобщего признания. Начиная с детства, когда он каждый день приносил свои рисунки пьянице отцу, который их либо выкидывал, говоря Квону, что ему стоит заняться делом вместо того, чтобы «чеканить херню на бумаге», либо просто игнорировал их в пьяной придури – он искал этого самого признания. Он старался найти его в коротких удовлетворенных взглядах учителей, в похвале фотографов и в восхищённых отзывах модных критиков. Ради этого Квон Джиён вырвал собственную душу и сжёг её во имя своей цели. Избавил себя от тяжкой ноши своего болезненного прошлого. Выжил из своего тела того маленького пугливого мальчика, и создал вместо него образ безупречного и великого дизайнера Месье Джи. Пока в самой маленькой и темной комнатке в закромах его запылившегося сердца этого мальчика не нашёл Чхве Сынхён. — Джиён, я… — Сынхён запнулся, пытаясь найти слова. Пытаясь найти ответ на вопрос, что сейчас занимал собой всё пространство: Почему на документе, который буквально способен разрушить всю построенную Джиёном империю, стоит подпись Сынхёна? Джиён всегда знал, что никогда не будет счастлив. За годы в индустрии красоты он понял, что счастье – это лишь фасад, которым мы прикрываем нашу настоящую сущность. Квон не мечтал о семье и детях, так как знал, что не сможет воспитать в ребёнке то, чего лишили его, не мечтал о том, чтобы однажды дать свое согласие у алтаря и уж точно не мечтал дожить последние дни в объятиях любимого человека, потому что не верил в эти сказки. Не верил в то, что так действительно у кого-то бывает. Пока все его самые тайные, мелким шрифтом написанные мечты не прочитал в его глазах Чхве Сынхён. Джиён отходит от компьютера. Медленно, так, будто его ноги сами ведут его подальше от юриста. Его не заправленная блузка свисает с него, словно шелковое знамя поражения. Линия плеч опущена. Спина слегка выгибается вниз, как крыло птицы, которой обломали кости посреди полёта. Он обнимает себя руками, будто старается спрятаться. Будто держит себя, чтобы не рассыпаться на землю пеплом. Джиён чувствует себя так, словно его душу только что истерзали. Глаза наполняются слезами, но он не даёт им упасть, будто если капля коснётся пола, всё внутри него рухнет. Дышать становится предательски тяжело и больно. Он словно погрузился в какой-то вакуум, из которого его уже не вытащить. Джиён не смотрит на Сынхёна. Он смотрит сквозь него, куда-то в пустоту, где, возможно, он ещё может спрятаться от того, что только что увидел. От правды, на которую не подписывался. Перед глазами снова отцовский кулак. Только теперь от него не хочется увернуться, к нему хочется прильнуть. Хочется, чтобы его разбили словно мамину хрустальную вазу, сожгли как все его детские рисунки. Джиёну хочется раствориться в этом моменте неугасающей боли, которая, накопившись сквозь года, только что полностью его поглотила. — Ты давно это планировал? — голос Джиёна словно шёпот ветра. — Как только сюда устроился? Тебя кто-то сюда прислал? Сынхён словно утопает в этом невыносимом чувстве вины и непонимания. Он не знает, каким образом его подпись оказалась на этом документе. Не понимает, как мог это упустить и забыть. Не понимает, как всё исправить. Не понимает, как теперь смотреть Джиёну в глаза. — Что? Нет, Джиён. Меня никто не посылал, я клянусь, я… — Хочешь знать, каково это? — перебивает Джиён. — Быть использованным. Открыть кому-то дверь туда, куда ты даже сам не заходишь. А потом обнаружить, что этот кто-то вынес оттуда всё. До последней крупицы. Он делает паузу. Отходит ещё на шаг назад, будто хочет слиться со стеной. Становится меньше, тише, прозрачнее. Руки всё ещё обнимают себя, но теперь в этом жесте не защита. Теперь только отвращение, что вырывается из него подступающей к горлу тошнотой. Отвращение к себе самому, к Сынхёну, ко всему на свете. — Я… Я в тебя влюбился, Сынхён. — выпаливает Джиён. Его трясет, словно осеннюю листву на ветру. — Я поверил, в то, что… Я думал… Господи… Сколько бы Джиён не пытался, ему не удалось удержать собственные слёзы. Они начали стекать по щекам, вымывать из его души все мечты, все надежды, что в ней ещё таились. Сынхён подходит ближе, протягивает руку, но Джиён будто стоит на другом стороне и сам срезает верёвки, на которых держался тот с трудом построенный между ними шаткий мост. — Не трогай меня. — отрезает дизайнер, делая ещё один шаг назад, загоняя самого себя в угол своего же кабинета. — Отойди. Джиён чувствовал себя так, будто его тело и душу только что продали. Будто каждый миллиметр его кожи, каждую мысль в его голове записали на камеру и высмеяли. Даже будучи моделью и используя свою красоту как оружие, как инструмент по достижению своих целей и оказываясь в самых страшных местах с самыми страшными людьми - он не чувствовал себя таким использованным как сейчас. Он стоит, как витраж в старинной церкви - потрескавшийся, но ещё держащийся. Только вот свет сквозь него уже не проходит. — Джиён, я умоляю, позволь мне… — Что? — вновь перебивает Джиён. — Снова использовать меня? Снова соврать мне? — голос Джиёна намного громче, резче. Он словно острие ножа впивается в сынхёново сознание. — Не нужно пудрить мне голову своими оправданиями, я в них не поверю. Сынхён молчит, боясь сказать и слово. То горькое чувство, что разрасталось в груди душило своими сильными и грубыми пальцами. Небытие крошило кости, дурманило разум и разрывало сердце в клочья. Сынхён хочет сказать, что он не всё исправит. Что он найдёт способ. Что он снова и снова будет ломать себе спину, но вытянет Джиёна из этой бездны. Но он молчит. Потому что знает, что, если скажет хоть одно неверное слово, Джиён сломается окончательно. — Ты уволен. — в голосе Джиёна теперь нет никакого призрения или злости. Только леденящее душу спокойствие и колющее грудь разочарование. — Покинь мое здание, пожалуйста. У Сынхёна не было прав на чувства. Он старался залатать в себе каждую дыру, из которой могла произойти утечка. Закрыть своим эмоциям каждую доступную дверь, включая аварийный выход, потому что был уверен: сейчас он не может претендовать даже на них. В ледяном полушёпоте Джиёна было больше боли, чем можно было услышать в преисподней. Его опущенный взгляд давил на юриста гидравлическим прессом. В этом взгляде было изгнание. Словно это было полное метафизическое отторжение — как если бы вся вселенская материя вывернулась наизнанку, объявляя Сынхёну, что он больше не имеет права быть в окружении дизайнера. Он проходит мимо Джиёна, стараясь не задеть его взглядом. Почти не дышит. Но у самой двери всё-таки замирает. Плечи чуть дёргаются, будто внутри него что-то всё ещё кричит. Он не поворачивается. Просто стоит. А затем шепчет, едва слышно, так, будто эти слова даже не предназначены для другого человека: — Прошу, Джиён, будь в порядке. И уходит. А когда Джиён перестает слышать его отдалённые шаги вниз по коридору, когда мир становится настолько тихим, что даже биение его собственного сердца кажется ему шумом, когда лёгкие сдаются и перестают воспринимать кислород за надобность, когда боль в груди начинает кружить голову, отдаваясь в каждой кости, тогда дизайнер, упав на колени, позволяет себе разрыдаться.

***

С Сухёком было жарко, но не тепло. С Сухёком было спокойно, но не уютно. Сухёк не задавал вопросов. Не пытался влезть в личные дела. Он приезжал по договору. Иногда оставался на ночь если они что-то пили. Они всегда устраивали встречи по одной и той же схеме. Один приезжает к другому после работы, в районе шести-семи вечера. Они беседуют, но никогда не едят. Затем идут на диван в гостиной или в спальню. Каждый подготавливает себя сам. Никаких прелюдий или чрезмерных нежностей. У них даже было «стоп-слово», которое никто ещё не использовал: «Гуччи». Потому что Джиён ненавидел «Gucci». Они могли иногда посмеяться о чем-то. Сходить вместе в клуб или бар, если оба не были завалены работой. Сухёк, будучи моделью, тоже часто был в разъездах, поэтому, если был частью показа JIONE, они иногда проводили бессонные ночи в отелях вместе. Они не наслаждались обществом друг друга, а пользовались им. Сосуществовали как два человека, которым, хоть и было абсолютно плевать друг на друга, всё равно имели некую значимость в жизнях обеих. Но самое важное в Сухёке было то, что Джиён чувствовал его лишь телом. Когда они занимались сексом, Джиён мог просто отключить мозги. Так, будто ничего кроме их разгоряченных тел не существовало в этом мире. Так, будто Джиён лишь тело. Каркас, набитый органами. Сухёк знал, как двигаться. Как правильно дышать. Как целовать — с нужной дозой влажности и давления, чтобы это не выглядело ни пошло, ни влюблённо. Будто это было тщательно отрепетированным перформансом. Стерильной операцией, где каждое действие рассчитано до малейшей детали без права на оплошность. И это устраивало Джиёна. Он лежал на спине, чувствуя, как горячее дыхание Сухёка скользит по его ключице, как пальцы обхватывают бёдра, как кожа касается кожи — быстро, настойчиво, словно они идут по прописанному сценарию. Глаза дизайнера открыты. Он смотрит куда-то в потолок, рассматривая тонкие линии футуристической лампы. Свет тусклый, выкручен лишь на половину и в этом полумраке, с задёрнутыми до конца шторами, комната казалась чуть больше. Постель Джиёна была достаточно мягкой и уже слегка тёплой, и он медленно проводил ладонью по хлопковой простыни. Квон Джиён не чувствовал ничего. Ни желания, ни возбуждения. Его тело хоть и отреагировало на касания Сухёка эрекцией, в сердце всё равно была бездонная дыра. Он просто лежал. Как будто кто-то раздел его и оставил на столе, как куклу, которую можно трогать, двигать и использовать. Он не был человеком. Он был объектом, вернувшимся к своей изначальной форме. Он снова стал тем, кем был до Сынхёна. Имя юриста всплывало в голове словно запретное слово, которое нельзя произносить, но которое гудело в висках при каждом вздохе. Джиён зажмурил глаза, стиснув зубы. Внутри него всё сжалось — не от боли, не от удовольствия, а от ужасающей, парализующей пустоты. Он не ощущал ни кожи Сухёка, ни ритма их тел. Только вакуум. Вакуум, в котором единственным реальным была отсутствующая рука Сынхёна на его щеке. И, хоть и тело подчинялось их с Сухёком хорошо прописанному сценарию, его сердце словно задыхалось в построенной для него клетке. Сухёк этого пока не замечал. Двигался в Джиёне в размеренном темпе, сильно схвативши его за бёдра. Они не занимались сексом. Сухёк его просто бездушно трахал, насаживаясь на него так, словно дизайнер был сделан из латекса и продавался в магазине для взрослых. Когда манекенщик ускорил темп, у Джиёна вдруг запершило в горле. Он стиснул зубы и закрыл глаза, но не от удовольствия. А от чего-то, что словно тупой нож вбивалось в грудь. Потому что все мысли снова были о Сынхёне. О том, как он держал его лицо, когда целовал. Как он дотрагивался до его запястья, будто боялся сломать. Как смог отрыть в Джиёне каждую запертую на ключ дверь одним лишь невесомым касанием, давая Квону понять его настоящую цену. Сухёк прижал его крепче, и в этот момент из глаз Джиёна скатилась одинокая, горячая словно раскаленная медь, отвратительно человеческая слеза. Но Сухёк не заметил и этого. Слишком сосредоточенный на процессе он вбивался в тело Джиёна с новой силой, разбивая в дизайнере каждую оставшуюся в нём иллюзию собственного достоинства на мелкие как пыль осколки. Дизайнеру будто казалось, что он слышит, как с каждым толчком в него его сердце безвозвратно крошится. Он ненавидел себя. Ненавидел свое заморенное голодом тело. Ненавидел свои слабые пальцы, что со зверской силой сжимали тонкую ткань простыни. Ненавидел свои худые ноги, между которых устроился Сухёк. Ненавидел, что привык быть использованным. Что не умеет иначе. Что он словно стал эпифорой своей собственной, лишь для него одного написанной трагедии. Слеза скатилась по щеке и впиталась в подушку, оставив крошечное мокрое пятно — единственное доказательство того, что внутри него ещё живёт что-то человеческое. За ней последовала ещё одна. Он пытался сдержаться, но дыхание стало сбивчивым. — Всё в порядке? — спросил Сухёк, не останавливаясь, но замедлившись. Джиён кивнул. Он не мог говорить, потому что знал, что голос его предаст. Он боялся расплакаться прямо под ним. Боялся, что это будут не просто слёзы, а катастрофическая, разрушительная истерика. Квон перевёл взгляд в сторону — на прикроватную тумбочку, где лежал его телефон. Он вспыхнул от уведомления, и в тусклом отсвете экрана мелькнуло знакомое имя. Не Сынхён. Конечно же, нет. Просто кто-то из его команды. Но даже этот глупый экран вдруг вызвал в нём такой рвущий изнутри спазм, что он захрипел от попытки сдержать рыдание. Он не хотел плакать. Не сейчас. Не при нём. Он никогда не плакал с кем-то в постели. Это было сакральным. Даже в моменты боли — он сжимался, но не позволял себе сдаться. Но сейчас — он сдавался. — Гуччи. — выдыхает Джиён, удерживая себя, чтобы не разрыдаться. Слово повисло в воздухе, как выстрел. Сухёк остановился, выпрямился, молча отстранился ничего не сказав. Даже не посмотрел на Джиёна. Просто встал с кровати и, прихватив рубашку, ушёл в ванную, щёлкнув за собой дверью. А Джиён остался лежать. Нагой, опустошённый и абсолютно уничтоженный самим собой. Он провёл рукой по лицу, размазывая слёзы и впервые осознавая, что Сынхён дал ему то, чего он не хотел, но без чего теперь не мог. И даже секс стал вонючей, липкой, невыносимой пародией, если в нём не было взгляда, дыхания, слов Сынхёна, который смотрел на него так, будто за каждым шрамом на джиёновом сердце скрывается целая вселенная. Дизайнер нашёл в себе силы встать с кровати. Он накинул на плечи лежащую на стоящем рядом кресле рубашку и открыл окно, из которого в спальню тут же влетел холодный ночной воздух. Взяв с подоконника пачку сигарет, он тут же закурил одну, смешивая запах шумного мегаполиса с сигаретным дымом. В голове — ни мыслей. Только образ: рука Сынхёна, дрожащая, когда он переплёл их пальцы той их последней ночью в Гонконге. И всё, что он чувствовал, было нежелание жить без этого прикосновения.

***

Время текло как песок сквозь пальцы. Каждый день казался Сынхёну его личной пыткой, в которой он, проснувшись, мечтал снова сонно закрыть глаза, чтобы увидеть в черноте век лицо Джиёна. Он скучал. Скучал по его присутствию в его жизни. Сынхёну было нужно, жизненно необходимо дышать с ним одним воздухом, будто если он вдохнет что-то другое, лёгкие откажут. Юрист до побелевших костяшек схватился за эту иллюзию счастья, которое почувствовал в компании дизайнера. Убивал самого себя этими фантомными воспоминаниями, что вечно всплывали в голове. Их счастью было несколько дней и Сынхён волосы себе рвать готов за то, что позволил себе его упустить. Весь их неожиданный тандем не имел ни малейшего смысла. Разница в характере, в увлечениях, да и, наверное, абсолютно во всём буквально кричала о том, что иначе быть и не могло. Но сам факт того, что их расставание произошло из-за неосторожности и из-за непрофессионализма Сынхёна буквально заставляла его сгорать заживо, оставляя его лишь мелким пеплом на деревянном полу своей спальни. Он не выходил из дома особо. Надобности не было. Он заказывал еду на дом, засыпал под шум телевизора или гул ночного города под открытым окном и вставал только в душ или туалет. Чхве Сынхён завел себя в глубокую бездну отчаяния и боли и не старался из нее вылезать. Пока в его дверь настойчиво не позвонили. Ёнбэ стоял перед ним с шестью банками пива и пакетом острой курочки. На нем была широкая черная футболка, потому что, наверное, на улице уже было достаточно жарко, чтобы не надевать верхнюю одежду, рваные голубые джинсы, черные кроссовки и гора энтузиазма в карих глазах. — Я, честно, в душе не ебу чё у тебя произошло, поэтому я принёс тебе пожрать. — вместо «Привет, Сынхён! Как дела?» произносит друг. Юрист лишь отходит в сторону, впуская его в свою квартиру. Ёнбэ сам находит чем себя занять пока Сынхён, закрывшись в своей комнате, пытается привести себя в порядок. Ёнбэ бы никогда его не осудил. Ни за внешний вид, ни за его мнение, но юристу было омерзительно смотреть на себя в зеркало, поэтому он, стянув с себя пижаму, в которой он третий день гнил в кровати пересматривая пятый сезон «Гриффинов» в сотый раз (потому что это было единственным, что осталось в его медиатеке), он залазит под прохладные струи воды. В голове уже не оставалось мыслей. Только удручающая своей чернотой пустота, что, казалось бы, просочилась в каждый миллиметр его сознания. Каждое его действие было исключительно машинальным. Словно лишь мышечная память функционировала в его теле и объясняла, как двигаться. Он не помнит, как вышел из ванной. Как оделся и оказался на кухне, тихо наблюдая за тем, как Ёнбэ расставляет на обеденном столе тарелки и приборы. Когда Ёнбэ садится напротив, мозг, от голоса друга, медленно возвращается к функционированию. — Что произошло? — в глазах друга обеспокоенность, но, учитывая его натуру, его взгляд, хоть и был серьезным, всё равно отблескивал некой иронией. — Ничего. — монотонно отвечает юрист, вглядываясь в какую-то невидимую точку у Дона за спиной. Заприметив концентрацию Сынхёна на неизвестном предмете за собой, Ёнбэ даже повернул голову, а затем, удостоверившись в том, что взгляд юриста просто пуст, продолжил: — Ничего? — раскинув руки спросил друг. — Ну нихуя себе - ничего. Ты выглядишь так, как будто тебе кто-то, причмокивая, яйца отгрыз. — Они на месте. — не меняя интонации произнёс юрист. — Можешь проверить. — Так, давай серьезно. — отрезал Дон. — Ты кого-то убил? Или тебе цветочек это, зарплату урезал за твое бездельничество? При упоминании Джиёна Сынхён поднял глаза. — Оу, в яблочко. — щёлкнув пальцами, ехидно произнес Ёнбэ. — Ну, чего там этот дизайнеришка учудил? — Он ничего не делал. — в голосе Сыхнёна всё тот же холод, но и некий вызов. Он словно хотел защитить имя дизайнера от колких комментариев друга. Удостоверится в том, что Ёнбэ не винит Джиёна. Не осуждает. — Ты, блять, можешь объяснить, что произошло? — на немного повышенных тонах спросил друг, открывая банку пива. — Меня уволили. — Давно пора было, — Ёнбэ делает большой глоток и от услады шумно выдыхает. — Ты же нихуя не делаешь. — Я сделал. — отрезает Сынхён и тянется за банкой напитка. Так, словно только алкоголь может ответить на все его беззвучные вопросы в его голове. — Полную хуйню. — А теперь подробнее. Сынхён снова опускает глаза. Не от неприязни или неловкости, а от этого густого, черного чувства стыда, что сгрызало изнутри. — Я не хочу об этом говорить. — А я хочу, — шумно причмокивая едой сказал Ёнбэ. — Так что рассказывай. — Ёнбэ, правда, я не думаю… — У тебя от меня что, секреты? — перебивает Дон. — Блять, Ёнбэ. — Сынхён переходит на крик. — Я… Мы… — Да ты родишь уже? — спокойно, с полным ртом курицы кидает друг. — Джиён и я… Мы… — Сынхён делает глубокий вздох, а затем опускает глаза. — Мы вместе. Были. Ёнбё всё ещё с глубоким непониманием смотрел на Сынхёна. — Где вы, блять, были? — Мы трахались, понятно? — выкрикнул юрист, снова подняв на друга глаза. Ёнбэ поперхнулся. — Я бы даже сказал больше, чем это. — продолжил Чхве. — Я… Я в него влюбился. В комнате вдруг стало тихо. Повисла неловкая пауза, которая казалась бесконечной. Сынхён смотрел на свои руки, перебирая собственные пальцы. Ёнбэ нервно глотал пиво, буквально высушивая банку до последней капли. Тишина обволакивала. Казалось, что шум Сеула за окном вдруг был поставлен на паузу. — Бро, я это… — первым подал голос Дон, судорожно крутя в руках пустую жестянку. — Если бы знал, что ты голубых кровей, я бы перед тобой голым писюном в общаге не крутил, чё ты молчал? — Я не гей. — В голосе Сынхёна больше уверенности, чем когда-либо. Ни стыда, ни неловкости, ответ настолько чёткий, что в нём ни на секунду нельзя усомниться. — Я тоже, но я пока с мужиками не ебался. — Ёнбэ потянулся за очередной банкой. — Может у меня другое представление гетеросексуальности, я не знаю. Сынхён промолчал. — Слушай, ну если ты скучаешь по его тощей заднице, — продолжил друг. — Я тебе могу телефончик моего ассистента дать. — Ёнбэ достал телефон из кармана и поднял его в воздух, немного помахивая предметом техники. — Он вроде тоже по таким вещам. — Мне не нравятся другие мужчины. — отрезает Чхве. — Только Джиён. — Пиздец. Сынхён замотал головой, а затем сделал очередной глоток. — Ты не понимаешь. — Не, я реально не понимаю. — раскинув руками ответил Ёнбэ. — Это, словно… — Сынхён сделал паузу, подбирая правильное слово. — Словно я до него и не жил вовсе. Словно… — …словно ты был лишь потёртым палимпсестом, а как только он появился, то все важные строки проступили? От удивления юрист даже немного взбодрился. Он посмотрел на Ёнбэ с глазами полными непонимания. Так, будто впервые его видит. — Типо того… — изумленно растянул Чхве, наклонив голову. — А с каких пор ты умеешь говорить не как быдло? — С тех пор, как Хёрин стала смотреть это ебучее «Аббатство Даунтон» перед сном, — прежний голос Ёнбэ вернулся и он, сделав очередной глоток из уже наполовину пустой жестяной банки, выдохнул, снова хватаясь за очередной кусок курицы. — Заебала меня эта хрень. Там пять сезонов, я уже не могу на этих сраных англичан смотреть, — с набитым ртом продолжил свою тираду друг. — Клянусь, увижу на улице англичанина – влеплю ему знатный подсрачник. Эмоциональный монолог Дона развеселил Сынхёна, и он даже потянулся за лежащим в большом картонном ведре крылышком. — Так, я всё-таки не понял. — оборвал тишину друг, вытирая руки влажной салфеткой. — Ты, типо, хуево трахаешься, и он тебя уволил? Сынхён лишь закатил глаза, прожевывая кусок. — Какой же ты дебил, ей богу. — А чё я-то? — недовольно вскрикнул Ёнбэ. — Ты же мне нихуя не рассказываешь. Я че угадать должен, почему тебя уволили? Я, если хочешь, жене могу позвонить? У неё подружка – гадалка, там карты свои разложит, и я может тогда, блять, узнаю, какого хуя тут происходит. Глубоко вздохнув, Сынхён всё-таки решил рассказать другу о том, что произошло. Он рассказал всё, начиная с их поездки в магазин конкурентов, когда Сынхён впервые начал осознавать свою тягу к дизайнеру, заканчивая тем самым проклятым вечером в офисе Джиёна. Последним вечером, который он провёл в его присутствии. Рассказал, что пытался позвонить Джиёну в первую неделю после увольнения. Нажимал на кнопку вызова одиножды или иногда даже дважды в день исключительно в рабочее время, чтобы удостоверится, что с Джиёном всё хорошо. А когда понял, что он никогда не возьмет трубку позвонил Дэсону, чтобы знать, как у дизайнера дела. Ёнбэ же просто слушал. Не перебивал, не уточнял – слушал, превращая их разговор в длинный монолог Сынхёна, словно тот пересказывает ему сюжет фильма, который знает наизусть. — Так, значит, вы ездили за документом, который ты и подписал? — наконец подает голос Дон, когда убеждается в том, что рассказ юриста подошёл к концу. На улице уже успело стемнеть. Тусклый свет лампы, что висела над небольшим обеденным столом, отблескивала от лежавших на столе жестяных банок. Некоторые стояли на столе, другие были смяты и лежали в горе мусора рядом с уже пустыми пакетами с едой и скомканными салфетками. — Да. — И что ты собираешься делать? — спрашивает Ёнбэ постукивая пальцами по столу. — А что я могу сделать? — Как твой друг, я посоветую тебе просто забыть обо всём этом и продолжить жить как раньше. — Ёнбэ сконцентрировался на своих руках, что водили по столу в разные стороны. — Но как твой лучший друг, — Дон поднял глаза и сложил руки на груди. — Я скажу, что тебе следует сделать хотя бы что-то. Ты не сможешь себя простить. Будешь жить с этой виной до конца своих дней. Но если попытаешься всё исправить… Даже просто найдя малейшую улику, которая смогла бы как-нибудь смягчить ситуацию – ты уже ему поможешь. Сынхён пристально смотрит на друга, так, будто медленно переваривает услышанную информацию. — Ты не подумай, — продолжает друг. — Мне цветочек не очень нравится, знаешь же. Но он нравится тебе и, походу, очень сильно. Так что - сделай это. Даже, если не для него, то, хотя бы, для себя. И в этот момент в Сынхёне загорается, казалось бы, угасший давно огонь надежды. Тот мост между ними с Джиёном уже давно упал в воду, оставляя их по разные стороны обрыва, но Сынхён решает, что снова и снова будет прыгать вниз и карабкаться к дизайнеру вверх по скале, лишь бы добраться до Квона.

***

— «...что дьявол уже давным-давно не носит Prada, — дочитывает вслух статью в глянцевом журнале дизайнер. — Теперь он обличен в JIONE.» Первое судебное заседание в Берлине было полным провалом. Из-за недостатка времени отдел кадров не успел найти для компании хорошего юриста, который в самые короткие сроки смог бы справиться с поставленной задачей. Но Джиён был уверен, что, даже если нанять адвоката самого дьявола – его проблему решить будет невозможно. Подписанный изнутри документ, который позволяет пользование их серверами третьим сторонам – словно выстрелить самому себе в ногу. Хуже судебного заседания были лишь журналисты. Каждый день Джиён не мог выйти из собственного офиса из-за столпившихся перед его дверями репортёров. Они похоронили его бренд, его имя и всё что было с ним связано, смешав всю личность Квон Джиёна с самой мерзкой грязью. Он стал врагом народа. Лжец. Вор. Лицемер. Шлюха. Серая бумага дешевых газет, глянцевые страницы модных журналов и цифровые заголовки в соцсетях в один голос выносили приговор. «Месье Джи оказался Месье Лжи?». «JIONE — конец эпохи?» «Крах JIONE — это не просто падение бренда. Это демонтаж личности, построенной на глянце, гордости и идее, что красота выше морали.» Даже те, кто раньше преклонялись перед ним, теперь жадно смаковали падение. Люди любят трагедии, особенно когда на пьедестале стоял кто-то слишком красивый, слишком успешный, слишком совершенный. Джиён был всем этим — и именно за это его теперь хотели разорвать. @meiemeow Надеюсь, Квон Лжиён сошьёт себе плащ из своей репутации и укроется им в суде ЛОЛ!!1! #fuckjione #kwonjiLIAR @t3ssla Интересно, когда начнут преподавать кейс Джиёна в модных бизнес-школах как пример того, как имя может стать проклятием? XD @kiko_from_seoul Все мои отношения заканчиваются как JIONE — красиво, громко и через судебное разбирательство. Квон кидает глянец на свой рабочий стол, а затем садится на край стола, наблюдая за тем, как Сыльги, поджав колени, рассматривает висящую у него в кабинете картину. — Метафоры в их статьях становятся всё интереснее и интереснее, не находишь? — спрашивает Квон, опираясь обеими руками о стеклянный стол. Сыльги мотает головой и поднимает на дизайнера взгляд. — Я стараюсь их не читать, господин Квон. Джиён шумно выдыхает, а затем тянется за пачкой сигарет. — У нас есть данные по той новой ткани из Италии? — Есть, да. Поставщики прислали отчёт на прошлой неделе, но Вы… тогда не хотели его смотреть. — говорит девушка, сразу же листая что-то на экране планшета. — Я могу переслать. — Перешли. — отвечает Квон и, подойдя к открытому окну, поджигает сигарету. — И добавь к нему своё мнение. Только по делу. Она слегка замешкалась, поправляя очки на переносице. — Моё мнение? — Ты видела образцы вживую? — Да. — кивает секретарша. — Нам один рулон присылали на склад. — Тогда ты уже знаешь, как оно на ощупь, как ложится. — Джиён снова затягивается, а затем продолжает. — Я тебе доверяю. Услышав это, удивлённая Сыльги лишь промямлила скомканное «Спасибо!» и поклонилась так низко, насколько могла. Джиён на секунду задумался. — Кто сегодня ушёл? — даже не посмотрев на девушку спрашивает начальник. — Менеджер по тканям, — неловко выдохнув отвечает Сыльги. — И второй ассистент производства. — Остальные? — Пока на месте. Ёнгук просил на следующей неделе поговорить насчёт условий контракта, он остался единственным в логистике. — Назначь ему встречу на утро среды. Сыльги быстро записывает, кивая. — Хорошо. Выкинув окурок, Джиён закрывает окно, но не отходит. Дальше рассматривает панораму Сеула, будто запоминая открывающийся из окна его кабинета вид. — Ты когда в последний раз брала выходной? Сыльги явно не ожидала вопроса. — Я… перед Новым годом, кажется. — Возьми пятницу. — Простите? — Возьми пятницу. Сделай вид, что у тебя есть жизнь. Он поворачивается к ней. Лицо спокойное, усталое. В голосе нет ни тепла, ни холода. — Я всё равно не смогу потерять ещё и тебя. Ты ценный сотрудник, Сыльги. Сыльги решает не отвечать. Стоит как истукан и не верит в происходящее. Через какое-то мгновение она всё-таки кивает. — Я оставлю Вам сводку по остаткам ткани до вечера. — Хорошо. И скажи визуальному отделу: если я увижу ещё одну рекламную карточку с этими убогими золотыми бликами я… — Джиён запнулся. Он хотел бы сказать что-то вроде «Я поставлю их на ночную смену на склад» или «Я их уволю», но понимает, что не может потерять ещё больше сотрудников. Поэтому, вместо этого говорит: — Просто скажи, чтобы они их убрали, ладно? — Поняла. — в очередной раз кивает девушка, делая последнюю запись белым стилусом на планшете. Сыльги выходит. Он садится обратно за стол. Открыв файл на рабочем столе, он снова стал разглядывать его самый любимый эскиз. Наряд для Met-Gala. Теперь это кажется таким отдаленным и недоступным. Всё, о чём он мечтал, наверное, всю свою жизнь, ускользало из-под пальцев словно песок. Его построенная на собственных костях империя сгорала с каждым новым словом в прессе. Имя Джиёна стало оскорблением, и он сам стал в это верить. Но, проходясь взглядом по кружевной отделке пиджака, в голове вдруг снова всплывает образ Сынхёна, о котором он давно старался забыть. И хоть он ненавидит его до побелевших на руках костяшек – он скучает по нему ещё больше.