Symphony amidst the Smoke

Седан, чёрный как смоль и пахнущий дорогой кожей с примесью пороха, рванул с места, оставив позади лишь клубы дыма и одинокую фигурку у развалин. За рулём незнакомец. Тэхен Ким – тот, кого в узких кругах знали как господина Валентино, – одним движением выковыривал языком остатки карамели из зуба. Он свернул в лабиринт задворков, где граффити на стенах стоило больше, чем жизнь обитателей соседних трущоб. Машина плавно зарулила в полуразрушенный гараж, скрытый за ржавыми воротами с надписью «Fogo na Babilônia». Внутри царил свой, особый хаос. Воздух был густ от дыма сигарет без фильтра, запаха старого масла и свежей марихуаны. Под потолком, с которого свисали клубки проводов, тускло горела пара ламп, отбрасывая длинные тени. В центре, на разваливающемся диване, разметался парень лет двадцати пяти – Хосок. Его рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, а на коленях лежал разобранный «Беретта», который он смазывал с почти религиозным усердием. У дальней стены, слившись с тенями, стоял Ёнджи. Высокий, сухопарый, с начисто лишённым запоминающихся черт лицом. Его холодные, сканирующие глаза скользнули по фигуре Валентино, отмечая каждую деталь: помятый рукав, пыль на ботинках, выражение лица. — Ну что, Вал, — хрипло пробасил Хосок, не отрываясь от ствола. — Симфонию отыграл? Грохот был приличный. Бабки у церкви Сан-Жуана молитвы зачитывали. – усмехнулся. Тэхён швырнул ключи на груду старых гоночных журналов и потянулся к пачке леденцов. —Искусство, Крэмп, требует финального аккорда. Хлам должен уходить со вкусом. На его месте будет бильярдная. — Бильярдная, — отозвался Ёнджи своим плоским, безэмоциональным голосом. — В районе, где дети за кусок хлеба готовы горло перерезать. Логично. — В том-то и вся соль, Ауэр, — Тэхён разгрыз леденец, и громкий хруст разрезал тишину. — Людям нужно гнездо. Чтобы тупо тыкать кием, пить дерьмовое пиво и спускать последнее. Это — тихий, скучный ручеёк денег. А нам тихие ручейки нужны, чтобы смывать следы. И чтобы было где… перезагрузиться. Крэмп щёлкнул затвором, собрав пистолет в одно мгновение. —С искусством разобрались. А пацан? Тот, что из пыли вынырнул? Новый курьер? На курьера хлипковат. Тэхён замедлил жевание. Образ бледного лица с глазами, полными не только страха, но и какого-то дикого вопроса, всплыл неожиданно ярко. —Случайный зритель. Забрёл погреться. — И ты его отпустил, Вал? — Ауэр использовал короткое имя, что означало переход к вопросам безопасности. — Он видел тебя. Видел процесс. — Он видела то, что я ему показал, — Тэхён плюхнулся в кресло, скинув пальто. — Испуганного чудака, который жжёт мусор. Если и побежит в полицию, его же и скрутят первым делом как бродяжку. В лучшем случае — отправят в психушку. Повисла пауза, нарушаемая лишь шипением дождя по железу крыши. Крэмп перевёл взгляд на Ауэра. —Всё равно, Ви, риск. В последнее время ты слишком увлекаешься этими шоу. Органы, взрывы, стихи, начертанные керосином. — Мне смертельно скучно, — перебил его Тэхён, и в его голосе, обычно обволакивающем, как дым, прозвучала сталь. — Схемы, разборки, дележка. Это бухгалтерия. Мозг требует эстетики. Красоты в разрушении. Огня вместо скуки. Он вынул свой «Zippo», чиркнул, наблюдая, как пламя отражается в медном глазе. Ауэр молча покачал головой. Он знал эту ноту. Когда Тэхён начинал говорить об «эстетике» и «злости», дискуссия заканчивалась. Это могло обернуться шедевром криминального замысла или ненужной мясорубкой. Часто — и тем, и другим. — Ладно, твори, — буркнул Крэмп, вставая и потягиваясь. — По поводу груза с доков? Завтра встреча. Брать «творческий набор»? — Он кивнул на ящик, из-под крышки которого виднелся аккуратный ряд патронов. Тэхён откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза. Перед ним снова встало то лицо: измождённое, грязное, но с взглядом, в котором на миг мелькнула не покорность, а вызов. «А если я расскажу полиции?» —Бери всё, что стреляет. И прихвати пару компактных стволов. Лёгких. — Для кого? — уточнил Ауэр, сузив и без того узкие глаза. Тэхён открыл глаза. Шрам у медного глаза казался темнее в полумраке. —Не знаю пока. Но интуиция шепчет, что наша «моль» может ещё вылететь на свет. А я, знаешь ли, коллекционирую странные экземпляры. Особенно те, что сами тянутся к огню. Он усмехнулся, и это было холодное, беззвучное движение губ. Усмешка того, кто уже почувствовал лёгкое биение крыльев в своих сетях. --- А в это время Чонгук, давно уже отойдя от места взрыва, сидел под навесом заброшенной автобусной остановки. Ливень хлестал по жестяной крыше, заглушая все звуки мира. Он сжался в комок, пытаясь выжать из себя последнее тепло. Но внутри, под рёбрами, не угасал новый, незнакомый жар. Не просто страх или голод. «Пузырь», — проскрежетал Чонгук сквозь стиснутые зубы. И вдруг с силой ударил кулаком по ржавой стене. Тупая боль пронзила костяшки. — «Нет, сука. Нет». Дрожащей от холода рукой он полез во внутренний карман куртки. Там, среди крошек и мусора, лежал один-единственный трофей: обгоревший осколок клавиши от того самого органа. Чонгук сжал его в ладони до боли. Острый край впился в кожу, и эта боль была ясной, реальной, его. Напоминание. И обет. Он пытался воровать. Вышло жалко: в забегаловке у ливанца его поймали за руку, когда он тянулся к чужой половинке сэндвича. Хозяин, толстый, потный мужик с сигаретой в углу рта, даже бить не стал — просто с отвращением посмотрел, как на таракана. —Убирайся, грязный пёс, — буркнул он, и его взгляд скользнул по Чонгуку с головы до ног. — Ищи дураков, которые подадут тебе милостыню. Или продай свою симпатичную задницу на набережной. Там твоему сорту самое место. Последние три дня Чонгук провёл в аду, который сам себе и устроил. Попытка стащить кошелёк у туриста в Ипанеме закончилась позорно. Его не поймали — он споткнулся о собственную рваную подошву и грохнулся на асфальт, пока цель просто шла дальше, даже не заметив. Какая-то старуха в чёрном, сидевшая на лавочке, плюнула в его сторону и пробормотала что-то, где чётко прозвучало «maldito chinês vadio»¹ Он уже не обращал внимания. Это был наименьший из его позоров. Его поймали, когда он пытался выковырять из мусорного контейнера за пиццерией полусъеденный кусок. Двое местных парней, подвыпивших, с татуировками районов на шеях. —О, смотри-ка, ratão роется в нашем мусоре! — загоготал один, толстый, с сигаретой за ухом. —Может, он не крыса, а bichinha? — ехидно предположил второй, тощий, с хищным лицом. — Смотри, какой гладенький, худенький. Эй, bichinha, хочешь, мы тебе дадим не пиццы, а кое-что покрупнее? Заплатишь по-своему? Чонгук плохо знал диалект, поэтому не понимал и половины высказываний в его сторону, хотя, отчасти он был этому рад. Его следующей целью стал продуктовый магазинчик в портовом квартале. Не туристическая зона, тут правила были жёстче, но и бдительность ниже. Он три часа выжидал, наблюдая, как грузчик, здоровенный мужик с татуировкой якоря на шее, выносит пустые ящики и закуривает, отвернувшись к воде. Чонгук, подобно тени, проскользнул внутрь. Запах рыбы, специй и сырости ударил в нос. Он набивал карманы тем, что плохо лежало: бананами, пачками дешёвых крекеров, консервой. Сердце колотилось, как отбойный молоток. И почти получилось. Почти. Он уже был у выхода, когда наткнулся на самого хозяина — седого португальца с лицом, как из дуба. Тот молча, одной жилистой рукой, схватил Чонгука за шиворот, заставляя оленьи глаза судорожно метаться, в поисках помощи. —Ladrãozinho de merda!² — прохрипел он, и его дыхание пахло чесноком и портвейном. — В мою лавку удумал, ублюдок? Удар в солнечное сплетение выгнал из Чонгука весь воздух. Он рухнул на колени, выронив награбленное. Второй удар — по лицу. Звон в ушах. Третий — в ребро. Чонгук скулил, свернувшись калачиком на липком полу, пытаясь защитить голову. —Я тебя, bichа, сам выброшу в док! Пусть акулы оценят твою кожу! — хрипел португалец, замахиваясь для нового удара. Чонгук не думал. Он действовал на слепом инстинкте. Резко выпрямившись, он со всей силы вцепился зубами в жилистое предплечье, державшее его. Старик взвыл от неожиданности и боли, разжал хватку. Это был шанс. Чонгук рванулся к двери, нащупывая в кармане острый осколок клавиши, готовый пустить его в ход как последний аргумент. Он вылетел на улицу, спотыкаясь о разбитую плитку. Сзади гремел отборный мат на смеси португальского и местного сленга. Бежать. Просто бежать. Ноги сами понесли его по мрачному переулку, мимо ржавых контейнеров и спящих бомжей. Он сворачивал наугад, теряя направление, лишь бы звуки погони стихали. И упёрся в тупик. Высокая кирпичная стена. Слева — запертые ворота какого-то склада. Справа — единственная дверь, тускло освещённая одинокой лампочкой без плафона. На двери не было вывески, только выцарапанное ножом слово «Судья». Тот самый бар. Тот самый адрес, который он сжёг. Двери сзади уже захлопнулись, и он услышал тяжёлые шаги и ругань. У него не было выбора. Чонгук изо всех сил дёрнул ручку. Дверь не была заперта. Он ввалился внутрь и тут же прислонился к ней, пытаясь отдышаться. Тишина. И взгляды. Он был не в операционном центре, как в прошлом варианте, а в настоящем баре. Мрачном, пропахшем пивом, потом и сигаретным дымом. Несколько столов, бильярд, стойка. И люди. В полумраке у стойки сидел мужчина, медленно перебирая костяшки домино. За бильярдным столом другой одним точным ударом отправлял шар в лузу. Его движение было выверенным, смертельным. Все повернулись к нему. Взгляды, скользнув по его грязной, помятой фигуре, с синяком на щеке и диким страхом в глазах, выразил предельное презрение. —Olha o que o gato arrastou (Посмотри, что кот притащил), — произнёс он, растягивая слова. — Ты потерялся, muleque? У нас и без тебя крыс хватает. Чонгук не понимал, от чего в глазах у него мутнело больше: от липких неизвестных ему слов, или от недавних ударов. Он сплюнул на пол, зло отчеканивания: – Что, блядь. Ты можешь без ёбаных словечек говорить, они у меня вот тут уже. Тот ничего не сказал, пожав плечами. Второй мужчина просто поставил кий и медленно пошёл в его сторону. Его шаги были бесшумными. Чонгук отшатнулся, прижимаясь к двери. Он был в ловушке. И тут из глубины помещения, из-за тяжелой занавески, отделявшей VIP-зону, вышел он. Не Тэхён. Кто-то. Один из мужчин, почтительно поклонился. – Господин Харрис. Намджун, он же Харрис, был в идеально отглаженных чёрных брюках и простой серой рубашке с закатанными до локтей рукавами. В руках он держал небольшой планшет. Он выглядел так, будто проводил инвентаризацию, а не находился в подпольном баре. Его взгляд, холодный и аналитический, перешёл с планшета на Чонгука, затем на Ауэра, который замер в двух шагах от дрожащего парня. — Прервём игру, — сказал Намджун спокойно. Его голос был тихим, но он разрезал густой воздух бара, как лезвие. — Крэмп, клиент у стойки ждёт свой «особый» заказ. Ауэр, у тебя сместилась точка прицеливания на семь градусов. Проверь кий. Это были не просьбы. Это были указания, произнесённые тоном констатации фактов. Крэмп неохотно хмыкнул, но отвернулся к стойке. Ауэр, не меняя выражения лица, кивнул и вернулся к бильярдному столу. Намджун подошёл ближе. Он не обращал внимания на запах страха и грязи, исходивший от Чонгука. Его взгляд изучал синяк, разорванную губу, дикий блеск в глазах. —Случайность, — произнёс он наконец, как бы делая вывод. — Статистическая погрешность. Не по плану. — Он сделал паузу, его глаза сузились. — Но интересная погрешность. Ты убегал. От кого? — Хозяин… лавки… — выдавил Чонгук, всё ещё не в силах совладать с дрожью. — Украл? —Да. —Поймали? —Да. —Вырвался. Причём достаточно жестоко, судя по следу крови на твоих зубах, — констатировал Намджун. Он не спрашивал, он видел. — Ты не по адресу. Ты даже не знал, что это за дверь. Чонгук молча кивнул. — Ирония, — Намджун почти неуловимо покачал головой. — Вал говорил о твоей потенциальной живучести. Ты подтверждаешь его гипотезу самым примитивным способом — инстинктом загнанного зверя. — Он повернулся к бару. — Крэмп, дай ему воды. И тряпку. Он портит вид. Крэмп налил стакан водопроводной воды и швырнул на стойку грязную тряпку для пола. Чонгук, всё ещё не веря, что его не убьют тут же, подошёл и стал жадно пить, смачивая тряпку и пытаясь стереть кровь с лица. Намджун наблюдал, стоя в нескольких шагах. —Сейчас придёт Вал, — сказал он без эмоций. — Ему это не понравится. Он не любит, когда планы рушатся из-за чьей-то тупой случайности. Особенно из-за тупой случайности, которая является тобой. Ты конкретно навел беспорядка на его территории, и теперь ему приходится отвлекаться от основной работы, чтобы разбираться с тобой. Дверь в бар открылась, впустив клубы влажного ночного воздуха. И вошёл он. Тэхён. Валентино. Все, кто находился в баре, почтительно встали, молча поклонившись, и лишь Чонгук стоял в ступоре, глупо хлопая глазами. Его медный глаз сразу нашёл Чонгука у стойки, затем перешёл на Намджуна. Брови чуть приподнялись. — Ну-ну, — протянул Тэхён, доставая леденец. — Какая трогательная встреча. Харрис, ты решил начать вербовку в моём баре? Или это новая форма уборки? — Случайное попадание, Вал, — ответил Намджун, не отрываясь от планшета. — Бегство от последствий мелкой кражи. Выбрал нашу дверь как наименьшее из зол. Тэхён медленно облизнул леденец, глядя на Чонгука, который замер, чувствуя, как под этим взглядом все его поступки выглядят нелепо и жалко. —Случайность. — задумчиво повторил Тэхён. — Мне всегда нравилась теория хаоса. Один испуганный щенок, кусающий хозяина лавки, меняет траекторию и попадает точно в эпицентр бури. — Он шагнул вперёд. — Тебе нравится, когда тебя пинают за украденный банан? Чонгук посмотрел на него, потом на холодного Намджуна, на насмешливого Крэмпа, на безразличного Ауэра. Он был в самом сердце чего-то чужого, тёмного и опасного. Случайность привела его сюда. Но теперь ему нужно было сделать выбор. Уже сознательный. — Я… — он сглотнул. — Я не хочу, чтобы меня пинали. Тэхён улыбнулся. Это была не та ядовитая усмешка, а нечто более странное — интерес, смешанный с азартом. —Отлично. Тогда, долл, добро пожаловать в самое пиздатое место в твоей жалкой жизни. Призма, проследи, чтобы его не съели местные гиены. Пока что он мой эксперимент. Намджун кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что Чонгук не понял. Не одобрение, не неодобрение. Просто фиксация факта: переменная введена в уравнение. Теперь можно наблюдать за результатом. А Чонгук стоял посреди враждебного пространства, с осколком в кармане, с болью в боку и с пониманием, что его жизнь, наконец, сделала резкий, необратимый поворот. Только сейчас он понял, что все время, что Тэхен находился рядом, он совершенно ни о чем не думал. Страх и неуверенность сковали его тело настолько сильно, что все чувства притупились, если не обнулились совсем. Случайность кончилась. Начиналась игра, правил которой он не знал.