Все хорошие девочки попадают в ад

Рената продолжала травить себя, но теперь делала это не так явно — не показывала братьям напрямую, что ей плохо, старалась натягивать улыбку и даже шутить. Вот только юмор выходил совсем дурной. Из разряда «два рыцарских креста этому арийцу». Она прекрасно знала, что не одна. Что и Альберт, и Кристоф заботятся о ней — последние действия старшего брата это внезапно подтверждали. Возможно, Шепсу и Череватому тоже не плевать — больно многозначительно оба на нее смотрели в готическом зале, однако, она слишком быстро уехала. Даже с Евой забыла поговорить. Не спросила, что случилось с ее лицом. И да — Дитрих понимала, что получила бы поддержку и от Христовой. Потому и не хотелось никого расстраивать. Не хотелось демонстрировать, как ей плохо. Речь уже шла не о демонстрации слабости… Больше о чувствах других. И оттого Рената ощущала себя ещё более некомфортно оттого, что, на самом деле, все равно чувствовала себя одинокой и непонятой. Даже с усиленной эмпатией, как, например, у Берта, нельзя было до конца понять, каково это — медленно осознавать, что тебя лишили самого дорогого. На принятие смерти Тимофея у нее было целых два года. И этого так и не произошло. А теперь приходилось заново переосмыслять то, что его не будет рядом даже в виде бесплотного духа. И что она даже не может надеть кольцо на свой безымянный палец. В качестве альтернативы она стала чаще носить вещи Тимоши. Даже сейчас сидела на подоконнике в его розовой толстовке с надписью «hellboy». Уши заткнуты наушниками — после осознания, что жених пытался связаться с ней через Алису, Рената больше пользоваться ей не могла. Теперь буквально все в этом мире напоминало о том, что Тимоши больше нет и не будет. Играла его песня, посвященная ей — «Right Here». И слова ее били по-больному. Детка, как ты? Знаю, что не очень, Но я здесь, я всегда буду здесь. Скажи мне, если буду нужен И позови меня, если почувствуешь себя одиноко, Ведь я здесь, я всегда прямо здесь. Раньше этот текст был применим даже к нему в качестве призрака. А теперь… Ложь, ложь, сплошная ложь. Тимоши не будет рядом никогда. Брехня это все, что будет тут, потому что в сердце. Сердце-то разлагается, гоняя с кровью гниль по всему телу. Брехня и то, что он будет рядом в тех вещах, что любил при жизни. Розовый цвет теперь ощущался для Ренаты траурнее черного. Она больше никогда не сможет есть сахарную вату и даже чувствовать ее запах. Она больше никогда не сможет видеть мир в таких тонах, в каких его показывал Тимоша. И она так эгоистично злилась на него за то, что он хотел, чтобы она жила. Страдай, но все равно живи, блять. Больно. Больно, больно, сука, больно! Рената плакала очень тихо. Не хотела разбудить братьев. Молча захлебывалась слезами, хрипела и сипела, кусала губы, жмурилась со всей дури — все, лишь бы не завыть в голос. Сейчас четыре утра. За окном — ни души. Пустой Старый Арбат нагонял ещё большую тоску, потому что для фройляйн Дитрих мир теперь ощущался таким всегда. Вечные предрассветные сумерки. Пустота. С наушниками она даже не заметила, что дверь в ее комнату отворилась. Продолжала беззвучно задыхаться, истекая болью, пока не вздрогнула испуганно оттого, что ее мягко тронули за плечо. Отключила музыку молниеносно, тут же принимаясь стирать дорожки слез. Их было так много, они были такими горячими и солеными, что лицо опухло, а кожа покраснела и чесалась. — Не пугайся ты так, — морщится Кристоф, забирая у нее эйрподсы, чтобы сложить их в футляр. — Это всего лишь я. Ренате неловко. Ее взяли с поличным. Тем более, неясно, кто хуже — Берт, который сам расстроится из-за ее слез, или Кристоф, с которым у них не было откровенных разговоров… буквально никогда. И сейчас она просто неловко хлопает мокрыми слипшимися ресницами, ощущая, как жжет разбухшие от долгих рыданий веки. — Что смотришь? — тихо спрашивает старший брат. — У меня очень чуткий слух. Не думай, что тебя не слышно. — Что тебе нужно, Кристоф? А он вместо ответа только присаживается рядом на подоконник. У него, с его ростом, в жизни бы не вышло забраться на него целиком, как делают Рената и Берт. Ему остается лишь облокачиваться. Но даже это он делает изящно. Ни намека на неуклюжесть. — Я не буду говорить, что понимаю, через что ты проходишь… — Ты и не понимаешь, — обрывает его сестра. — Верно. Не понимаю. Я никогда никого не любил, чтобы мочь потерять. Знаю, ты думаешь, что я скотина бездушная, но… Я не хочу потерять тебя. — Знаешь, сиблинг — не то же самое, что партнер, — хрипло возражает Рената. — Это можно пережить. Вот оно. Она впервые сказала о своих намерениях напрямую. Кристоф неосознанно передергивает плечами. Молча пялится куда-то в пол какое-то время, пока она смотрит в окно. Они всегда смотрели в разные стороны. По жизни. — Это убьет Берта, — пытается привести ещё один аргумент старший брат, но сестра отвергает и его: — У него будет Соня. — Сиблинг — не партнер. В обратную сторону это тоже работает, — вновь парирует Кристоф. Сейчас он чувствовал себя по-настоящему беспомощным. Его было невозможно затопить ни на одной политической передаче, но перед реальными эмоциями, тем более, эмоциями других людей он терялся. Да даже перед своими собственными. — Я тебя никогда не видел такой. — Ты меня вообще… Не видел, Кристоф. Никогда. Тоже факт. Жестокий, но справедливый. — Когда вы с Бертом ходили в начальную школу, а я в среднюю, однажды я услышал, как другие дети зовут вас фрицами. Ты разбила кому-то из них лицо, а Берт плакал. Я тогда ничего не сделал, хоть и стал свидетелем. Вы даже не знали, что я там. И мне до сих стыдно. Тогда я слишком верил отцу, а он говорил, что вступаться и помогать — нельзя. Что иначе вы станете слабаками. — Он и так считает нас слабаками, — горько усмехается Рената. — Потому что он, блять, психопат. Таким людям нельзя воспитывать детей. Сестра смотрит на него со всей возможной озадаченностью. Чтобы Кристоф… и говорил плохо об отце? Они что, в параллельной вселенной? — Я рада, что ты это осознаешь, — выдыхает она. — Фройляйн Дитрих… — тихо зовёт Кристоф. — Я не хочу говорить о себе. Говорить о нем ей нравилось гораздо больше. Не только из-за того, что понимала, что и он будет уговаривать ее терпеть и жить, но и потому, что старший брат впервые открывал свою душу. Неужели для этого ей нужно было захотеть умереть? Они впервые за долгие годы не спорили всерьез. Спокойно сидели рядом, максимально близко, и переговаривались едва различимым полушепотом. Делали паузы, но в этой тишине было даже… комфортно. — Я гулял с вашей святошей. А вот это прозвучало, как гром среди ясного неба. Рената вновь хлопает ресницами. — Прости?.. — С Евой, — поправляет себя Кристоф. Вот уж правду говорят — ночные разговоры самые откровенные. Утром он, возможно, даже пожалеет, что открыл рот, но сейчас… Так хорошо просто делиться. — В церковь ходили, — усмехается он, продолжая. — И я позову ее встретиться снова. — На свидание? — уточняет Рената. — Нет, — морщится брат, отмахиваясь, как делают маленькие мальчики, когда их спрашивают, нравится ли им девочка. — Я не хожу на свидания. Мне просто нравится с ней разговаривать. Разве это преступление? — Нет, Кристоф, — мягко улыбается она самыми уголками губ. — Не преступление. Я просто хочу сказать… Что одобряю. Он недобро зыркает на сестру, и она тихо смеется, исправляясь: — Одобряю ваше общение. Конечно же, тебе не нужны отношения. Ты одинокий волк. Ауф. И сейчас Кристоф… Вместо того, чтобы разозлиться, вдруг подхватывает ее смех. Качает головой. И тут дверь в комнату открывается вновь. Из-за нее выглядывает лохматая рыжая макушка. Берт даже не разлепил толком глаза — один до сих пор закрыт. И с вида сонного цыпленка старший Дитрих сыплется ещё больше, тут же интересуясь: — Разбудили, Берти? Лежащий в своем огромном лежаке доберман Глиттер, кажется, с младшим из близнецов солидарен. Вперед хозяина в комнату воинственно шествует Брунхильда, которую разбудил уже сам Берт. Такса подходит к старшим нарушителям спокойствия, страшно на них тявкает, как бы говоря все, что о них думает, кусает за ухо Глиттера, чтобы не втыкал, и, цокая когтями, выходит в коридор, чтобы отправиться на поиски Тилля. Их ссоры были восхитительными — Бруна лаяла на весь дом и пыталась куснуть, Тилль орал и бил ее лапой, но без выпущенных когтей, и при этом никуда не уходил. Сам Альберт шествует поближе к старшим, чтобы забраться с ногами на кровать Ренаты, закутаться в ее же одеяло так, что одни глаза было видно, и несчастно зевнуть, объявляя: — Вы — изверги. Но я вас все равно люблю, так и знайте. Он понятия не имел, что Соня успела сделать с его комнатой, но теперь ему прямо… спалось. Это было мегастранное чувство — не видеть кошмары, где его близкие исчезали в огне, не подскакивать каждые пять минут в холодном поту и с трясущимися руками, не видеть ужас и наяву, потому что измученный вечным недосыпом мозг переставал справляться и начинал показывать галлюцинации. И даже сейчас Берт проснулся сам. Декарабия молчал, и младший Дитрих не мог объяснить, что его потянуло в комнату к сестре, но, обнаружив здесь обоих старших, не пожалел. Видно же, что откровенничают. А у них так редко получалось… просто побыть семьей. Именно втроем. Присутствие Кристофа все еще ощущалось чем-то непривычным, немного странным, но Берт не хотел его отталкивать и злиться. Кажется, Рената тоже?.. — Расскажите мне, что я пропустил, пожа-а-алуйста, — тянет Берт. И все равно зевает во весь рот. Подушка Ренаты казалась дьявольски привлекательной, но Альберт все равно старается держать вертикальное положение. Просто… — Мы так редко бываем семьей. Именно втроем. Потому что в семье Дитрихов было принято выживать, а не любить, бороться за место под солнцем, а не заботиться друг о друге. Берт сдался самым первым. И, наверное, именно поэтому он сейчас может честно признаться, переводя взгляд на Кристофа: — Я по тебе скучал. Да, боялся. Да, не понимал. Да, злился на то, что он ведет себя, как мудак. Но при этом всегда, каждую секунду скучал по их старшему брату, и потому так отчаянно вцепился в тот их разговор на кухне. Кристоф вновь морщится, стараясь изобразить очередное пренебрежение сентиментальностью, но выходит как будто больше по привычке. В глубине души-то ему было действительно приятно. Приятно знать, что близнецы не разуверились в нем окончательно. Берт, вон, за последние пару фраз признался и в том, что скучал, и в том, что любит. А с Ренатой было настоящим достижением то, что она с ним хотя бы разговаривает. Так ведь хотелось верить… Что хотя бы они — те люди, с которыми можно не быть начеку, не ждать ножа в спину каждое ебаное мгновение. А Рената пихает старшего брата в плечо, чтоб глаза не закатывал, и делится уже с Бертом: — Кристоф запал на Еву. — Я лишь сказал, что мы общаемся, — раздраженно подмечает тот. — Не бзди, ты ни с кем не общаешься, — парирует сестра. — Вообще. Никогда. Даже с нами не общался. С чужими — тем более. Кристоф уже собирается, обороняясь, вновь поднять тему суицидальных мыслей Ренаты, но сдерживает себя, закусив язык. Нельзя же такие вещи говорить Берту, да? Иначе ему придется успокаивать уже двоих младших. А он по-прежнему понятия не имел, как это делается. Поэтому… — Под венец вести не собираюсь, — фыркает он. — Это обычные философские беседы. — А лучше бы повел, — вновь не соглашается сестра, и у нее почти против воли совсем-совсем тихо вырывается: — Хоть кто-то в нашей семье получит свою свадьбу. Кристоф и Ева. Берт и Соня. А Рената… Обойдется. Она натягивает рукава Тимошиной толстовки на пальцы, чтобы не так сильно обращать внимание на отсутствие кольца. — Я должен был сам догадаться, — сокрушенно вздыхает Альберт, по-птичьи поведя тощими плечами. Как будто бы и не заподозрил подвох сразу, еще на этапе «И часто ваша святоша так мироточит?». — А то все «расскажи про ваших соперников, мне нужна вся их подноготная»… Понятно же, что тебя не Левин интересует, ага. Романтик по натуре, Берт был по-своему рад. Понятно, что с характером Кристофа и его загонами, Берт успеет сам обзавестись детьми, когда уже можно будет о чем-то говорить, но… Это первый раз на его памяти, когда брат с кем-то общается. Пусть хоть сколько отнекивается, сам факт того, что он взаимодействует с кем-то не по работе и даже вполне мирно уже много значил. Берту так казалось. Да и кому, как не Еве с ее ангельским терпением, выносить их не самого простого старшего брата? Но, несмотря на сонливость, Альберт все равно замечает, как Рената прячет руки. И как-то рефлекторно, почти что стыдливо отводит взгляд. Пока его брат и сестра стояли в очереди за силой духа, сложным характером и вредностью, Альберт набрал эмпатии за троих. Но даже он понимал — какой бы заботой он не окружил сестру, как бы не старался Кристоф, этого все равно будет… мало. Рана слишком свежа и все еще кровоточит. По факту, она стала только глубже. И Берт бы мог сейчас пошутить насчет этой истории с вольтом, подкинув Кристофу новый повод для его любимой темы про печи, но сейчас вспоминать Череватого кажется кощунственным. Все, что они могут — отвлекать. Вытягивать из горя. Быть рядом. Постоянно напоминать, что она не одна. Заботиться. И… спасать, если придется. Тимоху братья ей не заменят. Да и вообще… сможет ли кто? Поэтому Берт выбирает тактику, показавшуюся ему наиболее правильной — разговорить Кристофа и дальше. Чувствовал, что Ренате это интересно тоже. И тогда Берт заикается про еще одну тему, волнующую его с самого момента съемок: — Значит, ты расскажешь нам, что у нее с лицом? Я хотел в гримерке после съемок спросить, но она от меня сбежала… А потом ему пришлось догонять и улизнувшую самой первой Ренату, при этом избегая встречи с ее обеспокоенными парацетамолами. Больно глубокомысленные лица были у младшего Шепса, который явно еще не отошел, да и у Череватого. — А что у нее с лицом? — недоуменно сводит брови Кристоф. Рената смотрит на Берта и качает головой, поджав губы. Но все же рассказывает: — Мы не знаем. На последнем готзале у нее были борозды на щеке и на губах. Старшему Дитриху могло бы быть похуй. Могло бы. Но вместо привычной равнодушной пустоты он ощущает, как внутри разгорается ярость. Языки пламени лижут воспаленный разум, выключая критическое мышление. Буквально его выжигая до треска и писка. Кристоф подрывается и выходит из комнаты сестры, преодолевая расстояние буквально в несколько шагов — с его длинными ногами это не было проблемой. Горбится коршуном, когда влетает в собственную спальню и снимает с зарядки новенький айфон 16 Pro Max. Никто не имеет права трогать то, что он считает своим. И, кажется, вопреки всему, что он только что говорил близнецам, Христову он уже в этот список записал. А ещё… Несмотря на воспитание, он ненавидел несправедливость. В своем искаженном понимании. А Ева в его глазах выглядела даже слишком невинной, вот прям до зубовного скрежета, но она не заслужила того, чтобы кто-то смел наносить ей увечья. А Кристоф очень сомневался, что она просто упала. Он набирает ее номер, который записал при прошлой встрече, совершенно забыв про то, что сейчас раннее утро. По меркам зимней тьмы — глубокая ночь. Зато это замечает Рената, которая, оставшись в комнате с Бертом, задумчиво тянет: — А ведь считается, что Гитлер напал на СССР в четыре утра… И пусть они, как дети профессоров истории, знали, что, на самом деле, нападение случилось чуть раньше, и первым бомбили не Киев, как все считают, а Севастополь, выходило все равно иронично. — И самое смешное здесь то, — вторит ей Берт, — что масштабы-то соразмерны. Сон как рукой сняло. А Ева в это время тоже не спала. Она не помнила, где это слышала, но знала — большое количество самоубийств происходит именно в районе четырех-пяти утра. И сейчас, сидя на полу в ванной с вытянутыми ногами и лезвием в руках, Христова просто не могла не задумываться об этом. Прелесть ограниченной жизни в том, что ты не задумываешься о том, что живешь плохо. Если тебя бьют розгами, значит ты действительно провинился. Если кричат, ты виноват. Если что-то не получилось — ты старался недостаточно. Если матушка выступает против кого-то из круга твоего общения, значит она права, ведь она знает лучше. Если вы живете впроголодь, донашивая друг за другом одежду, почти в нищете… значит того пожелал Бог. Личная катастрофа Евы заключалась в том, что она задумывалась. Все тело — следы от розг, синяки и порезы, нанесенные собственной рукой. Сейчас она этим и занималась. Неглубоко, чтобы было не так много крови, буквально чуть надрезая кожу. Разобрала старую отцовскую бритву и берегла, как зеницу ока. Обычно физическая боль помогала отключиться от боли моральной, но сейчас… Выше колена — все больше тонких мелких порезов. Чудовище внутри разрастается все сильнее. Ева раз за разом возвращалась к тому, как Филарет выступил вперед, желая защитить их всех. Как кровь растеклась по коже Агнии, как Ева лично подравнивала ей волосы старыми ножницами, чтобы сравнять их по длине из-за вырванного клока. Как у Прохора тряслись губы, когда старшие сестры зашли к ним в комнату, потому что ему было очень страшно, но он все равно прятал плачущую Есфирь и оглушенного Филарета за собой. Как после произошедшего Есфирь до сих пор подрывается со слезами и долго не может успокоиться, как теперь она боится родную мать. Как матушка кричала, становясь похожей на чудовище. Как она говорила мерзости… про него. Кристоф говорил о слабости людей. Наверное, Ева самый слабый человек из всех, существующих в мире. Она не могла спасти своих младших из этого Ада, не могла дать им другую жизнь. Но главное — она не могла вырваться из него сама, и именно это станет ее концом. Иногда, сидя вот так и превращая свою плоть в карту боли, Ева думала о том, смогла бы она все закончить. Смогла бы она… сделать роковой надрез? Ведь так больше не будет больно. Не будет плохо, страшно… так мерзко от самой себя. Но каждый раз Ева останавливала себя, вспоминая о младших. Она не имела никакого права думать о себе, подвергая их опасности. Уйдет она — их не защитит никто. Но иногда… так хотелось… Телефон взрывается неожиданной вибрацией. Старый, повидавший виды смартфон, который Есфирь обклеила наклейками, страшно дребезжал, и Ева сначала подумала, что засиделась в ванной. Обычно она ставила будильник на пять тридцать, чтобы успеть замести следы и скрыться в своей комнате до пробуждения матушки в шесть. У нее получалось остаться незамеченной — даже Агния не подозревала о ее болезненном пристрастии. Но… это был звонок. Кристоф. Ева замирает, смотря на давно разбитый экран. И против воли… на ее губах расцветает улыбка. Болезненная, нездоровая, ломкая, но все же улыбка. Она понятия не имела, почему Дитриху не спится в этот час, даже не задумалась о том, что он может узнать, какой красоткой она приходила на съемки. Подумала лишь о том, что… правда хотела услышать его голос. Однако прежде чем взять трубку, Ева еще раз проверяет защелку на двери. Даже если матушка ее обнаружит, будет время спрятать телефон под ванну. Кровь медленно-медленно сочится из свежих ран. — Привет, — устало выдыхает Ева, когда принимает вызов. Как будто ничего и не произошло. — Ich werde dich töten, — шипит Дитрих. — Привет? Ты просто говоришь мне «привет»? Сдержанность — это не про Кристофа, если он входит в решим натурального бешенства. А сейчас у него взгляд дикий, ноздри гневно раздуваются, а грудная клетка ходит ходуном. Злость отчаянно ищет выход. — Если ты сию секунду не скажешь, что у тебя происходит, будет… Плохо. Очень, очень плохо. В этом весь он — чуть что, сразу переходить на угрозы, причем иногда настолько абстрактные, что он сам не понимает, что под ними подразумевает. Просто спускает пар и ищет способ надавить, заставить во всем признаться. — Я знаю, что кто-то оставил тебе раны на лице, — продолжает Кристоф и вдруг попадает настолько в точку, вспоминая, что Альберт поведал ему в их первый разговор на кухне: — И я знаю, что ты режешь себя. Если начнешь лукавить и увиливать, я пойму. Не даром отец обучал его навыкам ведения допроса — местами Кристоф был лучше любого полиграфа. — Берт, — шепчет Ева. — Конечно. Я должна была догадаться… Она ведь видела, как младший Дитрих посмотрел на нее при первой встрече на съемках, но не придала этому значения. Не поняла, что демон, сидящий в Альберте, может среагировать на ее кровь и боль. А сам Берт ведь всегда был из тех, кто пытался сделать… как лучше. Это Ева поняла еще во время их сезона, поэтому она не злится. Но сейчас Ева не понимает Кристофа. Не понимает, почему это заставило его вспыхнуть, кому должно быть плохо. Эта фраза заставляет сорваться с губ полуистеричный смешок, когда Ева совершенно невольно спрашивает: — А может быть… еще хуже? Ева не плачет — держится. Кажется, что сейчас это может быть неуместным. Губы кусает и сначала молчит, кажется, заставляя Дитриха закипать еще сильнее. Но молчит она не потому, что придумывала, как оправдаться. Просто вдруг… так страшно стало, но боялась она не Кристофа. Осознала вдруг, что действительно не верит в свое спасение. — Мы купили еды домой тогда. Филарет хотел порадовать всех. И когда мы пришли, он всем рассказал про тебя. — Она опускает подробности о том, что братья и сестра успели ее с Кристофом уже поженить. Есфирь своего мнения не озвучила. — Матушка услышала. Она хотела ударить Филарета, потому что он защищал всех. Но Агни вступилась. А я… я хотела защитить всех. Ева, зеркаля его манеру, пытается преподнести это все просто как факт. Как данность, без эмоциональной окраски. Но все равно накрывает. В груди больно, к горлу подступает тошнота. — От розг всегда остаются следы, — глухо заканчивает Евангелина. Как и от лезвия, которое сейчас падает из ослабевших пальцев, но об этом она не говорит. — Все хорошо. Оно… пройдет. — Пройдет, блять, — огрызается Кристоф. — Ты серьезно так думаешь? Значит, мать. Христова рассказывала ему о смерти своего отца. Берт тоже, кажется, упоминал. Больше всего на свете старший Дитрих ненавидел хуевых родителей. Тех, что полагают, что дети им должны просто за факт рождения. Но это, блять, не так работает. Именно родители должны детям, а не наоборот. Если бы можно было выбрать, появляться ли на свет, Кристоф однозначно бы отказался. И теперь речь шла не только о его внезапном собственничестве в отношении Евы. Он не видел никого из ее младших, кроме Филарета, но он явно хороший пацан. И тем, что вступился за остальных, только это доказал. Ему же на вид, сука, не больше десяти. Дети не должны расти… так. — Адрес, — не принимая возражений, требует Кристоф. — И если сама не скажешь, Берт взломает все твои соцсети, твоей сестры, кого угодно, у кого они есть, и я все равно узнаю. Так что будь добра — сэкономь мне время. У него пока нет сформировавшихся мыслей, что именно он будет делать с целым семейством, но кое-что ему очевидно — в своем доме они больше не останутся ни на день. — Измайловский проспект, шестьдесят один, — машинально отвечает Ева… и только потом она понимает, к чему все идет. Христова подскакивает на ноги, едва не подскользнувшись на плитке. Порезы саднит и жжет, и она беспокойно мечется, в последнюю очередь думая о том, что нужно остановить кровь. — Ты… ты с ума сошел? У нее трясутся руки, а сердце стучит так быстро, что ей становится дурно. Становится стыдно до горящих щек, до жара по всему телу. Ева запрещает себе даже думать о подобном, но вместе с тем… все, вроде бы, очевидно. Он приедет. Это плохо. Она перекидывает свои проблемы на другого человека. И зарабатывает новые для себя и младших, ведь когда матушка увидит Кристофа… она просто убьет их всех. Разом. То, что он может забрать ее из этого Ада, Ева не понимает. Не осознает в полной мере и цели приезда. И от этого становится еще более стыдно, но вместе с тем… так приятно. На смену ужасу в груди разрастается что-то теплое, заставляя глаза увлажниться. Ей нужно взять себя в руки. Просто… взять себя в руки. — Ты не должен… — почти шепчет Ева. И вместе с тем в голосе звучала предательская мольба. — Это уже мне решать, — твердо отвечает Кристоф и отключается. Он покидает свою спальню так же стремительно, как и залетел в нее, возвращаясь в комнату Ренаты для того, чтобы забрать ключи от ее машины. Молча, но с таким видом, будто он вправду собрался захватывать Европу. Но на деле — просто устроит небольшой штурм на одну квартирку почти на окраине. Альберт испуганно подпрыгивает от такой прыти, а Рената кривит губы в болезненной усмешке. «Просто общаемся», да? Вот и ещё один брат пристроен. Одевается он быстро — куртку накидывает буквально на ходу, когда уже спускается во двор. Навигатор показывает, что до Евы ему ехать сорок шесть минут, что не может не вызвать новый поток немецкого мата. Он шумно выдыхает, заводя машину, и вместе с мотором включается и музыка — Раммштайновская «Zeig Dich». До смешного иронично, учитывая текст. Покажись! Ангелы не знают нужды. Бог не показывается — небо окрашивается в алый. Они отслеживают прегрешения, Несут воздаяние за соблазн. Удовольствие предосудительно, Лживо, да и просто баловство. Невзначай совершают Насилие над детьми, Заполоняют всё вокруг и размножаются Во имя Господа. И песня с жесткими мотивами распаляет и без того яростного Дитриха ещё сильнее. Он ненавидит вот таких верующих, какими были родители Евы и его братьев и сестер. То самое лицемерие, о котором он и говорил ей тогда в храме. Кристофу никогда такого не понять. Зато с тяжелым роком, играющим на повторе, он сам не замечает, как проезжает эти ебаные разделяющие их двадцать четыре километра. Теперь он пишет Еве смс — она отвечает почти сразу, но он даже сквозь экран чувствует, как она пересиливает себя. Но ему нужно узнать этаж и номер квартиры. В дверь Дитрих долбит кулаком, и на хую он вертел всех их соседей. И открывает ему, конечно, Варвара Павловна собственной персоной, спустя несколько раздражающе долгих мгновений. Мать Христовых громко охает и крестится, пытается захлопнуть дверь, но Кристоф успевает схватиться за косяк. Он грубо вталкивает женщину внутрь прихожей и входит сам, громко оповещая: — Ева, собирай детей! Из комнаты выглядывает сонная Агния, у которой в ногах прячется перепуганная Есфирь, и недоуменно хлопает своими огромными глазищами. — Schneller, schneller! — требует Кристоф, активно жестикулируя. — Живее, блять! — Нет! — Варвара Павловна преграждает ему путь, расставляя руки в стороны. — Не получишь их, адское отродье! Убирайся в ад следом за своими фашистами! Из ванной показывается Ева, по которой сразу становится ясно, что она до последнего не верила, что он, действительно, приедет. А Кристоф кривит губы в рваной зловещей улыбке, и даже в полумраке коридора можно заметить, как дьявольски блестят его глаза, когда он перехватывает мать-губительницу за горло и прижимает ее к стене. — Ich wünsche dir, dass du in deinen eigenen Exkrementen verrottest, frommer Abschaum, — сейчас он не рычит, а говорит напряженным холодным тоном, в котором звенит сталь. Намеренно перешел на немецкий, чтобы еще больше запугать. Фашистский язык же, верно? — Что?.. — хрипит женщина, вцепившись в его руку. — Я сказал, что желаю тебе сгнить в собственных экскрементах, набожная мразь. А ведь так и будет, потому что своих детей ты больше не увидишь. Никогда. Никто из них не будет тебе, умирающей, таскать стаканы воды, или чего там ещё обычно хотят такие убогие родители, как ты. Агния, сообразив быстрее всех, уже утепляла младшую сестренку и подгоняла братьев. Сердце долбило где-то в ушах, она действовала на чистом адреналине. Неужели?.. Их отсюда… Заберут?.. — И кстати, — жестко усмехается Кристоф, наклоняясь к Варваре Павловне чуть ближе: — Sieg Heil. И вот это так четко произнесенное «зиг хайль» окончательно лишает Агнию самообладания — из ее горла вырывается истерический смех. Если бы младшая сестра не бросила пальто и ей, Ева, наверное, и не шелохнулась бы. Казалось, что это сон. Сладкий, желанный, грешный настолько, что страшно признаться в этом самой себе, но сон. Она снова щипает себя за руку, ту самую, по которой розги попали еще до этого, но реальность остается неизменной. Он здесь. Ева не просила. Ева и помыслить не могла о том, чтобы просить. Но Кристоф приехал. И сейчас она не понимает, как вообще могла верить в Бога, когда в мире существует старший Дитрих, который уже сделал для нее намного больше, чем Господь и ангелы за всю жизнь. Сбрасывая морок, Ева суетливо помогает Агнии с младшими. Мальчики реагируют быстрее — Филарет, нахлобучивая шапку, даже успевает проворчать что-то вроде «А я же говорил!». Сонная Есфирь плачет, поначалу пугаясь незнакомого высокого мужчину и криков матушки, но Ева ласково-ласково ее успокаивает, шепча: — Он хороший. И мы сейчас кое-куда съездим, ладно? Там… будет хорошо. Есфирь, с которой даже гуляли редко, считая это одним из искушений, затихает. Глазки загораются — перспектива путешествия ей нравится. А Ева понятия не имеет, о каком «там» говорит, но теперь знает ответ на вопрос, который задала Кристофу по телефону. Хуже уже быть не может. А лучше — может. По итогу Евангелина покидает квартиру последней. Матушка, когда Кристоф ее отпустил, рухнула на пол и выла. Ева замерла. Варвара Павловна тянула к ней руки, умоляла, просила вернуть ее малышей, молила о прощении, но Ева знает, почему. Матерям, бросившим своих детей, закрыты ворота в Рай, а их матушка не просто бросила их. Она их уничтожила. Внутри ничего не дрогнуло. Только ныли порезы, не успевшие покрыться корочкой, а теперь их раздражала ткань темных джинсов, которые Ева натянула в спешке, не успев сообразить хотя бы пластыри. Она покидает квартиру, не оборачиваясь. И теперь ей вслед доносятся только проклятия. На улице Филарет и Прохор восторженно скачут, крича про свободу, ничуть не смущаясь раннего часа. Агния ведет Есфирь, и та, заражаясь веселым настроением братьев, тоже лепечет что-то счастливое. А Ева, когда за ними закрывается дверь подъезда… Она не сразу понимает, что делает. Осознает только тогда, когда уже сцепляет руки на спине Кристофа, прижавшись пострадавшей щекой к его груди — выше не достала бы. Если оттолкнет — пусть. Но Ева просто… не могла по-другому. Но Дитрих не отталкивает. Он сам не испытывал влияния адреналина, его не трясло. Потому что он считал, что то, что он сделал, — в порядке вещей. Ничего такого сверх. Он не чествовал себя за этот поступок ни на секунду. И сейчас он гладит Еву по волосам. Получается немного механически, и большего он себе не позволяет. Просто спокойно говорит: — Поехали. Пока он отвезет семейство Христовых к брату и сестре, а потом снимет им отдельную квартиру. Желательно, тоже где-то рядом. Будут жить не в, по его искушенному мнению, богом забытом Измайлово, а в центре. Смогут гулять по Арбату, по Тверской и прочим красивым улицам, когда захотят. Кристоф отстраняется от Евы первым, чтобы открыть детям дверь машины — мальчики хлопают глазами и громко шепчутся между собой о «красивом и дорогущем мерседесе», и Дитрих не может не усмехнуться: — Вы мой «порше» не видели. Агнию усаживают на заднем сидении по центру, чтобы она держала на руках Есфирь, а Прохор и Филарет занимают места по бокам от нее. Еве Кристоф тоже открывает дверь переднего пассажирского. И когда уже все находятся в салоне, Дитрих вновь включает музыку — играет все тот же Раммштайн, но теперь он переключает на куда более спокойную и мелодичную песню. «Ein Lied». Голос Тилля Линдеманна в ней звучит непривычно нежно. — А что дяденька поет? — интересуется улыбающаяся Есфирь. — О, она так и называется — «Песня», — с улыбкой отзывается Кристоф, на мгновение оборачиваясь к девочке, пока выруливает из двора на дорогу. — Там поется: «Кто добро совершал, тому всё будет прощено, так будьте хорошими на протяжении всего пути. И тогда вас вскоре посетят гости, мы придём к вам с книгой песен». — Вы к нам поэтому пришли, да? — а Есфирь, кажется, прям вдумалась в переведенные строки. — Потому что нам все простили? — Он просто сам добрый, — высказывается Филарет. А Кристоф смеется, качая головой. Если бы это было так… Если бы… А Агния, спрятавшись за макушкой младшей сестренки от водителя, хлопает Еву по плечу, чтобы та обернулась, и с лукавой улыбкой подмигивает. И сама же ахает, когда Дитрих внезапно продолжает: — Не переживайте за свои вещи. Мы купим вам все новое. На Арбате есть большой «Детский мир». — Ты сумасшедший… — на выдохе шепчет Ева. — Нет, ты точно сумасшедший… Но сама себе места найти не может. Ее всю выворачивает внутри, выкручивает, вертит. Еве кажется, что Кристоф и сам не понимает — для них он только что сделал невозможное. И собирается делать. Она не отказывается, потому что… это для младших. Ради них она бы и на коленях ползала. Но ей просто… так хочется показать, насколько она благодарна. И все способы, которые приходят в голову, кажутся такими глупыми, неуместными. Приблизиться снова — страшно и волнительно, но вместе с тем — отчаянно хочется, и Ева, и без того пребывавшая в эйфории, теряется окончательно. Младшие все щебечут. О чем-то периодически спрашивают и ее, но Ева реагирует через раз. Просто на Кристофа… смотрит. Слишком пристально, отворачивается тогда, когда он ее за этим ловит, но потом начинает снова. Ева им любуется. Не внешне, а именно духовно. И ей кажется, что тот светлый росток внутри, который она видела раньше, как будто набирает силу, выпускает новые листочки и тянется выше. А у нее сердце кровоточит нежностью. Нежностью, наверное, неуместной, лишней, такой, какую Кристоф не сможет принять по отношению к себе. Ева не лезет. Осторожничает. Но вместе с тем… так хочется снова его обнять. В квартире Дитрихов их самыми первыми встречают животные. Ева инстинктивно пытается оттянуть Есфирь назад от добермана, но выдыхает, когда здоровый пес лишь облизывает ей лицо, заставляя девочку смеяться. Такса задумчиво обнюхивает мальчиков и, после недолгих размышлений, приносит им мячик. — Ой, ну это большая честь, между прочим! — смеется Берт, выходя из комнаты. Явно не удивленный. Он улыбается Еве виновато, но та отвечает ему улыбкой мягкой. Она не злится. Берт явно выдыхает с облегчением, полностью переключается на Филарета и Прохора: — Привет, пацаны! Я Берт. Играть будете или спать ляжете? Он здоровается с ними за руку, по-взрослому, и Ева тихо смеется, не зная, кем из братьев ее младшие в этот момент очарованы больше. — У меня есть приставка, — добивает Альберт. В комнату к нему Филарет и Прохор несутся, чуть ли не сшибая друг друга. Когда Агни раздевает Есфирь, она тоже топает за ними, а за ней — Глиттер и Брунхильда все с тем же мячиком. Мальчишки Христовы громко восхищаются всему, что видят, но их визги на тему приставки и новенького ноутбука было слышно на всю огромную квартиру. А следом — тоненький голосок Есфирь, просящей включить ей пони. — Я с тобой посмотрю, — обещает ей Берт, мужественно взяв детей на себя. — Помоги ему, пожалуйста, — тихо просит Ева Агнию. — Они его съедят. По итогу она остается в компании Кристофа и Ренаты. Они проходят в гостиную, и там Еву ждет… кот. Черный. Необычный. Он подходит ближе, с сомнением ее обнюхивает… и бодает головой, трется об ноги, мурлыча. Даже дает поднять себя на руки, чтобы погладить, вольготно устраивается — Ева и не подозревает о скверном характере Тилля. А потом она оборачивается к Ренате. И с губ первым делом срывается: — Ты в порядке? Я хотела поговорить, но… Но едва ли тоже была в состоянии тогда. Рената же просто кивает. За два года у нее вошло в привычку всегда говорить: «я в порядке, спасибо». И ни разу это не было правдой. Вот и сейчас ей не хочется говорить о себе, о своей боли. Ей все это кажется… бессмысленным таким. Ее проблема — не та, которую можно решить, так и зачем ныть и всячески демонстрировать, как же ей плохо? У всех есть свои проблемы. Своя боль. Кристоф смотрит то на сестру, то на Еву и решает оставить их одних — девочки явно смогут поговорить друг с другом лучше, чем это в обоих случаях сделал бы он. Только перед тем, как уйти, бросает напоследок: — Аккуратнее с этим зверем, святош. Он всех ненавидит. Ева первая, кого нет. — Это, кстати, правда, — безжизненно улыбается его сестра, хотя самой кажется, что вроде получается выглядеть нормальной. — Но у тебя, кажется, дар покорять сердца холодных и недоступных личностей. Рената подходит ближе, и на нее Тилль, действительно, шипит. Выворачивается из рук Христовой и сбегает, заставляя Дитрих ворчать, мол, его она трогать так-то и не собиралась. Вместо этого она осматривает раны на лице Евы и хмурится: — Сис, ты их обрабатывала вообще?.. Размачивать уже нельзя, но у нас есть банеоцин. Так и инфекцию можно заработать. Уходит она ненадолго. Вскоре возвращается с баночкой порошочка в руках и пачкой плотных пластырей. Понятно, что с губами будет сложнее… Но хоть с щекой разберутся. — Если честно, у нас было нечем, — смущенно признается Ева. Именно поэтому ее ноги представляли собой жуткую картину из узловатых шрамов и свежих рубцов. Порезы воспалялись и долго болели без ухода, но ей даже нравилось. — То есть, раньше было, но… Матушка считала, что все лекарства — от лукавого. Страшно было тогда, когда Есфирь заболела, и температура поднялась до сорока. Она бредила, плакала, как будто иногда переставала дышать, но матушка не помогла им ничем. Хотя личная аптечка у нее была. Агни раньше воровала перекись оттуда, пока матушка не обнаружила и не спрятала ее так, что они до сих пор не могли найти. — Неважно, — ломко улыбается Христова. — Все это теперь неважно. Ей все равно не верится в полной мере, но вместе с тем… Готовность оставить прошлое крепнет. Возможно, уже в следующий миг она истечет кровью из носа и ушей прямо посреди квартиры Дитрихов, но возможность сделать свободный вдох точно стоила того. А пока Рената обрабатывает рану на щеке, Евангелина на нее просто смотрит. Они никогда не было подругами. Но… они сблизились во время «Битвы». По-своему. И хотя Рената все еще оставалась для нее загадкой, Ева правда хотела помочь. Только с чем? — Если ты хочешь, — тихо шепчет Христова, — можешь мне рассказать. Она сама этому принципу никогда не следовала, но… Не зря ведь говорят, что когда боль озвучиваешь, становится немного легче? Рената напрягается. Даже дышать перестает. Сжимает зубы, чтобы не показать слабости. Пытается улыбаться непринужденно, пока аккуратно разглаживает уголки пластыря. Есть ли смысл делиться? Со стороны это, должно быть, кажется неблагодарным, но Рената не уверена, что ей сможет помочь хоть какая-то поддержка. И тем не менее, с губ против воли срывается тихое: — А что тут говорить? Из-за меня умер мой жених. Недавно мы с Олегом провели ритуал, чтобы упокоить его душу, потому что, как выяснилось, он не ушел сам. Не хотел… Оставлять меня. И все равно что-то изнутри душит уродливой опухолью, не позволяя излить душу по-нормальному. Не сухими фактами, как принято у нее и старшего брата. Рената просто не может проплакаться. Не может жить. Не может… Ничего. Поэтому, пока глаза вновь не заслезились, она натягивает улыбку и переводит тему: — Знаешь, Кристоф никогда не приводил в дом девушек. Ни разу. Даже подростком. Обычно он предпочитал закрываться с ними на ночь в отеле, но… Никогда не пускал на свою территорию. Ева прикусывает и без того воспаленную губу. Рената озвучивает произошедшее сухим перечнем фактов, как будто ничего такого и не произошло. Как будто ее жизнь не разрушена окончательно. Она переводит тему, говоря то, что заставляет сердце Евы исполнить очередной кульбит, но… Все-таки не зря Кристоф снова переключился на это «святоша». Ева — как та самая святая из притч, которая хочет помочь всем, всех защитить, обогреть, подарить любовь. Но вместе с тем Ева — святая из реального мира. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, но он не будет пытаться спасти себя, если заранее уверен в провале. Именно это она сказала Кристофу, и сейчас Евангелина полностью убедилась в правдивости своего утверждения. Она впервые не знает, что сказать, чем помочь. Ева ведь… и не любила никогда. Агния брала от жизни все, пока ее совсем взрослая сестра до сих пор ходила не целованной. Матушка слишком долго берегла ее честь, почти сходя с ума на тему того, что Ева может принести в подоле, да и ей самой было совсем не до любви. Было секундное помешательство, когда она засматривалась на Макса… И теперь появился человек, заставляющий биться ее сердце чаще, сам этого не понимая. Но Ева не знала такой любви, какую успела познать Рената, и потому не осознавала в полной мере ее боли. Но очень, правда, очень хотела помочь ей хоть как-то. — Ренат, — тихо-тихо зовет ее Ева. Это так глупо, наивно, по-детски, но… — Можно я тебя обниму? Может, у нее получится хотя бы так поплакать? Дитрих вновь замирает. В горле стоит ком, который сглотнуть не выходит, как ни старайся. У нее никогда не было настоящих подруг. В старшей школе половина девчонок ненавидела ее за то, что у нее так легко и просто получалось завоевать мужское внимание, а другая половина держалась рядом… Собственно, по той же причине. Больно колкой она всегда была. Рената дружила только с девушками из компании Тимофея — возлюбленными его ближайших друзей. И то, все ее внимание было сосредоточено на любимом. И после его смерти контакт был утерян, потому что в каждом человеке из прошлого Дитрих видела только погибшего жениха. Они были ходячим напоминанием об ее главной потере и главном провале. А Ева… В Еве чувствовалась искренность. Возможно, именно эта черта так пугала Кристофа, заставляя то сближаться с Христовой, то держаться на расстоянии. Но Рената объективно была самой социализированной из всех Дитрихов. Ее не пугали люди. И пусть она понимает, что ей самой от объятий легче не станет, Еву отталкивать не хочется. — Конечно. Можно. И сама, чуть неловко поджав губы, обнимает ее. Объятия Евы крепкие, но мягкие. В них ощущается настоящая поддержка. В них тепло. Узел в грудной клетке не распускается, несмотря ни на что, но… Этот момент заставляет Ренату поверить в то, что однажды эта чудесная девушка обязательно растопит даже ледяное сердце ее старшего брата. *** Дни до нового готзала проходили сумбурно и суетливо — в огромную и прежде почти пустую квартиру Дитрихов вдохнули жизнь детские голоса. Поскольку три из пяти комнат были заняты, свободны оставались лишь ещё одна спальня и гостиная. В спальню заселили мальчиков, а Кристоф уступил свою комнату Еве и Агнии, временно перебравшись в гостиную. Подходящую квартиру для дальнейшего съема он тоже выбрал — на улице Знаменке. Близко к Арбату, и в наличии тоже пять комнат — чтобы у каждого из Христовых была своя. Она, конечно, выходила меньше по метражу, чем квартира Дитрихов, но зато рядом. Рената была рада присутствию Евы и ее родни, рада, что ее брат помог им, вытащил из настоящего ада, раскрывая в себе все больше положительных качеств, но ей было тяжело. Кипящая рядом жизнь не отвлекала и не спасала — напротив, Рената ещё больше закрылась в себе, выходя из комнаты только ради того, чтобы поесть и выгулять Глиттера. Ответственность никто не отменял. Но даже эти действия она выполняла так… механически. Просто потому, что надо. Кому надо? Хороший вопрос. Точно не ей. По итогу на съемки Дитрихи и Ева пребывают вместе, едва не опоздав. Ольга Якубович явилась в лифчике и прозрачной кофте — начиталась в «телеграме» сравнений себя с Ренатой, и во всех опросах, кто из ведьм больше подходит на звания секс-символа «Битвы Сильнейших», с большим отрывом лидировала именно Дитрих. Александр Шепс то и дело блевотно засматривался на ее грудь, о чем даже не стеснялся говорить вслух. А сама Рената пришла в очередной Тимохиной толстовке, в которой буквально тонула. И никаких каблуков. После нескольких бессонных ночей в туфлях было ходить тяжело даже привыкшей Дитрих. Башаров объявляет баллы от зрителей — шесть и три у Виктории Райдос, шесть и семь у Якубович и восемь и шесть у Влада. И когда Череватый вышел на первое место… Единственными двумя людьми, что ему похлопали, оказались Олег и Рената. Марат сразу же акцентирует на этом внимание — Саша принимается кукарекать, что ещё не все тройки прошли испытание, и Рената закатывает глаза. Олег по факту спрашивает — почему нельзя просто порадоваться за другого? — А я рад объявить, действительно, последнюю тройку первого тура, — потирает руки ведущий. — Александр Шепс, Максим Левин и Соня Егорова. И он не может отказать себе в удовольствии подначить младшего Дитриха, прекрасно помня, как тот в прошлый раз вступался: — Альберт, будете болеть за Соню? — Я только за Соню в этой тройке и болею, — честно признается Берт и оборачивается к Максиму, добавляя: — Бать, прости. Левин качает головой, мол, никаких проблем, а Альберт уже по традиции засматривается на, как и всегда, слишком красивую Соню. Башаров по-бесовски хихикает, что в сочетании с его новой козлиной бородкой смотрелось особенно антуражно, и то ли спрашивает, то ли утверждает: — Значит вы… Он изображает какие-то непонятные движения руками, намекая на их близость, и Берт сам не замечает, как одновременно с Соней закатывает глаза. Ведущий остается в настоящем восторге и снова гаденько хихикает. Декарабия настаивает, что и его надо сжечь. На этом съемки заканчиваются. Финальная тройка покидает готзал первой, чтобы забрать вещи и отправиться на свое первое в этом сезоне испытание, но Берт успевает нагнать Соню в коридоре и затормозить ее, закрывая глаза ладонями со спины. Берт даже не знает, что допускает роковую ошибку, оставляя сестру одну. Ее коварный похититель ждал возможности поговорить слишком долго. — Угадай, кто, — смеется Берт и даже не вздрагивает, когда Соня в наигранной задумчивости касается его ладоней, словно сомневаясь. Не после того, как они вместе провели ночь в одной кровати, а он чуть не умер от того, какая она красивая утром. По итогу он руки убирает сам, потому что не утерпел. А потом и аккуратно перебрасывает волосы Сони ей на плечи, чтобы застегнуть цепочку на ее шее. — Это подарок. На удачу. — Берт от восторга сияет. — Не поверишь, но… Павлин даже помог. Все десятки твои. Теперь на ее шее была серебряная цепочка с кулоном, выполненным в форме очень натуралистичного вороньего черепа. Кого-нибудь бы такой подарок испугал или точно ввел в ступор, но Берт был уверен, что Соне точно понравится. Да и самолюбию Декарабии он польстил настолько, что демон даже согласился помочь своей магией, чтобы кулон обрел силу. — Декарабия обычно является вороном, хоть и павлин. Но вообще, он многих птиц имитирует. Я таких даже не знал, — сбивчиво продолжает Альберт, потому что, на самом деле, все равно волнуется. — Я подумал, что это будет символично. Ну, раз я не могу поехать с тобой… Стоит ли говорить Соне, что он реально готов был сорваться? Егорова ему лукаво улыбается после того, как осматривает подарок, прощупывая. И не удерживается от того, чтобы не подняться на носочки, оставляя поцелуй у Дитриха на щеке. — Это очень красиво, Берт. Спасибо большое. Клянусь носить, не снимая. На самом деле, она бы даже уже не сдержалась и поцеловала его по-настоящему, если бы не Саша, вдруг появившийся у нее за спиной. Шепс приобнимает ее за плечи, сверкая искусственными зубами, и слащаво тянет: — О чем воркуете? Сонь, нас уже машина заждалась. И уводит ее так быстро, что она успевает только обернуться к аж покрасневшему Берту и изобразить выстрел из пистолета себе в голову. А Рената в это время задерживается в готическом зале. И не потому, что кого-то ждет — на самом деле, в своей прострации она даже не заметила, что ее брат отошел. Экстрасенсы расходятся, Ольга снимает очередные «сторис», красуясь у зеркала, а Дитрих… Просто стоит на месте, зацепившись взглядом за витражи. Но даже не рассматривает — смотрит куда-то сквозь, ощущая себя по-настоящему оторванной от реальности. И воздух кажется таким вязким, что дышать получается только очень медленно и крохотными вдохами, толком не раскрывающими легкие. И зрение не фокусируется, заставляя цветные узоры на стеклах плыть перед глазами. И внутри — такая глухая пустота, что, если крикнуть, можно услышать эхо. Стоит ли говорить о том, что она даже замечает, что к ней подходит Череватый? Раньше она могла хотя бы игнорировать эту боль. Могла глушить ее алкоголем и таблетками. Но после того, как поговорила с Тимошей через Олега, после ритуала… Существование стало невыносимым. «А девка-то совсем расклеилась, — выносит однозначный вердикт Марбас, — так может мы ее…». — Толя, отъебись, — ворчит Влад, отмахиваясь от него. Он подходит совсем близко, но Рената даже не шевелится, пока Череватый не касается ее локтя. Смотрит на него, а в темных глазищах — бездна. Бездна, которая из зеркала раньше смотрела и на самого Влада, и сейчас его передергивает. Не от отвращения, а… Так просто, блять, быть не должно. Будь Влад на месте Олега, он бы сделал все иначе. Отрезал бы мертвого жениха без присутствия самой Ренаты. Она бы почувствовала момент, когда связь прервется, но это было бы не так остро, как сейчас. Череватый, в отличие от Шепса, в первую очередь думает о живых. И Ренату ему, блять, жаль. Сейчас перед ним — только тень. Владу хочется разжечь ее пламя заново. — Эй, госпожа, — улыбается он ей, ничем не выдавая того, что действительно за нее волнуется. И чувствует себя пиздец каким виноватым. Почему-то. Чувство это Влада бесит. — Я хочу тебя кое-куда украсть. Разрешишь? В коридоре, правда, как уже подсказал Марбас, коршуном вьется их старший брат, который после выходки Олежки точно упрется рогом. Но Череватый в том, что его план будет исполнен, уверен. Ему это всегда помогало. Божественного исцеления не было, но у него получалось вернуться в прежнее русло и… жить. Хоть как-то. А у них с Ренатой, как оказалось, неожиданно много общего. — Нет. Ответ срывается с губ даже быстрее, чем она вдумывается. Дитрих не относится плохо к Владу. Она благодарна ему за ту выходку с вольтом против Якубович. Они классно провели время не так давно. Но на этом всё. В остальном их отношения — сугубо профессиональные. И пусть такими и остаются. — Прости, но я передумала. Насчет того, что предлагала как-нибудь повторить. Потому что ей не приходит в голову, что Череватый может хотеть от нее чего-то другого. Она привыкла за эти два года считать, что сама использует мужчин, но все равно после каждого раза чувствовала себя только хуже. Мерзким и грязным куском мяса. И только с Тимофеем было не так. В их отношениях чего только не было — и разойтись иногда пытались, но никогда не выдерживали дольше одного дня. Рекорд — решили, что вот, в этот раз все… И крепко обнялись, едва не рыдая, стоило сделать шаг в сторону друг от друга. Потому что… были предназначены? Рената не верит в судьбу, не верит в то, что их и должно было что-то разлучить. Она верит в теорию множественных вселенных, и ее убивает мысль, что в какой-то иной реальности она могла не увлечься оккультизмом, не начать рыться в бумагах прадеда… Могла стать женой своего любимого. Рената верит в эффект бабочки. В то, что все люди сами ответственны за свои поступки. Это не Божий план. И за то, что случилось с Тимошей, ответственна именно она. Как и за то, что демон, убивший его, все еще живет с ней под одной крышей в теле ее брата. — Увидимся на следующем готзале, — почти шепчет Дитрих, отводя взгляд и намереваясь Влада обойти. Если она до него доживет. Ведь, как бы она ни старалась держаться… Боль накапливалась и накапливалась. Капля за каплей. Не помогало ничего. И вполне возможно, что… В какой-то момент Рената взорвется. Но быстрее, чем она успевает уйти, Влад снова перехватывает ее за локоть. Обычная шутовская маска сменяется на что-то мягкое. Что-то, что мог увидеть лишь очень узкий круг людей, те немногие, кому Влад доверял. Сейчас получается как-то само. Он просто усвоил — люди отвечают агрессией на агрессию, искренностью на искренность. А он не может ее отпустить сейчас. — Эй, госпожа, — снова зовет Череватый, но уже действительно гораздо мягче, — я не о том. В конце концов, Рената Дитрих — это гораздо больше, чем большая грудь и такое желанное тело. Ну, тут скрывать было нечего — она пиздец какая красивая, и Владу нравилась. Но сейчас он хотел коснуться не тела. Души. Влад ловит ее все такой же отсутствующий взгляд. По сути, Рената не с ним. Она с головой в своей боли и вылезать из нее не готова, зарывается еще хлеще, как в раковину, прячась. Нужно было сказать что-то такое, что ее зацепит. Что-то… на грани. На мгновение и у самого Влада становится такой же отсутствующий взгляд, ведь ответ приходит сам собой. «Ну, ебашь, — с легкой руки разрешает Марбас, — телочка нам еще нужна». — Я три раза пытался вздернуться. Да только, сука, всегда находились те, кто вытаскивал. — Это сейчас он принимает жизнь. В какой-то мере, даже любит. А тогда, озлобленный, плюющийся ядом, ненавидящий всех и вся, мечтал лишь об одном — о покое. — И все пиздели только про то, как будет хорошо. А оно не будет хорошо. Говорю, как мразь, но это факт. Влад не был уверен, что не пойдет по проверенной дорожке, если сорвется. Потому что иногда… Жить — гораздо сложнее, чем просто все прервать. — Но у тебя-то есть, ради кого жить, — продолжает Влад настойчиво. — А ты взорвешься скоро. Вон, из ушей полезет скоро. Хочу тебе кое-что показать. Негатив перекинуть. И все же не может не добавить почти что игривого: — Если позволишь, госпожа. Рената молчит. Что-то внутри натягивается до предела, словно некая пружина, и правда, вот-вот рванет. Дитрих думает о словах Влада. Про то, что его спасали. Она бы не хотела, чтобы ее тело нашли братья. Было бы лучше, если бы она умерла не дома. Они бы узнали об этом от кого-то другого. Да, все равно позже смотрели на нее в морге, но… Никто об этом не знал, но у Ренаты было записано завещание. И даже нотариально заверено. И последней ее волей было желание, чтобы ее похоронили рядом с Тимофеем. Она составила этот документ вскоре после его смерти. Но кое-что ещё ее цепляет в развернувшейся ситуации. То, как Влад возится с ней, хотя совершенно не обязан. Он ничего ей не должен за то, что она ему дала. Грязно, пошло и безрассудно. Сейчас самой от себя было тошно. Но… Она не знает, что довело Влада до петли. Трижды. Но он не казался ей слабым человеком — напротив, посильнее многих, кого она знала в своей жизни. И пусть ей претила сама мысль о жизни без Тимофея, что-то заставляет ее согласиться на предложение Череватого. Поджав губы, Дитрих неуверенно кивает. — Ладно. Ей все равно, куда он ее повезет. Но, наверное, так в любом случае будет лучше. У них с братьями дома сейчас семья Евы. Агния всегда сидела с Есфирь, а Прохор и Филарет должны были уже вернуться со школы. У Ренаты не так идеально шло с детьми, как у Альберта. Она относилась к ним хорошо и словом, и делом, и душой, но, кажется, они все равно ее немного побаивались. Потому что дети всегда тонко чувствуют настроение взрослых. И Ренату тоже читали отлично — по вечно опущенным уголкам губ, что поднимались лишь в присутствии Берта и Кристофа — и то для виду, словно они были нанизаны на невидимую нить, которую вовремя натягивали. Они понимали все по ее пустому, мертвому взгляду. Есфирь как-то восхитилась пламенным оттенком волос Ренаты, а у нее губы задрожали. Вспомнились слова Тимоши на кладбище. Девочка испугалась и сразу убежала. Агния пыталась поговорить с ней об ее гардеробе, открыто восхищаясь, но Дитрих и тут не смогла поддержать разговор. Нет. Домой она сейчас поехать не может. Они с Владом выходят из дверей готического зала, без происшествий забирают свои вещи из гримерки, однако… На пути к выходу натыкаются на Кристофа, Еву и Альберта. Старший из братьев сию секунду ожидаемо цедит: — Куда? — Куда надо, Кристоф, — тихо огрызается Рената. — Слушай, я не имею права волноваться? Прошлый твой трип с коллегой-экстрасенсом едва не закончился твоей смертью. А она закипает всегда не слабее брата. Потом пожалеет, но сейчас, сузив глаза, парирует: — Любой мой день может закончиться именно так вне зависимости от того, с кем я провожу время. А если ты закроешь меня дома, то сам… «Сам будешь доставать из петли». Берт болезненно вздрагивает, стоит сестре только произнести это. Слишком свежи были воспоминания о том, как Соня доставала ее с того света. И пускай Егорова сказала, что Рената просто потратила слишком много энергии, было и без слов понятно, что ситуация критическая. И если бы Олег продолжил просто бессмысленно вливать свою силу в душу его сестры, дырявую, как решето… Наверное, они бы ее потеряли? А теперь она снова говорит о смерти. И Берт слишком хорошо знал и чувствовал свою близняшку, чтобы не понимать — если Рената всерьез захочет, Рената сделает. Липкий ужас снова накрывает его черными крыльями, и младший Дитрих всерьез успевает пожалеть, что не сорвался за Соней на испытание. Немного отвлекает, когда он видит, как Ева мимолетно касается руки Кристофа. Это и прикосновением с натяжкой назовешь — как будто просто случайно задела, внимание привлечь хотела. Вслух ничего не говорит, но оленьи глазища действительно умоляют. Берт, кажется, прокусывает губу от напряжения — значит даже по мнению Евы ситуация пиздец. Тогда вмешивается Влад: — Ничего противозаконного, эзотерического и опасного. Вообще пальцем не трону. И домой привезу в целости и сохранности, Толиком клянусь. Берту хочется едко возразить, что он уже трогал Ренату далеко не только пальцем, но из сведенного спазмом горла не вырывается и звука. Несмотря на то, что он все это время скакал из комнаты в комнату, проводя время и с сестрой, и с мелкими, и даже с Евой, пытаясь сделать, чтобы всем было хорошо, впервые за всю жизнь казалось, что между ними с Ренатой… едва ли не пропасть. И если он сейчас тоже упрется, он сестру потеряет совсем. Буквально. — Я тебя сожгу, если что-то пойдет не так, — самым серьезным тоном предупреждает Альберт. — Да без б, — легко соглашается Влад. — Но все будет хорошо. Никто помирать не будет, да, госпожа? — Не будет, — выдавливает из себя Рената. А сама строго и прямо смотрит на близнеца. Ей не нравилось то, как часто он начал пользоваться силами Декарабии. Демон просто будет черпать его жизненную энергию. Нет, хорошо, что внутренние конфликты между ним и его вынужденным сожителем сейчас не проявляются так остро, но… Не водить же дружбу с тем, кто убил Тимофея. — Отвези всех на моей машине, — обращается она к Кристофу. — Я поеду с Владом. Старший Дитрих заторможенно кивает. Череватый здесь буквально единственный, для общения с кем ему не приходится нагибаться — рост-то один. Но он все равно старается одним взглядом передать все свое братское отчаяние. А Рената перед тем, как уйти, добавляет уже для Евы: — Скажи Агнии, что может брать в моем шкафу все, что захочет. Кроме… Вещей Тимоши. Они лежат отдельно, она не перепутает. И первая направляется к выходу, на ходу завязывая в узел пояс на пальто. Влад нагоняет ее только на улице — так резко стартанула. Рената все еще не знает, что именно он для нее приготовил, все еще не уверена, что хочет знать, но просто позволяет себе… плыть по течению. Говорят, что так поступает только мертвая рыба. Но разве не таковой ли является Дитрих? Внутри нее давно не осталось ничего живого. И сейчас, усевшись к Череватому в машину, она отворачивается к окну, но на пейзажи даже не смотрит. Просто прикрывает глаза, привалившись к стеклу. Кажется, даже тревожно дремлет — со сном по ночам стало совсем тяжко. Она не различает реальности и видений, но, кажется, ей чудится их с Тимошей поездка в Штаты. Он давно о ней мечтал — будучи одним из первооткрывателей эмо-рэпа в России, он равнялся на американских хорроркор-исполнителей и клауд-рэперов. И все равно его собственный стиль не был похож ни на кого. В ту поездку они умчали надолго — просто взяли машину напрокат и проколесили через все Штаты, что были им интересны. Рената смеялась, иронично напевая песню «Amerika» все тех же Раммштайн, но делала это не всерьез. Она бы не стала издеваться над мечтой Тимоши. И сейчас, пока Влад вез ее через зимнюю Москву, у нее перед глазами мелькали иные картинки — как они с женихом ездили от городка к городку, останавливались в маленьких аутентичных мотелях, чтобы прочувствовать настоящий вайб американской культуры, завтракали в дешевых закусочных с жирными бургерами и сладкими молочными коктейлями… Тогда они представляли себя Бонни и Клайдом, что так свободно колесят по стране после того, как вероломно грабанули очередной банк. Самое счастливое время. Влад выезжает на МКАД, а с него — за город, а Рената все равно вместо Подмосковья видит то Техасские пески, то Мексиканский залив на побережье Флориды, то Нью-Йоркские небоскребы, то мерцающий Лос-Анджелес, то слепящее солнце и пальмы… Она распахивает глаза, когда автомобиль тормозит. Хлопает ресницами, смахивая наваждение, и, вынырнув из грез в жестокую реальность, вновь ощущает, как рваная рана в душе становится шире. Молчит. Сонно оглядывается по сторонам и понимает, что Влад привез ее в какое-то заснеженное поле, окруженное черным лесом. — Если ты хочешь меня здесь закопать, то лучше вези на Пенягинское кладбище, — хрипло шутит Рената. К Тимохе. — Я тебе шо, Гецати? — усмехается Череватый, качая головой. Все про то же — про испытание, на котором Гецати копал могилу Марьяне. Влад все еще считал, что был прав тогда. — Надо ж было ее не откапывать… Шутка локальная сильно, поэтому Влад первым выходит из машины, чтобы открыть ей дверь и подать руку — Марбас аж уссывается с того, какой он, блять, джентльмен. Здесь гораздо холоднее, чем в городе, и гораздо более заснеженно, потому что людей нет. Только друзья и бродят, но в присутствии Влада они на Ренату только облизываются. Ренатка — высокая весьма, даже без каблуков, но Влад все равно ее придерживает, чтобы не урылась в снег, пока они отходят дальше от машины. Вокруг — ни души. — Мечта маньяка, — прыскает от смеха Череватый, памятуя о недавней стычке с Соней. Ветер, поднимая снег с поля, бьет по лицу. Снежинки обжигают щеки, а Влад меняется в лице, когда говорит: — Они не поймут. Все, кто говорят, что все будет хорошо, что ты справишься. Все хотят как лучше, ага. Только это пиздеж. Лучше стало бы, если бы ты вдруг забыла. А забудешь разве? И все равно ее придерживает, опасаясь, что упадет. Так-то — живая. Функционирует. Дышит, глазами хлопает. А внутри аж мертвая. — И они все будут говорить — не умирай, пожалуйста, живи. А тебе, блять, так больно, что дышать не получается. Гниешь, как трупак, червей плодишь, а никто не понимает. Все только хотят, требуют, умоляют. Я тоже не пойму. Не влюблялся так, слава Анатолию. — И все же позволяет себе усмешку. — Я тебе пиздеть не буду. Не будет «лучше». Будет только чуть менее хуево. Но знаешь… Самое-то что. Когда умрешь, легче не станет. Он слишком завуалированно намекает на то, что женишок ее тогда не ушел. Так со многими бывает. Особенно с практикующими. Сначала Владу хочется этого избежать, потому что… жестко. Но он все равно говорит таким же монотонным речитативом, как обычно бывало на его читках: — Будешь тут болтаться. Так же гнить, но без тела. А еще смотреть на то, как все они умирают без тебя. А с этой болью ничего и не сделаешь. Надо оно тебе, а, госпожа? Реально, жестко. Но в стиле Череватого. И все же, он не мразь последняя. Просто… факт. — Тут никого нет. Только ты, я, Толик… — И твоя боль. Боль, которая требовала срочного выхода, пока Дитрих не разорвет. — Кричи, госпожа. Отпустит. Рената только глазами на него хлопает. Кричать? На ее лице так и читается недоуменное — а что, так можно было? Потому что отец постоянно винтиками вкручивал в головы своих детей обратное. Сожми зубы. Терпи. Закрой рот. Улыбайся. Не смей чувствовать. А если вдруг, упаси боже, что-то чувствуешь, то никогда, никогда не смей показывать. Она думала, что давно переросла отцовское воспитание. Особенно тогда, когда Тимошу встретила. Он показал ей настоящие эмоции. Он показал ей, что такое настоящая жизнь, яркие краски, свобода воли и духа, что такое любовь. После его смерти наступила вечная зима. И Рената больше всего ненавидела именно зиму. После него мир стал ещё более серым, чем был до, словно она застыла в немом черно-белом кино. Монохромная жизнь, в которой вновь нельзя говорить о своей боли. С Кристофом они на тот момент и не общались. Берту делать нервы не хотелось — в нем и так сидел адский маркиз по ее вине, медленно и мучительно истощая. А больше у Ренаты не было никого. А сейчас ее держал Череватый. Сначала она не понимает, как это — просто закричать. Даже стыдно как-то. Но потом перед глазами вновь калейдоскопом вертятся воспоминания. Его глаза. Его улыбка. То, как его мама показывала ей его детские фотографии, как в каком-то глупом ромкоме, а он страшно стеснялся. Больше всего Дитрих любила фотографию, где маленький кареглазый светловолосый мальчик нежно и аккуратно, так бережно держал в руках живого птенчика, прижав к щеке, улыбался самой светлой и доброй улыбкой. Она так давно не общалась с его мамой… Слезы наворачиваются на глаза. К горлу подступает удушливый комок. Рената тоненько воет, сгибаясь пополам, как тогда с Олегом, но Влад крепко ее держит. И тогда это происходит. Она кричит. Громко, надрывно. Горло больно дерет, скорее всего, потом воспалится, и Рената охрипнет на пару дней. Стая птиц на ближайшем дереве пугливо разлетается в стороны, шумно хлопая крыльями, вторя ее воплю, разнося его множественным эхом по округе. Дитрих ненавидит птиц. Все, что с ними связано. Вернее… Так она думала до этого момента. Она все еще желает, чтобы Декарабия сгинул в ад, чтобы он никогда не знал покоя, чтобы чтобы его уничтожили в прах, стерли в пепел, чтобы от него не осталось ничего, чтобы остатки сущности разлетелись по ветру и просто… просто… Но сейчас Рената вспоминает. «Я буду рядом в пении птиц». И порхают сейчас над ними отнюдь не вороны. Это соловьи. Это, блять, невозможно, потому что на дворе середина зимы, но это именно знаменитые певчие пташки. И гул их голосов так же прекрасен, как песни Тимофея. Почти все посвящены Ренате. Я знаю, это не так важно для тебя, Но для меня, детка, ты более, чем прекрасна. Намного больше, чем идеальна, да. «Star Shopping». Эту часть Тимоша всегда пропевал, стоя на коленях. На каждом концерте. Крик постоянно стихает, превращаясь в задушенный хрип. Связки напрочь сорваны, в горле саднит. Дитрих со свистом вбирает в себя слишком свежий загородный воздух, пока в глазах не начинает мерцать от переизбытка кислорода. Скорее всего, попозже снова станет больно. Боль всегда возвращается. Она циркулирует по кругу. Но сейчас Ренате точно намного лучше, чем когда она напивается, принимает сомнительные таблетки в клубах или спит с незнакомцами. И она даже… Неосознанно совершенно, обессилено повиснув у Влада в руках и так и не разогнувшись, прижимается к нему ближе. Он сказал, что у нее есть шанс застрять духом за земле. И ей в тот момент так хотелось упрямо возразить, что кто-то да упокоит ее грешную душу. Найдется добряк типа Олега. И желание жить пока не вернулось. Рената не знает, вернется ли вообще. Но сейчас она слушает заливистое пение соловьев. Влад аккуратно интересуется у Марбаса, его ли рук дело. «Да сам охуел!», — клянется он в ответ, и у Череватого нет повода не верить. Уже научился распознавать, когда Марбас пиздит, а когда честен, хоть и в своей демонической манере. — Это пиздец, скажи? — интересуется он у Ренаты спустя какое-то время. Вопрос, на самом деле, чисто риторический. Влад ее держит крепко, обнимает, гладя по спине, ответа и не требует — знает это состояние, когда… сил нет совершенно. — Все равно иногда хочу. Прям петлю на шее чувствую. А потом… какая-нить мелочь, знаешь. Родственнички ТНТ положат и бунт поднимут. Собака на улице хвостом повиляет. Птицы вон заорут. Атмосферно же. Ты вот, блять, появишься, блеснешь — уже хорошо. И сразу… жить, блять, хочется. Это забавно, да? Как иногда что-то может тебя тут зацепить. Снежинки забавно в ее волосах оседают. Белое на огненно-рыжем. Влад в моменте ворчит, когда одной рукой стягивает с себя легендарную ушанку, чтобы натянуть ей на голову, грея уши. Красивая, конечно, но менингит — хуйня идея. — Я тебя не буду уговаривать жить. Это херня. Знаю, что раздражает, — продолжает Влад. — Скажу другое — попробуй. Что-нибудь здесь зацепит. Что-нибудь, от чего появятся силы ползти дальше. В петлю-то всегда залезть успеешь, а вот вылезти — уже нет. Но тебе не рекомендую. Это долго. И больно. На крайняк… Влад не был бы собой, если бы даже сейчас не позволил иронию. — Надумаешь — меня позови. Скучать буду, госпожа. Рената медленно распрямляется. Поднимает взгляд, чтобы посмотреть ему в глаза. Тоже карие. Но другие. Совсем-совсем другие. И это… неплохо. — Я даже знать не хочу, как на мне смотрится твоя парацетамольная шапка, — вдруг заговаривает она и… даже робко улыбается. А над словами его думает. Влад ведь первый, кто ее… понял. Родных братьев слушать не хотела, Еве не открылась, а при нем вопила на всю округу так, что уши у самой заложило. Потому что он первый, кто нашел, что сказать. И пусть все ее естество все еще противилось одной мысли о том, что она вновь сможет чему-то радоваться, она впервые за прошедшую неделю подумала о том, как выглядит. Ведь даже фраза про шкаф и Агнию… Была брошена невольно с посылом, будто Рената ей свой гардероб завещает. Она не верила, что сможет пережить ещё один день. Но этот пережила. И теперь, как оно обычно и бывает, телефон в кармане взрывается трелью. «Sonne». Дитрих достает его чисто машинально, второй рукой продолжая цепляться за Череватого, как за единственную опору. Отвечает она, даже не взглянув на экран. — Только попробуй, блять, ответь не ты, — слышится в трубке голос Кристофа. — Это я, — выдыхает Рената. — Хвала… — он не может сказать ни «аду», ни «небесам», поэтому осекается. — Дома появишься? Я купил «шварцвальд». Помню, ты любила этот торт в детстве. Таскала у мамы. Конечно, ведь он пропитан немецким шнапсом Kirsch — это такой вишневый бренди. Их мать, Мария, покупала такой каждую субботу, заставив пристраститься и дочь. А если родители не досчитывались куска, Кристоф брал вину на себя. Строил из себя юного алкоголика, будто крохотная сестричка не ведет себя странно, шатаясь и хихикая в зале у камина. — Появлюсь, — улыбка ее становится ещё чуть шире. — Скоро. Не волнуйся. И первая отключается. Телефон прячет наощупь, едва не роняя в снег, а потом цепляется за Влада и второй рукой, внезапно предлагая: — Хочешь попробовать мое первое алкогольное пристрастие детства? На самом деле, ей просто не хочется, чтобы Череватый сейчас уезжал. Ей не хочется ограничиваться скупым «увидимся на готзале», как она сказала ему сегодня. Ведь дома… Возможно, снова накатит. А ещё там детский бедлам. Ренате нужна защита. — Бухнуть — это святое, — широко улыбается Влад. Как будто только что тоже не открывал перед ней душу. — Тем более, я обещал твоему брательнику. Из рук в руки отдам. А еще Влад просто не хотел в печь. И одному только Олегу известно, как страшно Череватый уссался с шуточки про грядущее сожжение Шепса. Теперь при любой провинности сразу гнал Олега в печь. Бедняжка теперь шкерился от него в гримерках и готзале. Он усаживает Ренату в машину, но шапку оставляет на ней, пока не согреется. Парацетамольная, блять — Влад сыплется, когда садится обратно за руль. В машину с них двоих натаскивается гора снега, а еще, пока Череватый держал Ренату, он успел отморозить пальцы, и сейчас они были как деревянные, поэтому музыку включить получилось не сразу. Но вскоре начинает играть Раммштайн. «Du Hast», собственно. Влад выкручивает громкость до максимума, и вся местная бесятина тревожно разлетается по сторонам и крысится на него на расстоянии, а Череватому поебать. Череватого качает. — Че сидишь, госпожа? — кричит Влад, с трудом перекрикивая музыку. — Орем, давай, орем! У него, конечно, немецкий уровня нулевого, но Владу реально поебать. Главное — атмосфера. И он подпевает, страшно фальшивя, слова угадывая только на этом «Ду, ду хаст, ду хаст мищ». Рената кривится от наигранного ужаса, но в итоге поддается заразительному настроению Череватого, страшно собой гордого. По итогу в их пафосный двор они влетают оба охрипшие, но зато исполнившие приличную часть дискографии легендарной группы. Череватый присвистывает — тут уже один дом производит впечатление. А дальше… А дальше он, не скрывая, матерится, когда они проходят в квартиру. Это дворец, блять. — У меня только дом такой, — усмехается Влад. — Я ж тут обзавидоваться могу, честное слово… Но потом к ним выходит Кристоф. И лицо Череватого принимает самое беззаботное выражение, когда он отчитывается: — Как обещал. Жива, здорова. Только охрипла чутка. И сам тут же откашливается. Наорался. Старший Дитрих сегодня в хорошем расположении духа — Владу везет. Он все равно смотрит на гостя сестры самым страшным взглядом, на какой вообще способен, хоть и подмечает, что та выглядит гораздо живее. — Что на тебе надето? — не может не ужаснуться Кристоф. — Не говори мне ничего об этом, — молит Рената, наконец освобождая свою голову от кошмарной ушанки и пихая ее назад Владу. — Мы посидим немного с вами? — Это такая же твоя квартира, как и моя, — напоминает брат. Да, купили ее в свое время только потому, что Кристоф поступал из Питера в Москву — а именно в МГУ, но, формально, принадлежит она все равно всей семье. И сейчас старший Дитрих, прекрасно расслышав первую фразу, сказанную Череватым ещё на входе, непринуждённо продолжает: — У нас есть джакузи и камин. В Питерской квартире вообще два камина, и она ещё в два раза больше. Так что эта хата ещё… Такая, скромная. И я молчу про загородный особняк с участком на пятьдесят соток и видом на Финский залив. И, конечно, про квартиру прадеда Фридриха в историческом районе Кельна. А что? Пусть этот чернокнижник знает, что его сестра — девушка искушенная, приученная к роскоши. Если он на нее рассчитывает, то нужно соответствовать. — Тебе обязательно упоминать размер кошелька нашего отца? — смешливо закатывает глаза Рената, разуваясь. — Кстати, об отце. Коренной немец, закончил старейший университет Германии… — Фашист, психопат, тиран, — заканчивает за него младшая. — Не без этого, — отмахивается Кристоф. — Зато срубил три года назад на аукционе самую дорогую модель «мерса» в истории. Тысяча девятьсот пятьдесят пятый год, цена — сто сорок три миллиона долларов… Не без дьявольской помощи, разумеется. И когда Рената и Влад уже готовы идти на кухню, из гостиной вовремя показывается Ева, заставляя младшую Дитрих взмолиться: — Заткни, пожалуйста, моего брата, пока это не сделала я пачкой наличных. Череватый вот Христову увидеть не ожидал. Она его, кажется, тоже, и от слишком внимательного взгляда Влада не ускользнуло то, как она рефлекторно шагнула назад, почти прячась за Кристофа. Это еще Влад не видел детей. Мальчики вызвались выгулять собак — Агни отправилась с ними для перестраховки, заодно взяла с собой Есфирь. А то иначе у Влада точно возникло бы еще больше вопросов… Нет, будь на его месте Олег, он бы, очевидно, зачмонился еще на этапе перечисления денежных сумм. Но Влад наглый. И Владу тоже есть, чем похвастаться, о чем он собирался сообщить до появления Христовой. Но тут… Стало даже интереснее. — А вы шо… того-этого? — в наглую интересуется Влад, продолжая во весь рот улыбаться. Сначала в ответ — тишина. Потом бедняжка святая краснеет до самых кончиков волос, слишком звонким голоском восклицая: — Нет! — Ну, не знаю, — самым невинным образом пожимает плечами Влад. — Анатолий считает по-другому. И правда. Тут особо и экстрасенсом быть не надо было, чтобы видеть ниточку, которая тянулась от Евы к Кристофу. Тоненькая, но при этом прочная. Намечается что-то точно. И самое главное, что… От Кристофа тоже было. Едва заметная связь, но присутствия ее это не отменяло. — Вла-а-ад, — едва не умоляюще тянет Ева. Он ее и на финале затюкал своими подколами — до сих пор вспоминала с ужасом. И сейчас… Пойманная врасплох, Евангелина страшно хотела провалиться сквозь землю. Или… все и без Влада очевидно? — А шо? Что естественно, то не сверхъестественно, — продолжает быть все таким же невозмутимым Череватый. — А братец где? Анатолий тоже скучает. Лучшая защита — это нападение. После возвращения со съемок Берт так и не выходил из комнаты. Даже Брунхильду уступил мальчишкам, хотя та и не была особо против. Ева качает головой, говоря: — Кажется, ему нездоровится. — И теперь уже она смотрит на Ренату умоляюще, одними глазами прося заставить Влада замолчать. Явно же не остановится. Фройляйн Дитрих сразу эту мольбу считывает и едва сдерживает улыбку. Кристоф-то вообще молчал, только глаза закатывал, но его явно точно так же застали врасплох. Потому его сестра настойчиво берет Череватого за рукав, проталкивая в сторону кухни. — Ты обязан попробовать этот торт, — продолжает смещать фокус Рената. — Сразу воспылаешь такой любовью к Германии, что она и для тебя превратится в «Deutschland». А сама задумывается о Берте. Нездоровится именно в момент, когда уехала Соня, которая до этого сдерживала Декарабию? Ни разу не подозрительно. Нет, конечно, младший из близнецов всегда обладал хреновым иммунитетом, переболел почти всеми возможными детскими заболеваниями (причем многими — во взрослом возрасте), но… Ренату редко подводила чуйка, когда дело касалось Альберта. Связь близнецов, ага. — Идите тоже, — кивает она Кристофу и Еве. — Я сейчас вас догоню. Старший Дитрих невозмутимо кивает, вновь превратившись в каменное изваяние. Пропускает Христову вперед, и вместе они удаляются на кухню. А Рената, глубоко вздохнув, разворачивается к комнате Берта. Заходит к нему тихо, обнаруживая брата, конечно же, за ноутбуком. Единственный добытчик, хах. Кроме Кристофа, разумеется. Это Рената — лютейшая содержанка. С тем количеством денег, что перепало Дитрихам по наследству, им бы хватило на роскошную жизнь ещё нескольких поколений как минимум… Альберт, и правда, выглядит плохо. И сестру его вновь грызет чувство вины. Оно притупилось благодаря Владу и сейчас ощущалось не так остро, но целиком испариться не могло. Пернатая уродина мучает его. Так же, как замучила Тимофея. — Герр Дитрих? — мягко зовёт она. — Я вернулась. Тщетно пытающийся вдуматься в очередной код Альберт подскакивает от неожиданности, но на его губах тут же расцветает счастливая, хотя и немного вымученная улыбка, когда он понимает, что это Рената. Рената, которая выглядела гораздо более живой, чем на сегодняшних съемках. И Череватый точно заработал плюсик в копилку, потому что… от нее так сильно чувствовалась именно его энергетика. Олегу стоит поучиться, блять. — Фройляйн Дитрих, — так же мягко вторит ей Берт. Он раскрывает свой традиционный кокон из одеяла, приглашая сестру сесть рядом, к нему в объятия. — Извини, не встану… То ли очередная паническая атака настигала, то ли давление скачет, то ли температура. Было просто… неприятно внутри. Гаденько так, мерзко. Берт сам не мог объяснить, что не так, но когда рядом оказалась сестра, грудь перестало так сдавливать. Зрение — как черно-белое, но волосы Ренаты, такие же рыжие, как у него, выделялись ярким пятном. Берту на мгновение подумалось, что раньше он реально был рыжее. А сейчас… как будто все краски высосали. — Нехорошо, — честно признается Берт. — Но мне хорошо, когда… тебе хорошо. — Мне немного получше, — кивает сестра, перебирая его волосы. Всегда так друг с другом делали, как мартышки какие-то. По крайней мере — пока получше. Рената поворачивает голову к экрану ноутбука, и у нее в глазах рябит от вида матриц… Или это не матрицы? Черт их знает, она никогда не понимала. Ее делом была судебная медицина, пока она не психанула в начале четвертого курса и не решила, что за учебой жизнь проходит мимо. Забавно — она шарахалась от математических уравнений брата, а он, в свою очередь, от мыслей о том, что сестра реально бывала в морге, видела настоящие трупы, возможно, разрезала их… Потому Рената предпочитала не делиться подробностями. Она ведь, действительно, разрезала. Могла относиться к мертвому телу, как к простой пустой оболочке. — Влад заставил меня поорать в поле, — с тихой усмешкой делится она. — Это был странный экспириенс… Но, как оказалось, вполне рабочий. Я… Думала, что меня никто не поймёт. А он понял. Берту ведь должно быть это знакомо, да? С Соней. Наверняка. В этот момент младший Дитрих рефлекторно косится на телефон. Айфон встречал его звенящим молчанием. Из-за Саши Берт не успел спросить, куда именно они летят, потом отвлекся на Ренату, которую собирался украсть Влад, а когда опомнился, все уже уехали. Не хотелось показаться навязчивым.Чрезмерно надоедливым, все контролирующим. Но вместе с этим… Дьявол, сколько будут тянуться часы в молчании? И хотя его на мгновение больно колет мысль о том, что Рената чувствовала себя непонятой, Альберт все же признает — он правда не понимал в полной мере. Но, кажется, у него есть шансы понять уже очень скоро. — Если хочешь, можешь кричать на меня, — самым серьезным тоном говорит Берт, осторожно улыбаясь. — Вот в любое время. Я все вытерплю. Главное, чтобы тебе было полегче. Ради такого он даже готов терпеть Влада. По крайней мере, после поездки с ним сестра вернулась живой, а не как после Олега — умирающей. И если Рената захочет… Да Берт Влада на руках носить будет. Неважно, что сломается скорее. — Не буду я на тебя кричать, — тихо смеется она, клюя его носом во впалую щеку, от которой осталось одно название. Буквально сплошная острая скула. — Даже не надейся. Замолкает на какое-то время, а потом вспоминает, что забыла уведомить: — Влад у нас, кстати. Торчит с Кристофом и Евой на кухне и, скорее всего, точит мой торт. Надеюсь, братец отобьет мне хотя бы кусочек. Так что я пойду перекушу, ладно? И, обняв Берта напоследок, выбирается из его кокона. Однако, прежде чем уйти, все же добавляет кое-что ещё. Видела же, с какой тоской он смотрит на свой телефон. — Она позвонит. Чувствую. Хочет улыбнуться, но… Вдруг с кухни отчетливо слышится яростное: — Пиздец, сестра привела в дом ворошиловца! Конечно, Кристоф говорил о происхождении Влада. Он же из Луганской области, а этот город во времена Великой Отечественной был известен именно как Ворошиловград. Кажется, старший брат там расспрашивал Череватого о жизни и прошлом, прознал, что у Ренаты теперь есть не только еврей, но и хохол, что, в принципе, и так должно было быть очевидно по украинскому говору… — Пойду спасать, — виновато улыбается она. А на кухне Кристоф, тем временем продолжал блистать: — Ворошиловград твой, кстати, провел двести двенадцать дней в оккупации. И… — И был полностью освобожден от немцев четырнадцатого февраля тысяча девятьсот сорок третьего года, — заканчивает за ним вернувшаяся Рената. — Не ты один здесь сын профессора истории. — Для кого-то это — День Святого Валентина, — продолжает ничуть не уязвленный старший Дитрих. — А для местных жителей, должно быть, день освобождения от фашистских оккупантов. Что скажешь, Владос? Я так понимаю, тебя, как местного, оккупировали вновь? — Кристоф, — закатывает глаза его сестра, а затем переводит взгляд на притихшую Еву. Очевидно, что намекает он на то, что Череватый носится с Ренатой, как курица-наседка. И ещё очевидно, что это — ответочка за то, что сам Влад устроил недавно в коридоре, смущая Христову. — Та я без боя сдался вообще, — отмахивается Влад со все той же дьявольской улыбкой, усиливая свой характерный акцент до чуть карикатурного абсолюта. Будь тут Олежка, он бы, наверное, уже и зачмонился. Сидел бы тут, страдал в себя, либо страшно пыжился — ух, сколько раз Влад видел это на «Реванше»!.. Но сам Череватый не такой. Были бы они в меме, Кристоф обязан был принять самую пафосную позу и сказать: «Наконец-то… достойный соперник!». Интеллектуальными способностями контрить было бессмысленно. Но у Влада было то, чем не обладал лично Кристоф — давно прирученный лев с серебристой гривой, который сейчас скалил зубы и предвкушал настоящую провокацию, в которых они были мастерами. Влад в упор смотрит на старшего Дитриха. И губы шевелятся почти беззвучно, пока он больше театральности ради шепчет: — Покажи, покажи, покажи… Но Влад не дурак и близко. В слишком личное он не полезет. У него не было цели обидеть, разозлить, задеть — просто почти играючи отбиться от подкуса на тему его заботы о Ренате. Провокационные истории как раз подходили для этого идеально, и Марбас немедленно достает из глубин его души подходящую. — Ебать, ты православный, мужик! — сыплется Влад. Аж отдышаться от смеха не может. — Вот это… отдача вере… Вот это преданность… А в огромных глазищах Евы, несмотря на то, что ей все еще пиздец неловко, блестит очевидная заинтересованность. Сама в жизни не спросит, поэтому Череватый охотно делится: — Он трахал какую-то бабоньку прям на алтаре. Прям в церкви. И прям так… смачно. Ебанный пиздец, мне как эту немецкую порнуху теперь развидеть?! Если бы святая Евангелина умела проклинать, она бы прокляла. Красная до самых кончиков ушей Христова подрывается, то ли бестолково суетясь с посудой, то ли собираясь дорезать торт. И пока она не знает, куда себя деть, Влад добивает окончательно: — Но не, герр Дитрих. Святоша наша лучше. Ход Кристофа. И пока тот погружается в думы, стоящая в дверях Рената прыскает со смеху. Вообще-то она была уверена не только в собственной смерти, но ещё и в том, что испытает лютое отвращение, если услышит хотя бы намек на настоящий интерес к себе от другого мужчины. А Влад сейчас не просто заигрывает, как делает с ней обычно, а говорит, блять, напрямую с ее старшим братом. И вопреки всему… Ей внезапно не хочется отталкивать. Была бы в меньшем раздрае — отдалась бы ему прямо на этом кухонном столе, прямо на ебаном торте, блять. И Кристоф, мельком посмотрев на нее, этот огонек в глазах замечает. Рената, улыбаясь, пожимает плечами, мол, а что такого, все уже было, и тут же подходит к суетящейся Еве, чтобы взять ее за руки и, как маленькую, усадить обратно на стул. А сама рядом с Владом садится и в излюбленном жесте хлопает его ладонью по бедру, заявляя уже брату: — Знаешь, герр Дитрих, чему нашу родину должна была научить война… Необходимо вовремя уметь капитулировать. Кристоф в ахуе. Нет, ему похуй, что Влад увидел в его прошлом и озвучил — секса он никогда не стыдился. И вообще никогда не испытывал этого чувства ни перед одной девушкой. Его сбило с толку другое. Не только то, как его сестра едва ли не ластится к Череватому, явно желая быть как можно ближе. И это тоже, но нет. Просто он внезапно поймал себя на мысли, что… Тогда в церкви было хорошо. То было ещё в Германии, когда он учился в магистратуре Гамбургского университета. Небольшая католическая церквушка, закрытая на всю ночь. Это было грязно, греховно и поразительно чувственно за счет этого. Но было одно отличие у католиков от православных — на них не пялятся из каждого угла ни лики святых, ни изображения ангелов, ни сам Иисус. А вот повторить… В православной? Кристоф переводит тяжелый, нечитаемый взгляд на Еву. Скользит им по ее рассеченным губам, что заживали гораздо медленнее щеки. И перед глазами так ярко встает картина того, как он заставляет рану раскрыться из-за терзающих поцелуев, как слизывает языком тонкие кровавые струйки, и как она молит его о продолжении даже более самозабвенно, чем с самим Господом. Ему похуй, если Рената и Влад считали его желания, энергетику или даже мысли — хер знает, как оно там у них работает. И, вновь повернувшись к ним, он хищно улыбается, выдавая неожиданное: — Немцы видели союзников во многих украинцах, кстати. Ты знал? — Не, не знал, — честно признается Влад. Ну не входила история в сферу его интересов никогда. Но сейчас Череватый реально готов был заинтересоваться. Это как со стихийным похудением — такая же внезапная хотелка. — Но ты думаешь, я просто так тут сижу, что ли? Он хотел сказать, что догадался об этом еще тогда, когда его не отправили в печь, едва он переступил порог хаты-дворца, но воздержался. Потому что эта угроза впервые прозвучала в адрес Олега, накосячившего с Ренатой. Олежа — не молодец. Владик — молодец по всем фронтам. Ну и Толик, естественно. Но это не было что-то тщеславное. Он не тешил свою гордость или самолюбие, которым его вечно попрекали. Ему просто, блять, нравится этот огонек в глазах Ренаты. Прям вот бесяки сальсу пляшут. И ему нравится, как она вечно лапает его за бедро. Ему, положа руку на сердце и клянясь Господом Боженькой, в ней все нравилось. «Особенно сиськи». Мельком стрельнув глазами по Ренате, Влад опускает глаза ниже. Задерживается ненадолго. И хотя под явно мужской толстовкой фигура угадывалась лишь смутно, Влад считал предельно искренне — на нее мешок из-под картошки надень, будет королевой. И тут же трижды перекрещивается, восклицая: — Господи, спаси мою душу грешную! Каюсь, грешен я… Но грешил, блять, с удовольствием, это факт. Рената ему нравилась. Даже слишком. И здесь, в этой невъебической роскоши и пафосе, с немецким тортом, после которого можно прозреть и голосить вместо Тилля, Череватый впервые почувствовал себя реально хорошо. У него была своя квартира, у него был крутой загородный дом, толпа фанатов и даже друзья, но он еще ни разу не чувствовал себя так круто, как здесь и сейчас. А Ева, к чести ее сказать, даже не вздрагивает уже. Но Влад, чтобы не скучала, говорит как бы Кристофу, а все равно пялится на нее: — А ты знал, что ей в их сезоне писали, что ей пойдет нацистская форма, потому что ей только нацисток играть, и вообще, у нее глаза злые? Накаркали, да? А вот это из близких знала только Агни, но Влад и не скрывал, что полез к Христовой в голову. Именно сестра и показала Еве эти легендарные комментарии, которые тогда привели ее в ужас… А сейчас сидит на одной кухне с детьми человека, который все еще боготворит Гитлера, живет в их квартире, ковыряет немецкий торт и умирает каждый раз, когда Кристоф на нее просто смотрит. Вот ирония судьбы, да? — Было такое, кстати, — подтверждает Рената. — Я от скуки тыкала иногда канал Дарси этой. Там вообще чего только не было, но конкретно это посмешило даже меня. А сама как бы невзначай ведет рукой выше, цепляясь за локоть Влада, чтобы в итоге обвить его предплечье змеей. Правда же… Впервые за долгое время опору чувствовала. Старший Дитрих отводит от них взгляд, вновь переключаясь на Еву, и у самого в глазах то ещё фаер-шоу. Родился без унаследованных сил, но бесятины все равно хоть отбавляй, когда он деланно задумчиво тянет: — А у нас ведь есть. Форма. И не бутафорская — от прадеда Фридриха и прабабки Вильды осталась. Мы с Ренаткой надевали как-то. Красиво пиздец. — Oh mein Gott, — вздыхает его сестра. — Только не говори, что вы уже о ролевых играх договариваетесь. И сама лукаво улыбается Христовой, при этом корча самую невинную мордашку, мол, она здесь не при делах, Влад первый начал, а она просто не удержалась и подхватила. Кристоф собирается было возразить, но всех отвлекает звонок в дверь. Мелодичный звук разливается по квартире, достигая кухни лишь эхом. Очевидно, никто вставать и открывать и не собирается, и эту непосильную ношу приходится взять на себя Ренате. Она вновь закатывает глаза, почти рыча от негодования, потому что приходится остаться без Череватовского тепла, но в прихожую плетется под смех старшего брата: — Давай-давай. Тебе полезно походить. Рената успевает показать ему средний палец и скрыться. А звонят настойчиво. Она смотрит в глазок, ожидая увидеть вернувшихся с собаками детей, но… Вместо этого видит незнакомого мужчину в кепке с чем-то объемным и пышным в руках. И очень-очень красным. Дитрих недоуменно отпирает замки, выглядывая в подъезд, и буквально застывает, пялясь на огромный букет из ликорисов. Паучьи лилии. Никогда не видела, чтобы из них составляли подобную красоту. — Рената Дитрих? — уточняет мужчина. — Доставка. И протягивает букет, обернутый в черную бумагу и желтые ленточки. Вместе красный, черный и желтый — как немецкий флаг. — От кого? — уточняет она, принимая подарок, хотя… Возможно, стоило бы догадаться. — Анонимно, — усмехается курьер. — Но вам просили передать, что эти цветы символизируют одновременно горе и утрату, и возрождение и новую жизнь. Мужчина в дурацкой кепке, выполнив свою работу, удаляется, а Рената так и стоит в цветами в руках, недоуменно уткнувшись в них носом. И только потом понимает, что Влад, Кристоф и Ева все же покинули кухню следом. Оборачивается к ним, глупо хлопая ресницами. — Одними цветочками от экспериментов, завещанных герром Йозефом Менгеле, не отделаешься, — хмыкает старший Дитрих, тоже догадавшись. Рената же просто отмахивается от брата. Приятно же. *** Поездка в Осетию проходит… Весело. Максим невозмутим и спокоен, как большой ленивый кот, а Саша не лезет ни к кому вплоть до того момента, пока экстрасенсы не садятся в машину по прилету. И тогда начинается шепсоцирк. Он с самым сияющим видом презентует Левину брелок, а Соне… Сережки с собственным изображением, сопровождая провокационным: «думаю, твой Берти не одобрит». Запомнил же, как Дитрих посмотрел на него еще в Стахеева. Но поделом немцу, из-за сестры которого его собственный брат уже который день сам не свой. И пусть Олег Саше ничего не рассказывал, в тот самый день он почувствовал от младшего аромат Ренатиных духов и душок погоста. А дальше вообще несется пизда по кочкам. Машина ломается прямо в горах, и экстрасенсам приходится выйти на свежий воздух. Максим все еще свеж и светел, просветленно вдыхает морозные ароматы, от которых приятно кружит голову, Егорова делится ощущением совершенно сумасшедших вибраций, силой которых спешит воспользоваться… А Саша истерит. Бегает, орет, паникует. Прерывает Сонин ритуал, чем ее страшно злит. И только она собирается высказать ему все, что думает, как вспоминает кое-что важное. — Возрадуйся, — ворчит она. — Тебя спас твой заклятый враг. Соня отходит в сторонку, чтобы вытащить телефон, набрать номер Дитриха и мрачно выдохнуть: — Привет. Извини, что не позвонила, как прилетели. Тут пиздец. «Давай его сожжем!», — немедленно предлагает Декарабия, потому что даже ему очевидно, о ком именно говорит Соня. Наверное, Берт слишком остро на все реагировал. Необычные, новые чувства кружили голову, выкручивая эмоциональность на максимум. Декарабия буквально подливал масла в огонь, сводя Берта с ума. Он тут ведь и правда… изнемогал. Успел реально пожалеть, что не сорвался следом. И скучал так, что буквально не находил себе места. Работа не помогала. Строчки кодов расплывались перед глазами, цифры мельтешили и путались, он позабывал все команды, по итогу решив оставить заказ до лучших времен. И тут… звонок. Как благословение от небес, которые Берту из-за Декарабии недоступны вовсе. И сразу — дышать становится легче, мир вокруг как будто снова обретает краски, жизнь становится лучше. Помешался? Наверное. Или просто… Берту даже в мыслях это слово произнести слишком волнительно. Влюбился, да? — Es wird lange und schmerzhaft brennen. Губы шевелятся как будто сами по себе, выдавая слова вполне серьезной угрозы. Декарабия часто так делал, беря контроль на себя, но обычно Берт упирался. А сейчас… Он обещал сжечь Шепса — и не испытывал от этого никаких мук совести. Потому что Александр задел Соню. И Берт воспринимал это даже хуже, чем личное оскорбление… Осознание доходит запоздало. Берт сам вздрагивает от того, что говорит, что думает и что… всерьез хотел бы сделать. Сейчас его душа открыта из-за любви, и Декарабия пользуется этим, проникая все глубже и глубже. В моменте Берту становится жутко. — Прости, — выдыхает он, хотя и понимает, что Соня ни слова на немецком не поняла. Но посыл считать могла. — Я просто… скучаю. И переживаю. Настроение у Сони падает ещё ниже. Она помнит, как демон говорил через Берта на испытании, как он сжег «подарок» от старшего Шепса на первом готзале и как посылал Олега дома у Дитрихов. У него менялся даже тембр голоса. И сейчас, пусть слова и были сказаны на родном для него немецком, говорил их будто… Не Берт. — Все в порядке, — тянет она после недолгого молчания. — Ничего катастрофичного не случилось. Просто кое-кто истеричка и королева драмы. И, задумавшись на мгновение, поспешно добавляет: — Я не про тебя. Про Шепса. Наверное, надо Берта как-то отвлечь? Говорить об обыденных вещах… — Заруинил мне весь ритуал, — продолжает Егорова как можно более непринуждённо. — У нас машина в горах сломалась, а отошла подпитаться от этих мест для испытания, а этот бегает на своих тоненьких ножках, орет все: «Соня, Соня!». Не знаю, что он от меня хотел, но разозлил страшно. Паникер старый. — Благородным побыть хотел, — выдыхает Берт. Телефон кладет рядом, включая громкую связь, а виски зажимает пальцами. Ощущение, как будто в мозгу что-то взорвалось. Как какая-то опухоль с гнилью, которая теперь расползалась по всему телу. — Спорим, скажет еще, что ты плохая и помощь его великую не оценила? Его прошибает холодный пот. Вместе с тем сразу же становится до дурноты жалко. Берт оттягивает воротник и без того свободной футболки, а легче-то не становится. Хочется открыть окно, но вместе с тем он, скрючившись в излюбленной позе креветки на кровати с ноутом, не мог выпрямить ноги. — Scheiße, пусть только попробует, — как в бреду шепчет Берт. — Пусть хоть кто-то попробует рот открыть… Ему нехорошо. Кажется, что по венам пустили раскаленную лаву. Берт сипит сквозь крепко сжатые зубы, но виду не подает. Насколько это возможно. — Но пусть выкусит, — продолжает Дитрих рассеянно. — Я специально постарался… С черепушкой… Тебе ничего не должно грозить. — Берт… — хмурится Соня. — Ты в порядке? Теперь она начинает не на шутку волноваться. Ей не нравились мысли, которые он высказывал. Она вообще осуждала любое насилие, жестокость, осуждала дурные намерения и пожелания. Но сейчас Егоровой казалось, будто она Дитриха не узнает. Да, они знакомы всего ничего, но… Он был другим с ней до этого. Совершенно. Ласковым, нежным, робким, даже пугливым… А сейчас даже сквозь разделяющие их километры ощущалось демоническое влияние. — Берт, не надо, — просит Соня, совсем растерявшись. — Не меняйся, хорошо? Я вернусь послезавтра, и… Мы скоро увидимся, ладно? А беспокойство растет в геометрической прогрессии. И на испытании нормально сфокусироваться уже вряд ли получится. О чем она говорит? Берт сонно жмурится. На веки как будто насыпали тонну песка — он прикрывает глаза, а открыть их не может. И… самое ироничное, что сам он, стараниями Декарабии, не ощущает его вмешательства. Жар сменяется болезненным холодом, и Берт непослушными руками откладывает ноутбук, чтобы залезть под одеяло. Его знобило, и пришлось максимально сжаться, чтобы сохранить оставшиеся крупицы тепла. Но настоящее тепло — там, где-то в горах. Там, наверное, холодно тоже. Альберт снова прикрывает глаза, ловя себя на мысли о том, что… Он бы все тепло отдал Соне сейчас, даже если бы сам превратился в ледяную глыбу. Соня… Слабая улыбка расцветает на губах. Она ему позвонила, да? Сама. И сказала, что скоро они увидятся. Можно пока опустить то, что для Берта время в разлуке уже казалось вечностью, а вернется она только послезавтра, но… Они скоро увидятся. Сердце бьется. — Да, — рассеянно откликается Дитрих, сам не понимая, на какой из вопросов отвечает. И, тем более, не замечает, как у него меняется голос. — Прости. Я, кажется, простыл опять. Постоянно зимой… Внезапно накатившая лихорадка из-за простуды кажется вполне логичной. Берт устраивается поудобнее, а сам думает только о том, как рядом с ним тогда лежала Соня. Он не уснул сразу. Просто… любовался лежал, боясь шевельнуться и потревожить. — Но я тебя встречу! — горячно обещает Берт. — И вещи донесу. А потом… хоть на край света. Если захочешь. И как раз в этот момент ее зовёт Левин: — Эй, Сонь! Шуруй в машину, Александр, вон, наконец вытолкнул ее силой мысли. Шепс ворчит что-то невнятное. — Так, — выдыхает Соня в трубку, напрягаясь все сильнее. — Отдыхай давай. Я ещё позвоню, хорошо? И первая отключается. Не нравится ей все это. Неужели она переоценила собственные возможности? Неужели демон… только набирает силу? Егорова так хотела напитаться местной энергией, разъебать испытание, чтобы доказать, что хорошо работать без помощи бесов — реально. Но… Придет Соня к абсолютно неверной версии. Она будет уверена, что молодого ветеринара, причину вызова экстрасенсов, убили. На волне собственных переживаний словит его же предсмертные галлюцинации и фантазии, по итогу принимая сторону Шепса, что повелся на ту же удочку. Прав в тройке окажется лишь Максим Левин. *** В этот раз Дитрихи снова прибывают на съемки одними из последних. И причина этому была совершенно прозаическая. — Если что, держи меня, — честно просит Берт сестру перед тем, как их запускают в Готический зал. Он чувствовал себя так… странно. Все время в ожидании возвращения Сони проходило в настоящих эмоциональных качелях. Берт то ненавидел весь мир и хлопал дверями, прячась от семьи в комнате и отказываясь даже от Ренаты, то опять всех любил и был ласковым и нежным. Конечно, именно близняшка раскусила его первой, но стоило Ренате оказаться рядом, как состояние Альберта чудесным образом улучшалось. Его то морозило, то бросало в жар. Вернулись беспокойные сны, и Берт метался по кровати, измученный тревожными снами. Работа встала на стоп. Он не знал, куда себя деть, а однажды ночью выполз в ванную ночью, посмотрел в зеркало… и понял, что себя не узнает. Это шиза, да? У него едет крыша? Его смертный час скоро нагрянет, да? Тем не менее, Берт съездил встретить Соню. В полубреду сел за руль, приехал, довез ее до дома… и спешно уехал, придумав совершенно глупую причину про то, что ему надо забрать Евиных мелких — Кристоф озаботился основательно и реально устроил пацанов в другую школу, чтобы они даже не появлялись в зоне досягаемости их больной матери. Соня звонила. Писала. Грозилась, что приедет сама, но, к сожалению или к счастью, настал день съемок. И сейчас, стоя в ряду экстрасенсов, Берт смотрел только на нее. Вроде не так давно не виделись, а он побледнел еще сильнее, даже похудел, потому что ел через раз. Вид — болезненный, взгляд — потерянный… Он себя, блять, не контролировал. Потому и бросил Ренату о помощи. А все равно только Соню и видел. И только тогда, предательски щурясь, разглядел деталь. В ее ушах были блядские серьги. Те самые, которые впихнул ей в машине Шепс. И Берт чувствует, как кровь снова закипает в венах, как тогда, когда они только отсматривали материалы с Ренатой и Евой. И… он слишком демонстративно фыркает, когда отворачивается и сосредотачивает внимание только на ведущем. А Марат снова начинает свое шоу. Естественно, первым делом он заостряет внимание на том, что Александр был уверен — Соне грозит страшная опасность. И все идет относительно спокойно, пока Ольга не вбрасывает то, что по непонятным причинам прошло мимо Берта во время просмотра. — То, что ты ей говорил, что Соня сократила свою жизнь на два-три года… Ольга не успевает договорить. Ледяной взгляд Берта, уже начинающий набирать желтизну, перемещается к Александру, и младший Дитрих цедит: — Что ты, блять, сказал? Вот оно. То, о чем брат ее и предупреждал. Рената и сама чувствовала себя весьма рассеянно, спала она все еще плохо, периодически ощущая ноющее жжение в груди, и в такие моменты сразу писала Владу. Вот и сейчас она не сразу поймала нужный момент — слишком засматривалась на Череватого в черном, слишком часто косилась на Олега, думая о том, что за цветы стоит поблагодарить лично… Тем не менее, несмотря на собственную слабость, она хватает Берта за руку. Практически все в готическом зале неосознанно делают шаг в сторону от близнецов, пока Рената пытается перенаправить потоки губительной, напрочь выжженной энергии с душком горелой плоти. — Спокойно, — просит Соня. — Я даже не слышала, что он сказал. Бред все это. Сережки-то даже эти она надела просто… В шутку. Егорова прекрасно знала, что справилась с испытанием хуже всех, так что будет повод подъебать Сашку, что подарок его — полная хуйня, и никаких десяток ей не видать. Она никак не ожидала такой… острой реакции. И в моменте уже хочется наплевать на камеры, подойти к Берту, успокоить самой, обхватив лицо ладонями, но… — Это было абсолютно энергетически чистое место, — добавляет Максим. — Да это же не было угрозой! — возражает, наконец, сам старший Шепс, припоминая неприятный инцидент, когда нечто, сидящее внутри безобидного рыжего мальчика, заставило чертовы трусы в его руках самовоспламениться. — Я говорил то, что я чувствовал! Соня пропала! — Боже, Саш, я проводила ритуал, — раздраженно парирует сама Егорова. — Ты сама не понимала, что делаешь! — Да все я понимала… Она, кажется, и сама сейчас вскипит. Соня ненавидела, когда ее принижали — она по праву заслужила свое место среди сильнейших. И даже свою… возможно, не самую удачную версию будет отстаивать. Тем более — свои ритуалы. — Альберт, — подаёт голос Башаров, отошедший, чисто на всякий случай, сразу на три шага назад. — Вы не можете себя контролировать? — Я прекрасно… себя контролирую… — цедит Берт сквозь сжатые зубы. Взгляд набирающих желтизну глаз перемещается в упор вперивается в ведущего, заставляя его вздрогнуть и пожалеть, что в этом сезоне он отказался от своей легендарной защитной броши. А Берту страшно. Головой он понимал — происходит что-то не то. Рыжее пламя лижет его кости и грозит спалить весь Готический зал. Его организм словно отторгает магию Ренаты, и Берт чувствует, как стремительно теряет контроль не то что над ситуацией… Над собой. Обычно он чувствовал нападение. Иногда даже мог его предугадать. Но сейчас Берт не чувствовал Декарабии. Ощущал лишь то, что с каждой секундой ему все хуже… И пугающе ясную мысль — сегодня он кого-нибудь убьет. Возникает небольшая заминка. И ее хватает для того, чтобы Влад, ненавязчиво отпихнув Викторию, встал по левую руку от Берта, пока Рената была справа. Он ее не останавливает. Не говорит, что справится сам, что она слишком слаба сейчас — все-таки несколько лет Рената удерживала Декарабию в одиночку. Просто хочет помочь. Серебристый лев скалит зубы, но огромный ворон с горящими глазами отвечает ему насмешливым карканьем. Влад, крепче сжимая плечо младшего Дитриха, бросает взгляд на его старшую сестру, говоря даже без слов — он будет рядом. Ведь ситуация, на самом деле, дерьмовенькая. Наконец Башаров переходит к оценкам зрителей. Саша собирает все десятки. Следом за ним демонстрируют оценки Сони — две девятки и восьмерка. Берту достаточно лишь мимолетно поджатых губ и нахмуренных бровей, чтобы снова напрячься. — Töten. Ich werde alle Abschaum im Höllenfeuer anbraten, — клянется Берт не своим голосом. Пока он шепчет, это звучит даже хуже. — Ну-ну, рискни, хрен пернатый, — в ответ не менее угрожающе скалится Влад, обращаясь, конечно, не к Берту, а напрямую к виновнику торжества. Он все еще не знал немецкого, но посыл убить тут всех, а заодно и героев испытания, был очевиден. Повезло, что почти все пока пялятся на волшебное зеркало, где уже объявляли оценки Максима — девятка и две восьмерки, что пока делало именно Левина худшим в испытании. Пока что. — Я ж тебе перышки-то пообщипаю. Рената вдруг… Улыбается. Несмотря на всю эту крайне дерьмовую ситуацию, она находит в себе силы, чтобы улыбнуться именно Владу. Потому что такой мощной поддержки она, наверное, ещё в жизни не чувствовала. Она бы ни за что не стала сравнивать Череватого с Тимошей — они абсолютно разные в своей сути. Но там, где раньше была щемящая нежность, сменившаяся горькой скорбью, вдруг открылось место для настоящей… силы? А что касается оценок — старшая Дитрих чувствует, что сейчас станет хуже. Потому что она, смотря материалы испытания, поняла сразу — прав именно Максим Левин. Наблюдатели просто не хотели признавать факт суицида, потому что желали обелить себя. Но что Шепс, что Соня — оба ошиблись, поймав волну предсмертных видений погибшего. И Марат объявляет парад оценок от экстрасенсов. Вдвоем держать Берта становится куда проще, и в этот момент как раз начинают с оценок Александра. Рената планирует самостоятельно продемонстрировать их с братом оценку. И у них отныне был уговор — Соню оценивает самостоятельно Берт, а Влада и Олега — Рената. Олег предсказуемо ставит брату десятку, на что фройляйн Дитрих качает головой. Он и так у Кристофа на карандаше, несмотря на свой милый жест в виде цветов. Старший брат даже обмолвился на языке своих любимых политических терминов — он приемлет в его случае только «правильного еврея», а этот статус ему пока заслужить не удалось. Далее следует Ева с шестеркой, Виктория Райдос с десяткой, чем крайне удивляет Ренату — разве не всем практикам здесь очевидно, что смерть была не насильственной? Сама Дитрих переворачивает фото с пятеркой. Влад ставит восемь, и вновь Якубович подлизывает высшим баллом, хоть и говорит, что вел себя старший Шепс по отношению к Соне мерзко. Берт вновь вздрагивает, и Ренате с Владом приходится перехватить его покрепче. Молчала бы Ольга, блять. Виктория осуждает Сашу за характер, но оценивает исключительно его работу. Но старший Шепс не был бы собой, если бы не докопался: — Так а за что пять и шесть? Нет, я, конечно, не беру в расчет мнение фанатички и несостоявшихся демонологов, но… — Пять за то, что сказали хоть что-то, Александр, — усмехается Рената. — Так бы лично я поставила ниже. Версия ошибочная. Это было самоубийство. Старший Шепс, очевидно, начинал закипать. И Олег, прекрасно считывая это, вмешивается в диалог ещё до того, как успевает ответить Ева, говоря: — Саш, ты сейчас оскорбляешь их просто потому, что тебе поставили низкий балл… Он сам не считал, что брат наработал на шестерку и пятерку, но то, что Сашу несет из-за балла — это факт. Сюда же подмешивалась чисто личная неприязнь, очевидно, теперь и к Христовой. И Олег бы с удовольствием сказал что-нибудь еще, но он оказывается перебит гораздо более хлестким: — Еще раз рот в их сторону откроешь, разговаривать уже больше не сможешь. Берта несло. Старший Шепс не только распизделся в адрес Сони, но ухитрился одним предложением оскорбить и Ренату, и Еву. И если защита сестры была очевидной, то, в некотором роде, Христову Альберт теперь тоже считал своей зоной ответственности и заботы. Кристоф бы одобрил. Олег переводит на Альберта самый озадаченный взгляд. А Влад невозмутимо хлопает младшего Дитриха по плечу, бросая: — Он у нас просто немного бешеный. Башаров нервно сглатывает, поправляя внезапно сдавивший шею галстук. — Я тоже поставила шесть за то, что версия была, но она неверна, — подает голос и Ева. — Но то, как Александр мешает ритуалам коллег, пытаясь быть в центре внимания, запугивает коллег, запугивает героев испытания, чтобы они слушали только его, публично принижает других практиков… Из-за расхождений в версии ты пытался убедить всех в том, что Макс лжет, унизить его. Но Артур не мог знать о том, где сейчас его собака, ведь его душа упокоена… — Мог, — возражает Олег, качая головой. — Оттуда тоже все видно. — Я говорю не об этом, — неожиданно легко парирует Ева. — Я говорю о том, что Артур не присматривает за своей семьей и матерью. И на это у него есть причины, в том числе ставшие и причиной ухода из жизни. — Она поднимает взгляд на Левина и даже улыбается ему. — Ты не сказал об этом в эфире, поэтому не буду говорить и я. Но я тоже считаю, что это был самостоятельный уход из жизни. С кем поведешься, от того и наберешься… И вот и у святой Евы прорезывается голосок. Только не тогда, когда надо было. И Влад не может не усмехнуться, поворачиваясь к Дитрихам, чтобы не шепнуть: — Ебало своего фюрера представили? — Это плохо, — выдыхает Рената. — Очень. Потому что, как бы Кристоф не закрывался и прятал истинные чувства на протяжении всей жизни, его сестра оставалась тонко чувствующей. И с него, как с родного человека, читать бывало особенно легко. И это факт — Кристоф Дитрих в своем собственничестве способен дойти до тирании. И в этом тоже можно сказать огромное «спасибо» их отцу. Вальтер Дитрих так старательно разрушал личность и самооценку старшего сына, возлагая на него наибольшие надежды, что он просто не верил, что существует. Не верил, что что-то чувствует. Не верил периодами даже, что его мысли ему принадлежат. И главное — не верил, что его могут полюбить, потому отталкивал всех и вся. А теперь, когда он так близко подпустил Еву… — Спасибо, Евка, — искренне усмехается Левин, и под его ласковым обращением можно было бы ощутить почти отцовское отношение, но… Но все становится ещё хуже, когда в полемику вступает Башаров. Он все еще страшно боялся Альберта, но это не мешало ему безжалостно исполнять свою работу — выводить экстрасенсов. — Евангелина, и давно Максим так к вам обращается? — и голос у Марата сейчас сладкий, как мед. — Не с тех ли самых пор, как вас так настойчиво сводили фанаты в общем сезоне? — Отключите дедушке «тик-ток»… — многозначительно вздыхает Рената. Эдитов пересмотрел что ли? Их, конечно, правда было много, но… Что дальше? Назовёт Олега сигмабоем? — Марат, ну прекрати, — морщится сам Левин. Но механизм уже запущен. Ведущий деланно раздосадовано цокает языком, но, тем не менее, решает пойти дальше, объявляя оценки самого Максима. Пока все идет более-менее гладко — восемь от Олега, десять от Евы, девять от Виктории, снова десять от Дитрихов, такой же высший балл от Влада и в конце жалкая семерка от Ольги. Череватый по факту разносит старшего Шепса в привычной шутливой манере, вновь подчеркивая профессионализм и выдержку Левина на консилиуме, а Саша даже не реагирует на его: «Александр, вы что, обиделись?». А потом… Потом наступает черед оценок Сони. По девятке от Олега и Евы, восьмерка от Виктории… Внезапная десятка от Дитрихов, которую демонстрирует именно Берт без участия сестры, шестерка от Влада и девятка от Ольги. — Сережки твои нихуя не работают, — подмечает Егорова, обращаясь к Саше. — Мне твоя версия показалась бессвязной, — вступает Райдос. — А на консилиуме ты просто примкнула к Саше. Старший Шепс самодовольно ухмыляется, пока Соня возмущенно закатывает глаза — у нее всегда все эмоции были на лице написаны. Якубович выражает свою поддержку в ответ на поддержку в прошлом выпуске, но продолжает наседать: — Сонечка, скажи, Саша сбивал тебя? — Не без этого, но… — Я считаю, именно Александр не дал тебе пройти испытание лучше, — заканчивает мысль любовная ведьма. Соня прикусывает язык. Она-то знает, что дело было совсем не в Шепсе. Она слишком беспокоилась за Берта, ее слишком взволновал их разговор по телефону. А ведь после… Последние дни он будто не хотел ее видеть, а прямо сейчас и вовсе едва контролирует своего демона. Что происходит? А Оля все же решает продолжить: — Саша всегда оставляет особый след… — След? — брезгливо перебивает старший Шепс. — Я следов не оставляю. Если бы я хотел навредить Соне, она бы это испытание прошло не прошла. — Eins, zwei, drei… — начинает отсчет Рената, потому что физически чувствует, что скоро Берт, до сих пор сдерживаемый ею и Владом, рванет. — И мне вот просто интересно, — плюется Саша. — Почему мне за ту же самую версию с убийством поставили оценки ниже, чем той, кто не привел буквально никаких подробных фактов? Десятка? Серьезно? — Прикалываюсь, — огрызается Берт, выступая вперед. Влад не успевает его удержать, потому что Дитрих прет, как танк, чтобы в итоге остановиться напротив Шепса. — У меня вопрос — сейчас ты серьезно? Самым забавным было то, что хотя глаза его не были ясно-голубыми, открыто демоническое золото не проявлялось. Декарабия не демонстрировал себя полноценно, но по поведению Берта, по каркающим смешкам и театральным движениям можно было догадаться, что сейчас он все же… потерял контроль. Не над ситуацией — над собой. — Ты — жалкий червь, надевший себе на голову корону и мнящий, что ты что-то значишь, — насмешливо тянет Дитрих. — Ты смеешь сыпать здесь угрозами направо и налево, оскорблять, унижать, мнить себя лучшим… Но ты никогда не думал, что на каждую силу… найдется сила гораздо больше? — Ой бля-я-ять, — демонстративно громко протягивает Влад. — А меньше пафоса можно? Обращается он, естественно, напрямую к Декарабии снова. Влада птичьим демоном не напугаешь, но лицо Берта, когда он поворачивается к Череватому, кривится в такой восхитительной гримасе отвращения. Влад в ответ нагло улыбается, а у самого губы беззвучно шевелятся в новой читке. Марбас связываться не хочет, откровенно говоря. Но все равно помогает, на всякий случай, возвести защиту хотя бы ради тех, кто… Владу здесь близок. На случай, если Декарабии приспичит вспомнить времена инквизиции. Рената, Олежка со своим глупеньким лицом, Ева — потому что Владу в печь все еще не хочется. Егорову не прикрывает. Егорова огнеупорная должна быть. — Ты — мразь, — подытоживает Берт, снова возвращаясь к Саше. — Wage es nicht, das anzufassen, was mir gehört. И, кажется, даже сам старший Шепс не понимает, откуда вдруг начинает пахнуть горелым. А ведь именно его модные штаны в этот момент начинают тлеть. И не-Берт поднимает руку, чтобы заставить адское пламя разгореться полноценно, пожрать плоть до костей… Но ему надо не дают этого сделать. Рената и Соня действуют слаженно — первая рычит на немецком самое мощное из заклинаний прадеда Фридриха, с помощью которого тот спокойно подчинял адские войска, а вторая в это время крепко перехватывает руку младшего из близнецов, рывком заставляя ее опустить. От возгорания не осталось и следа, но то, как припекло тощий зад, Саша на мгновение почувствовать успел — аж тоненько взвизгнул. И пока Егорова, явно еле сдерживая злость и возмущение на саму ситуацию, отводит Берта в сторону, Рената с усталым раздражением обращается к коллегам: — Прошу прощения за перфоманс. Александр, без обид, но нарвались, — может, это даже не так и плохо, что пернатая тварь его немного шаганула, авось спесь собьет. Но вот перед другим человеком старшей Дитрих стало реально стыдно, поэтому она поспешила добавить: — Олег, прости пожалуйста. А конце концов, если бы не младший Шепс, Тимоше было бы хуже. И как бы все вокруг не винили его в состоянии самой Ренаты, она его поступка не забудет. И дело совсем не в цветах. Именно в том, что Олег не прошел мимо. Он реально старался помочь. Так, как умел. — Нет, ну это уже из ряда вон! — возмущается Виктория Райдос. — При всем уважении, прости, Ренат, но это твой брат не может себя контролировать, то какого черта вообще делает на готзалах? Его сестра даже не возражает. Просто, поджав губы, качает головой. Берт не виноват — она руку на отсечение даст, что, как только он придется в себя и узнают, что только что чуть не совершил пернатый гандон его руками, то придет в ужас. — К сожалению, будет только хуже, — только обреченно вздыхает она. И это факт — Декарабия со своей напрочь припизднутой натурой и невнятным адским комплексом неполноценности просто не позволит лишить себя камер. И сейчас Рената для себя решает особенно четко — от демона надо избавиться как можно скорее. Она понятия не имеет как — знала бы, сделала бы это сразу ещё два года назад. Но если так будет продолжаться… Декарабия уничтожит ее брата-близнеца. И даже если не убьет, то… Сделает так, чтобы он захотел этого сам. Потому что реакция у Егоровой весьма красноречивая. Пока ей удается себя сдержать, ничего вслух не высказывая, но, как и всегда, у нее — лицо с субтитрами. И на нем так легко читалось отвращение, которое она испытывала к любым представителям адских сил. — Мы можем на сегодня закончить? — вымученно, но жестко просит старшая из близнецов, и все еще шокированный Башаров внезапно даже не возражает. Он быстро подводит итоги, называя средний балл каждого из тройки экстрасенсов, агитирует зрителей голосовать и прощается до следующего выпуска. Едва камеры выключаются, семенит из готического зала так быстро, будто зад подпалили ему. Соня зла. Очень. Не на Альберта, нет, но на демона — ещё как. Они с Ренатой переглядываются, прекрасно понимая друг друга, и Егорова спешит увести шатающегося младшего Дитраха подальше от всеобщего осуждения коллег. Отсидятся в каком-нибудь из коридоров, пока все не разъедутся. А сама Рената вновь подходит к Олегу. К ней вновь возвращается мысль, что, если бы не она, Декарабия бы так и оставался запертым в аду. — Прости ещё раз. Наверное, нам, и правда, вообще не стоило соваться в «Битву». Пошли на поводу у этого урода. И… спасибо за цветы. Но она поймёт, если младший Шепс больше не захочет ее знать. На самом деле, Олег был брату предан и привязан к нему. Возможно, даже слишком, и факт, что гораздо сильнее, чем Саша к нему. Тот самый старший брат, который его буквально и воспитал, теперь при любом удобном случае старался Олега принизить, чтобы за счет него возвыситься самому. Олег осознавал прекрасно, но все равно любил. И все же… — Ты знаешь, — улыбка получается не самой уверенной, но все равно мягкой, — ему иногда полезно. Но Олег опускает собственное опасение о том, как в моменте у него возникла мысль, что сейчас Альберт поджарит весь особняк Стахеева вместе с теми, кто в нем находится. И сомнений в том, что у него, а точнее у демона внутри него, хватит сил это сделать, не было. Молчит Олег и об очевидном — Декарабию надо изгонять. Молчит о том, что после контакта с душой Тимофея он готов однозначно сказать — это подселение, даже в случае избавления от демона, не пройдет для Берта бесследно. Он не говорит ни слова обо всех тех тревожных вещах, связанных с Ренатой, что разом мелькают в его голове, потому что на самом деле он действительно слишком за нее переживает. Вместо этого выдавливает лишь ужасно неловкое: — Все хорошо? С тобой. Прости, я не смог тогда написать… Потому что Саше тоже пришлось влить в него слишком много энергии, чтобы восстановить брата. Но сейчас Рената выглядела гораздо лучше, чем при их последней встрече, и Олег готов был поклясться, что в этом заслуга Влада. Видимо, Череватый хотел увязаться за Бертом, чтобы помочь ему, но Соня послала его едва ли не прямым текстом, поэтому теперь Влад торчал у дверей, явно ожидая Ренату. — Тебя ждут, — невпопад ляпает Олег, кивая на чернокнижника. Она на мгновение рефлекторно оборачивается, но потом все равно возвращает внимание к Олегу. — Я… Жить вроде буду, — не менее неловко улыбается Дитрих. На то, чтобы сейчас вновь закрыть Декарабию в сознании Берта, ушло много сил, и она чувствовала себя буквально выжатой. Вернулось ощущение странного опустошения, но теперь к нему примешивалась страшная усталость. Тем не менее, отчего-то ей все равно хотелось поговорить с Олегом ещё, как-то задержаться. Глупо, наверное. И все же… Шепс уже видел ее слабость. И не один раз. Поэтому Рената позволяет себе сделать шаг вперед, порывисто, но чуть робко его обнимая. Чувствует, что сердце колотится пиздец и у него. Почему? — Спасибо, — тихо благодарит Дитрих, сама толком не понимая за что. За то, что не отталкивает, несмотря на выходку Декарабии? И сама отстраняется, чтобы первой уйти к ждущему Череватому. А на душе-то все равно гаденько… И не у нее одной. Соня стояла, сложив руки на груди, и смотрела в окно, пока Альберт сидел на подоконнике, кое-как восстанавливаясь. Возможно, Егорова переоценила себя, когда говорила, что… демонический сожитель не сможет ее отпугнуть. Нет, она не собиралась так легко отказываться от Дитриха при первой же трудности, но… Напряжение внутри ощущалось невыносимо. — Если этовсе… Я тебя пойму. Берт не узнавал собственный голос. И не потому, что сейчас им завладел Декарабия — просто… Слишком безжизненно, слишком мертво он звучал. Слишком мертвым ощущал себя и Альберт. Бессмысленным куском мяса, который еще функционирует только по воле адского засранца. Он не может любить без Декарабии. Он не может существовать без Декарабии. Он умрет, если Декарабия того пожелает. И если раньше Берт чувствовал, что он приближается, то теперь птичий демон вышел на новый уровень. Он не успел ничего сообразить. Только тут, с Соней, и накатило. И воспаленным гнойным нарывом в голове стучала мысль… Он действительно мог убить. Это сделал бы Декарабия, но роковой щелчок пальцами сделал бы именно Берт. Как-то раз, объясняя ему принципы жизни, прекрасно зная, что младший сын слишком впечатлительный для такого, отец сказал ему одну вещь, засевшую в голове до сих пор. Жизнь — это бесконечная борьба. Это выживание. И слабые особи подлежат уничтожению, потому что они не пригодны для этой борьбы. Потому в природе матери бросают слабых детенышей или пожирают их — избавляют от мучений. Может… и от Берта давно надо было… избавиться? Зачем он вообще должен существовать, если будет портить жизнь Ренате? Если… если даже Соня разочарована? — Прости, — выдыхает Берт, сам не зная, о чем именно из своих последних прегрешений говорит. — Прости меня, пожалуйста… Я думал, что смогу. Оправдать ожидания. Любить. Быть… хоть чего-то достойным. А ведь Ренату он подвел даже тем, что каким-то образом его тело выдержало Декарабию. Обрек сестру на постоянное напоминание о том, как умер Тимоха. Превратил ее жизнь в бесконечную боль. Подвел Соню. Очевидно же, что Соня заслужила кого-то лучше, чем он. Кого-то, кто сможет окружить ее любовью и заботой, стать опорой, а не постоянной проблемой. Молчание затягивается. Альберт решает, что ее ответ именно такой. — Прости, — повторяет он, поднимаясь. Ноги не держат, но Берт упрямо ковыляет на них. Хочет сбежать. — Прости. Я больше… тебя не потревожу. — Да подожди ты, — выдыхает Соня, мягко перехватывая его за предплечье. Она не разочарована. Только не в Дитрихе. Просто… тяжело. Тяжело осознавать, что в том, кто тебе так нравится, живет злобная сущность высшего порядка, отравляющая его. Способная убить. Так легко и так жестоко. Ведь как бы Егорову ни раздражали очень многие в этом готическом зале, смерти она не желала никому. Это просто проект. Это неправильно. Но Берт не виноват. Сам он — нет. От Декарабии избавиться просто необходимо, но пока Соня не поднимает этот вопрос. Только не прям сейчас. Немного попозже. — Я ничего не сказала. И я не считаю, что ты чего-то не достоин сам по себе. Наоборот. Она заставляет его к ней развернуться и придерживает за плечи. Дитрих прячет от нее взгляд, но Соня все равно настойчиво его ловит, чтобы вкрадчиво объяснить: — Это не «все», Берт. Я не отказываюсь от тебя. Просто хочу, чтобы… — мы вместе дали отпор. — Чтобы все было хорошо. Я переживаю. Ведь, на самом деле, ее смутило, когда он сказал, что даже с кулоном для нее ему помог Декарабия. От Берта она бы приняла что угодно. Но от демона… ей ничего не нужно. Только не от того, что жаждет видеть мир в огне — как Соня и сказала Дитриху при первой встрече. — Ты мне очень нравишься, — продолжает она. — Это не изменилось. Я по-прежнему считаю тебя просто удивительным человеком. Добрым, чутким и заслуживающим всего самого лучшего. Но именно… Тебя. Намек Берт все равно чувствует. И невольно Соня задевает один из самых главных его, самых параноидальных страхов. Хочется зажмуриться, закрыть уши руками, спрятаться в самом темном углу. Хочется, чтобы вся история с Декарабией оказалась просто затянувшимся сном. Но это — реальность. Реальность, в которой Декарабия набирает силу, а Берт становится опасен для своих же близких. Но… Соня его не оттолкнула. По крайней мере, сейчас. И теперь Берт заставляет себя смотреть на нее, не отводя взгляд ни на секунду… И как-то невольно движется ближе, прижавшись своим лбом к ее. Дыхание Сони щекочет его губы, и Берт как-то невольно, лихорадочно улыбается. Кажется, что он — натянутый нерв. Тронь — лопнет безвозвратно. Но Соня все еще рядом. Почему-то. И Берт запоздало осознает — она только что сказала, что он ей очень нравится?.. И тогда он тоже признается. В том, о чем не говорил даже Ренате. — Он говорил об изгнании однажды, — еле слышно шепчет Берт. — Он сказал, что сожжет всех моих близких, если кто-то попытается. И я так часто… я постоянно вижу, как сжигаю Ренату. И даже от костей остается только пепел, понимаешь?.. А теперь, кажется, во снах он будет сжигать и Соню. — Сонь, мне правда… Мне очень страшно. — Поэтому даже и не заикался перед сестрой. Он бы просто не смог жить, если бы с Ренатой что-то случилось из-за него. — Но если Декарабия говорит об изгнании… значит… Какой-то способ все-таки есть?.. Егорова выдыхает ему в губы с явным облегчением. Значит, Берт и сам не теряет надежды? Потому что именно это — самое главное в сложившейся ситуации. — Не может не быть способа, — соглашается она. А сама сейчас так… наслаждается его близостью. И именно синевой глаз без золотистых вкраплений. Соня кладет руки ему на плечи, плавно обнимает за шею. И просто слушает его дыхание, грудью чувствует, как сильно перестукивает его сердце. Она не сомневается, что, если Декарабия захочет, от них всех и праха не останется. Но они разберутся раньше. Иначе и быть не может, верно? Но сейчас ей надо дать ему уверенность в завтрашнем дне, надо укрепить веру в лучшее, подарить надежду… Да и себе тоже. Потому что, несмотря ни на что, отпускать этого чудесного мальчика ей вовсе не хотелось. И Соня прижимается ещё ближе, тихо усмехаясь: — Ты меня когда-нибудь поцелуешь? Я все жду и жду… На самом деле, Альберт Дитрих никогда в жизни ни с кем не целовался. И не сказать, что раньше он считал это хоть сколько-нибудь проблемой. Просто, ну… ну не получилось ни с кем, ну бывает. Чисто технически — было интересно. По факту — он только вздыхал, когда Рената могла часами облизываться с Тимохой, а Кристоф еще давно-давно появлялся с такими распухшими губами, как будто ему их кто-то пытался отгрызть. Но вот сейчас… Кажется, это проблема. — По-моему, тебя ждет что-то страшнее Декарабии, — тихо смеется Берт. Заметит? Конечно же, да. По мнению Берта, сложно будет не заметить, что он понятия не имеет, как это вообще делать — ну, если зайти дальше простого столкновения губами. А как будто бы… надо зайти дальше? Сердце в груди бьется слишком быстро, но в этот раз, Берт уверен, не от того, что его организм работает на износ, а от Сони. От Сони, руки которой так восхитительно ощущаются на его шее. От Сони, которая разрешает себя поцеловать. От Сони, которую он, кажется, страшно напугал… Но она все еще тут. Она не ушла. И впервые за всю жизнь Альберту кажется, что какие-то милостивые высшие силы наконец-то обратили на него внимание. Ведь что Соня, если не благословение? — Прости, — снова просит Берт, но уже по другому поводу, гораздо более приятному. И в следующую же секунду порывисто касается ее губ своими, едва при этом неловко не столкнувшись зубами — так подорвался. Соня смеется, окончательно расслабившись, и накрывает его губы ладонью, что затормозить. — Так, понятно. Погоди. Не торопись. Убирает руку и теперь целует его уже сама, нежно, ласково и тягуче направляя. Осторожно раскрывает его губы своими, чтобы все так же медленно скользнуть языком в рот и коснуться его языка. И стоит признать, что у самой, не девочки совсем, а опытной женщины, приятная тяжесть по телу разливается, а в низу живота скручивается тугой узел. Руками она поднимается от его шее выше, запуская пальцы в рыжие волосы, аккуратно перебирая пряди, чуть почесывая кожу на затылке… И наконец чувствует, как Берт начинает ей отвечать. Улыбается сквозь поцелуй, не разрывая его ещё несколько долгих мгновений. И только потом: — Нет, это не страшнее Декарабии. Это приятно. Разве нет? Вечная слабость отступает. И становится еще теплее, но это тепло не болезненное, а такое… приятное. От восторга Берт действительно светится, даже сам не понимая, насколько, ведь теперь он готов на весь мир кричать, насколько сильно он влюблен. Голос Декарабии не было слышно. И в этот момент Берт может позволить себе смеяться, жить и просто… бесконечно любить. — О нет, — самым серьезным тоном начинает Дитрих, крепче обнимая ее за талию, — кажется, в прошлой жизни я был маньяком по поцелуям. Потому что сейчас он снова тянется к ней, снова целует, и ученик очень быстро учится — страшно старается ведь. И в этот момент даже забывается, что следующее испытание у них, как бы это не было иронично, будет общим. С Владом еще. А закончится ли это чем-то хорошим?