Все хорошие девочки попадают в ад

На самом деле, бессонница и ночные кошмары — общая проблема всех Дитрихов. Они совершенно не были приспособлены к дневной жизни, даже чисто подсознательно отдавая предпочтение ночному времени суток. Так повелось ещё от родителей. Дитрихи — звери ночные. В их семье было нормой не спать до самого утра. Философские разговоры у камина до шести часов, в которых, разумеется, правильным было лишь мнение их отца — Вальтера. Мать, Мария, просто была рядом и была красивой. Даже несмотря на то, что сама имела высшее историческое образование. Высокая, как настоящая модель, с пламенно-рыжими волосами, она всегда была ухоженной, носила чулки и пеньюары в стиле «Мулен Руж» и никогда не показывалась без алой помады. Даже в такие ночи, когда Вальтер, словно Булгаковский Воланд, вкрадчивым голосом с сильным немецким акцентом, от которого так и не избавился, погружался в глубокие воды самых тяжелых для человечества тем, Мария с самым лисьим видом сидела на подлокотнике его кресла в корсете и воздушном халате с пуховой отделкой, словно приготовилась исполнять бурлеск-номер. Она ведь вообще-то была сиротой. Выросла в детском доме, чудом поступив в СПбГУ собственными силами, собственным умом, которым больше никогда не пользовалась с тех пор, как вышла замуж. В то время ещё был жив знаменитый Фридрих Дитрих — тот самый дед Вальтера, чернокнижник, занимающий руководящую должность в Аненербе. И он чисто по-немецки считал, что женщина должна сидеть дома и нести красоту. Это он воспитал и в собственном сыне, Рейнхарде, и во внуке — Вальтере. Мария быстро приспособилась, когда на ее голову упали несметные богатства, каких она в жизни не знала. И пусть она была русской, что старому нацисту не нравилось, он сделал исключение — Мария умела покорять своей неземной красотой и дьявольской хитростью. В ней был стержень, достойный Вальтера. В сторону конкретно этой славянки сработал тот самый принцип «правильного еврея» из политических терминов, когда она юрко подстроилась под взгляды Дитрихов, будучи готовой пойти даже против собственных соотечественников. Прадед Фридрих прожил девяносто два года — умер лишь в две тысячи третьем, когда Кристофу было девять, а близнецам — четыре. Стоит ли говорить о том, в каких условиях рос старший сын? Даже несмотря на то, что жила семья вполне расслабленно и могла позволить себе сон после завтрака пирожными в восемь утра. После бессонной ночи, посвященной восхвалению арийского народа, разумеется. Но теперь выросших детей мучила не просто врожденная наследственная бессонница. На нее наслоилась собственная боль — у каждого своя. Этой ночью Альберта смогли уложить лишь после того, как впихнули в него пару таблеток сильного снотворного, а потом тремя закинулся и Кристоф, залив все это дело стаканом шнапса. А вот Ренате не помогло. По ночам все ощущалось острее. Внутри вновь царила пустота, но слез больше не было. Началась стадия… Смирения? Возможно. И все благодаря Владу на самом-то деле. Но фройляйн Дитрих не спешила писать ему прямо сейчас. Звонить — тем более. Она страшно пугалась того, насколько становилась зависима от поддержки Череватого — словно, если его у нее отобрать, она вновь с хрустом сломается. Это… Неправильно как-то, наверное. По итогу она устанет ворочаться в постели. Поднимается, намереваясь сходить на кухню все за тем же шнапсом, но вдруг, проходя мимо ванной комнаты, замечает полоску света под дверью. Христовы ещё не съехали от них — это должно произойти как раз тогда, когда Рената и Берт будут на испытании. И все бы ничего, если бы в их квартире был не раздельный санузел — сейчас некто тусовался именно в ванной, а не в туалете, в полтретьего ночи. Она бы не осудила внезапное желание поваляться в джакузи, но… Рената чувствует энергетику Евы, и нечто внутри подсказывает насторожиться. Входит она без стука. Так делали все Дитрихи, кроме робкого Альберта. И картина, которую она застает, заставляет брови нахмуриться. Лезвие отцовской бритвы осталось дома. Еве всегда казалось болезненно символичным делать это именно вещью, некогда принадлежавшей родителю. С ним ведь… было неплохо. Он был строг, но по-своему справедлив. Очень любил Есфирь и иногда, в тайне от мамы, баловал ее. Научил мальчиков работать руками. И с ним… у Евы было ощущение, что Бог есть. С ним у Евы была вера, хотя была и боль. Но именно с его уходом произошло начало конца. Именно после его смерти в Еве родилось сомнение. Но, с другой стороны… ведь именно после его смерти Ева встретила Кристофа? Вернувшись в квартиру Дитрихов после самых неоднозначных съемок, Ева, увидев Кристофа, растерялась. Ей вдруг стало так… стыдно. Вроде бы, она не сделала ничего плохого, да? Просто поддержала Макса. Ответила ему на его доброту, которую он дарил ей весь двадцать четвертый сезон. Но при этом… Хрупкое, пока такое неустойчивое, но ощутимое доверие Кристофа было для нее важнее. И сейчас Ева не могла отделаться от мысли, что как будто… подвела его, что ли? Едва ли не предала. Она всегда была склонна к гипертрофированию, но весь вечер Христова от неловкости не могла найти себе места. Уже готова была признаться, прощения просить, пока ее телефон не зазвонил. Ева взяла его машинально и услышала… голос матушки. Она ушла ото всех. Закрылась в комнате. Долго слушала про то, что матушка обратилась в опеку. Что ее, дрянь, выкурят из ее норы, и она пожалеет о том, что притащила своего фашиста. Что если она посмеет принести в подоле, матушка ее убьет. Что она узнает, что такое настоящий Ад на земле. Ева слушала. Потом просто молча положила трубку. Потом даже улыбалась младшими. Завела Брунхильду к уже уснувшему Берту и помогла таксе залезть на кровать, потому что она переживала за хозяина. А ночью вот накатило. Кухонный нож оказался неудобнее, чем лезвие. Громоздко. Неудобно. Она хотела взять ножницы, но уже был опыт. От него раны получаются слишком большими, и такое уже не скроешь. К моменту появления Ренаты Ева успела только слегка надрезать кожу. Нож падает из рук, Христова пугается, а капли крови катятся по и без того истерзанной коже. Пока она в одной длинной футболке, старые и свежие шрамы видно особенно хорошо. Последние, которые Ева сделала в день приезда Кристофа к ним домой, заросли темной корочкой, но все равно выглядели воспаленными. — Все хорошо, — совершенно невпопад ляпает Ева. — Все… под контролем… Дитрих стоит на месте, не желая ее пугать. Только тихо ворчит: — Я вижу. У нее был опыт в успокаивании даже самых сильных нервных срывов — жизнь научила, подкинув практику в виде чувствительных ко всему Альберта и Тимофея. Поэтому Рената не возмущается, не ругает, не давит. Тихонько прикрывает за собой дверь и подходит ближе, поднимая нож с пола, чтобы отложить на раковину. Если сейчас включить в себе строгость — сделаешь лишь хуже. Нужно реагировать спокойно и с максимальным сочувствием. А потом она берет Евы за руки и усаживает на бортик джакузи. Быстро и молча оценивает ситуацию. Свежий порез не очень глубокий, но сочится кровью, а старые воспалены. Кожа вокруг отекшая и красная, у темной корочки, если приглядеться, можно заметить гнойные выделения. Не лечила совсем. — Ты знаешь, что я несостоявшийся медик? — мягко усмехается Рената, стараясь говорить о чем-то отвлеченном, чтобы Ева не чувствовала стыда. По Тимоше помнила, как тому было в таких ситуациях неловко. — Три курса отучилась в Мечникова в Питере. Правда, работать собиралась не с живыми, а с мертвыми. Патологоанатом. Хотела судмедэкспертом стать. А потом поняла, что не живу практически, потому что учиться в медицинском очень сложно. После вечного давления родителей хотелось свободы хотя бы во взрослом возрасте. А потом ещё Тимошу встретила и вообще в бунт ушла. Учебу бросила, зато, как бы это ни выглядело в глазах общества, была впервые в жизни по-настоящему счастлива. А пока рассказывает, останавливает кровь путем легкого надавливания, очищает кожу от нее чистой водой. Потом достает из шкафчика аптечку. Хорошо даже, что Ева немного напугана — замерла олененком и не мешает. Здесь у Ренаты много что имеется — в том числе гидрогель. Вопросов она пока не задаёт, сначала действует. — Никогда не пользуйся спиртовыми растворами — они вызывают гибель незрелых грануляций. А ещё зеленкой, многие красящие антисептики бывают токсичны для эпителиальных клеток. Перекись лучше тоже исключить, она допустима только на первой стадии, потом ею лечить нельзя. Марганцовка — тоже хуйня, — и параллельно вскрывает упаковку лекарства. — Это специальный гидрогель. Противобактериальный, профилактирует любое заражение, не содержит токсичных веществ и, главное, не прилипает к ране, как марлевые повязки или некоторые пластыри. Ещё результативно лизируют воспалительный экссудат, но думаю, ты не поняла, что это значит, — и позволяет себе мягкую усмешку, чтобы отвлечь. — Сейчас обезболит. Кстати, ещё эта шикарная вещь снижает вероятность появления шрамов и рубцов. Наносит в том числе и на старые воспаленные порезы. Их много, поэтому маленьких пакетиков по пять грамм приходится вскрыть несколько, но Рената бережно наносит гель на израненную кожу. — Мой жених так делал иногда, — выдыхает Дитрих чуть тише. — Когда не мог справиться с душевной болью. Самой тоже, бывало, приходило в голову после его смерти, но и тут слишком сильно влияло отцовское воспитание — Рената не моглананести себе увечья. Это стало бы последней чертой, после которой уже не остановишься. — Поэтому я не осуждаю, — заканчивает она свою мысль. — Но ты можешь поделиться со мной причиной, если хочешь. А ведь Ева никогда ни с кем не делилась переживаниями. Она улыбалась своим младшим, убеждая их, что все хорошо. Всегда старалась держаться, слезинки не проронить. Она держала нейтралитет с коллегами по проекту, естественно, могла лишь мечтать о задушевных разговорах с матушкой. Вера обязывала быть сильной. У нее не было подруг, друзей — тем более, и Ева привыкла держать все в себе, выпуская боль вместе с кровью из и без того истерзанной кожи. Или… Нет. Нет, нет, нет! У нее был человек, которому она рассказала намного больше, чем могла кому-либо, с которым была по-настоящему откровенна, даже если находилась при этом в шаге от греха. И мысли о Кристофе, о том, как он расценит это совершенно неуместное замечание от Марата и вообще ее поведение, заставили Еву снова сжаться. Почему… почему так больно внутри? Потому что страшно… его потерять? А потом в мыслях снова всплывают угрозы матушки, и Ева шумно выдыхает, пряча лицо в ладонях. Нет. Об этом она… не может сказать Ренате. Не потому, что не хотела бы. Просто… она и так слишком злоупотребила добротой Дитрихов. Так нельзя, да? — Я не хочу, чтобы они видели, что мне плохо. И все равно это срывается с губ. Переживая о братьях и сестрах, Ева всегда забывала о себе. — Я хочу быть той старшей сестрой, которая всегда защитит, поможет, позаботится. Примером, наверное, — продолжает Христова сбивчиво. — Они не должны знать, что мне… плохо. И я не знаю, как по-другому. — С ломкой улыбкой она кивает на нож, валяющийся в раковине, на котором все равно остались следы ее крови. — Ты… понимаешь это чувство, наверное… Ей нравилось наблюдать за Ренатой и Альбертом. Ева любила всех своих младших, они всегда были близки, но младшие Дитрихи были еще ближе друг к другу, ведь даже материнскую утробу делили вместе. Но еще больше Еве нравилось видеть, как и Кристоф… оттаивает. В последнее время они с близнецами взаимодействовали чаще, и Ева невольно улыбалась каждый раз, когда становилась случайной свидетельницей. Кристоф. Каждый раз сумбурные мысли возвращались к нему. И именно это заставляет Еву в следующее мгновение взмолиться: — Не говори ему, пожалуйста. — Он и сам рано или поздно увидит, — резонно подмечает Рената, ведь для нее все было очевидно. Ее брат не из тех, кто будет долго ухаживать и воздыхать, он слишком слаб перед желаниями плоти. — Но я не скажу. И только сейчас Дитрих понимает, насколько они с Христовой, на самом деле, похожи. Буквально две стороны одной медали. Обеих учили быть стойкими, для обеих проявление слабости порицалось, обеих запугивали. Еву — Богом, Ренату — отцом, так похожим на самого Дьявола. Они обе не могли проявить истинных чувств. Даже с Альбертом сестра о многих вещах молчала. И тем не менее… У нее в жизни были светлые пятна. Раньше им был Тимоша. А не так давно она раскрыла нутро ещё перед двумя людьми, не относящимися к их семье — перед Олегом и Владом. И каждый из них по-своему помог. — Послушай, — продолжает Рената, присаживаясь рядом на бортик. — Я понимаю твой страх за младших. Но теперь все изменилось. И будет меняться дальше. Но я понимаю и то, что от прошлого так просто не избавишься. Оно… Всегда будет нас преследовать. Каждая полученная травма. Но знаешь, что я поняла недавно? Нельзя противиться людям, которым на тебя не все равно. Нужно делиться болью. Страхами. Выпускать их. Ведь что было бы, откажи она в итоге Череватому в той поездке в поле? Вероятно, ее бы могло уже даже не быть в мире живых. — А мой брат, он… Кристоф может быть жестким и пугающим. Но я думаю, ты уже сама поняла, что за этим кроется. Может, он не спешит открываться сам… Но я уверена, что ему важно, чтобы открывалась ты. И не может не усмехнуться: — С его-то жаждой к контролю. Шучу. Но Ева ее усмешку воспринимает слишком серьезно. И сама не понимает, как неожиданно признается: — Я не боюсь. Я… — Они ведь никогда не разговаривали вот так. Они и подругами-то, по сути, не были. Пожалуй, сама Ева воспринимала Ренату как приятельницу, ведь они через многое прошли вместе, но она не знала, как сама Дитрих относится к ней. И все же, признается искренне: — Я понимаю, что прощу ему что угодно. Я… я не хочу… его потерять. И в этот момент по телу проходятся предательские мурашки от того, насколько она была уверена в собственных словах. Жажда контроля… Наверное, ей это нужно. Ева слишком слаба душой для того, чтобы существовать автономно. Она слишком привыкла к контролю, это факт, но со стороны Кристофа это не ощущалось чем-то болезненным или неприятным. Кажется, ей даже нравилось? Ее не смущала жесткость, то, что иногда он действительно пугал, ведь она никогда не видела монстра, который пугал многих. Она видела мальчика, которому было очень больно и который вырос в еще более переломанного мужчину. И Еве… просто хотелось быть рядом. Она не мнила себя спасительницей, которая может исцелить все раны. Только не теперь. Но она так глупо мечтала дать то, что Кристоф заслуживал уже давно. Любовь. — И мне страшно… сделать что-то неправильно. Мне ужасно стыдно за Макса и все эти… шутки в готзале, — продолжает Ева. И тут же щеку изнутри прикусывает, в моменте теряясь — боже, зачем она столько взваливает на Ренату? — Прости. Пожалуйста. И ей срочно нужно сменить тему. И Ева не придумывает ничего лучше, чем вдруг выдать вопрос, на который она и без этого знала ответ: — Те красные цветы… Они ведь не от Влада? Казалось, что не только Череватый по-особенному смотрит на Ренату. И Еве действительно было интересно узнать, что на это скажет она сама. И… ей просто слишком хотелось сбежать от разговоров о Кристофе, слишком волнующих и без того взволнованную душу. И Дитрих это понимает. Давить не собирается, потому что до этого сама избегала многих разговоров, так же точно нелепо переключая темы. Она могла бы сказать, что больше всего хотела бы для брата именно такую девушку, как Ева. Но правда в том, что Рената сама не знает, как Кристоф отреагирует на последний готзал. А ведь он не так давно пообещал, что отныне будет смотреть все выпуски. Такие перемены поражали и заставляли задуматься — а что, собственно, заставило холодного старшего брата покинуть Петербург и вдруг решить стать ближе к близнецам? Что его так надломило, что он впервые в жизни не спешил с какой-то девушкой? Не трахал, мгновенно забывая лицо и даже не спрашивая имя, а искренне помогал? — Цветы от Олега, — выдыхает Рената. — И мне приятно, но… Но с Шепсом что-то странное творилось. Он то выражал свое беспокойство, то бескорыстно помогал, обещая писать, то пропадал. Рената так-то ничего и не ждала, нет. Не должна была. Она до сих пор не уверена, что у них с Владом-то что-то намечается, ведь… Пока все, пусть и приятные, слова были сказаны им в игриво-шутливой манере. Да и может ли она что-то настоящее чувствовать… после Тимоши? Почему тогда она в таком смятении? — Я пока не знаю, как к этому всему относиться, — честно признается Рената. — Тимоша… Мой жених. Он был всей моей жизнью, и сейчас я просто… Оглушена. Я не уверена, что я готова снова строить отношения. Не уверена, что буду готова хоть когда-нибудь. Но я… Это ужасно, это кажется чем-то ужасно кощунственным, но я понимаю, что мне хочется… Снова ощущать себя любимой. Кажется, настолько откровенна в собственных чувствах с чужими людьми она ещё никогда не была. Только с Бертом, и то не всегда, и с Тимошей. Но Еве хотелось доверять, хотелось открываться. Рената прекрасно понимала, почему Кристофа к ней тянет. Она же тоже… Как лучик света в очень жестоком и темном мире. — И их отношение ко мне я тоже пока понять не могу, — продолжает Дитрих потоком. — Влад буквально на себе меня тащит, хотя не обязан, что крайне стыдно, потому что я никогда не была такой. Но я все равно не знаю, чем это продиктовано. Может, и жалостью. Он ведь очень теплый за всем этим шутовским слоем. Я боюсь… Обмануться, и тогда будет ещё больнее, чем есть сейчас. А Олег… О нем она вообще не имеет права думать, если даже в теории рассматривает Череватого. А ведь… Думается. — Это не жалость, — неожиданно уверенно возражает Ева. В сущности, она о жалости знала много. Бедную девочку, выросшую почти в нищете, по строгим религиозным законам, в жизни ничего не видевшую и лишь мечтавшую о вещах, которые многим казались элементарными, жалели многие. — Просто… — А вот тут она даже позволяет себе лукавую улыбку. — Ты не видела, как он на тебя смотрит. Уже давно. Евангелина — не эксперт в отношениях вовсе. Но все-таки… людей она чувствовала хорошо и без связи с небесами, которая в присутствии Кристофа заметно притупливалась. И сейчас она прекрасно понимает, что не стоит говорить, что Тимофей бы хотел счастья для своей невесты, даже если без него. Вместо этого Ева говорит о другом: — Мне кажется, что он… Он это понимает. Влад мудрый, хотя сам и не признает. И мне кажется, что ему правда важны твои чувства. — Иначе бы он, как минимум, не стал помогать ей с Бертом, да? — Он дождется тебя, если ты… поймешь, что готова к чему-то. А если… будет по-другому… Мне кажется, он примет и это. И не станет требовать от тебя чего-то сразу. В конце концов, все зависит только от тебя, да? Вот загнула-то. И хотя самой Еве казалось, что это звучит ужасно глупо и наивно, Рената… действительно помогла успокоиться и расставить мысли по полочкам. И порезы обработала. Еве тоже хотелось помочь. — А Олег просто смешной, — мягко улыбается она. — И он тоже смотрит по-особенному, но… Он не такой уверенный, как Влад. Совсем другой. А еще, наверное, играло роль то, что Олег, как медиум, имел близкий контакт с душой Тимофея. Вряд ли от этого можно отойти быстро. — Но если… ну вот… чисто гипотетически… — Если разговор как-то легко и непринужденно, сам собой набирал откровенный оборот, наверное, можно было спросить? — Если бы пришлось выбирать… то кто из них? — И тут же спешно добавляет: — Прости, пожалуйста, если что-то не так! — Я… — а Рената теряется, хлопает ресницами, открыв рот и тут же закрыв. В последнюю неделю она проводила больше всего времени с Владом, поэтому, казалось бы, ответ должен быть очевиден, но… Но почему-то Дитрих задумывается. Олег был с ней мягок и бережен. И это отношение… Напоминало ей Тимошу. И дело совсем не в том, что Шепс одалживал его духу собственное тело. Дело в самом медиуме. Он был обходителен и даже ласков. Ренате… Очень этого не хватало. В то время как Влад был совершенно другим, практически прямой противоположностью. Как-то ещё на самом первом готзале Дитрих уже сравнивала их в своей голове, когда рассматривала исключительно в похотливым интересах. Тогда ей пришла в голову метафора о бурной горной реке, которой, вне всяких сомнений, был Череватый, и о тихой гавани, которой являлся Шепс. Во Владе она чувствовала бесконечную силу и опору. Рядом с ним в ней вновь зажигался огонь даже тогда, когда казалось, что он потух навсегда. Но пока… Черт, это все слишком странно. Они оба не должны были вызвать в ней реальную симпатию. Этого не было в планах. — Я не знаю, — сокрушается Дитрих. — Может, тогда… Не заслуживаю никого. Не даром говорят — не можешь выбрать, не выбирай вовсе. Но, несмотря на то, что только что она только что озадачилась лишь сильнее, от того, что смогла, наконец, выговориться, стало полегче. Оказывается, настоящие девчачьи посиделки — это здорово. Хоть и засиделись они по… странной причине. Но разве кто-то может всерьез полагать, что говорящая с ангелами и демонолог из нацистской семьи — нормальные? — Ай, ладно, — в итоге машет рукой Рената. — Будь что будет. Лично я сейчас выступаю за то, чтобы выпить шнапса и посмотреть тупые «тик-токи». Если хочешь, можешь лечь со мной. А то ведь им с Агнией и Есфирь приходилось спать в одной кровати в комнате Кристофа. Да, в очень широкой кровати, но все же. — Я… — И хотя предложение становится действительно неожиданным, Ева не может не расплыться в улыбке. — Знаешь… Я с удовольствием. Даже шнапс. Ну… почему бы и нет, да? И хотя разговор все равно получается не самым однозначным, по-своему неловким, на душе становится действительно легче. Как и физически — стараниями Ренаты, порезы, ни свежие, ни старые, не болели. И Ева, как и тогда, когда впервые оказалась в квартире Дитрихов, придвигается ближе, чтобы порывисто ее обнять. — Спасибо, — на выдохе шепчет Христова. — Просто… спасибо. Как бы не считали многие, монстром не был никто из троих Дитрихов. *** В день, когда младшие должны стартануть на испытание, Кристоф встал рано — у самого, пока они будут снимать готзал, предвидится очередной политически срач на Первом канале. Несмотря на свою дурную репутацию у массового зрителя, старший Дитрих был крайне востребован — выпуски с ним всегда делали бешеные рейтинги и поднимали шумиху, после которой вся молодежь неслась в «Твиттер», чтобы срочно поддержать такого либерального и прогрессивного политолога. Даже смешно. Рената уже зависала с Евой у себя в комнате, заявив, что они должны собраться в готический зал и быть красивыми. Агния и Есфирь ещё спали, а Прохор и Филарет умчали в школу. А вот Альберта Кристоф застает на кухне с чашкой нетронутого кофе, зато полностью выпитой виноградной газировкой. Старший из братьев хмыкает и берет стакан, наливая в него шнапс. Да. Прямо с утра. — Чего такой дерганный, Берти? — интересуется он, делая большой глоток и даже не морщась. — Сейчас из штанов выпрыгнешь. И правда — вроде сидит за столом, но при этом ногой трясет так, словно землетрясение спровоцировать хочет. Ответом Кристофу становится самый задумчивый взгляд, на который Альберт только мог быть способен. Конечно, он мог пристать с разговорами об этом к Ренате. Заодно и рассказать, что они с Соней целовались. Сестра бы хихикала и подтрунивала над ним, но все равно бы… ну, рассказала чего-нибудь. Именно с женской стороны. И, скорее всего, Берту эта информация пригодится тоже, но… Сейчас, смотря на, как и всегда, невозмутимого Кристофа, младший Дитрих вдруг так ясно осознал одну вещь. Ему очень сильно нужен старший брат. Они никогда не разговаривали о чем-то подобном. Дьявол, да они с Кристофом вообще почти не разговаривали! Особенно о личном. И все еще есть вероятность, что вредный брат начнет язвить, пустится рассказывать какие-нибудь исторические байки, может, просто его пошлет, но Берт готов поклясться, что у него сейчас такой взволнованный вид, что не устоит даже Кристоф. — Я поцеловал Соню. Формально говоря, по итогу Егорова его целовала сама. Это потом Берт уже вошел во вкус, зацеловывая ее так, что смеющаяся ведьма отпихивала его и молила о пощаде. Самая первая попытка коснуться ее губ была ужасной, но это Кристофу знать не обязательно. — А сегодня мы едем на испытание вместе, — продолжает Берт. — И я не уверен, что… редакции был смысл снимать мне отдельный номер в гостинице. И мы типа… вдвоем. Понимаешь? Справедливости ради, Берт не был уверен, что и Рената будет ночевать у себя, потому что с ними едет Влад, но это уже — отдельная тема для разговора. А Кристоф вдруг смеется. Бог видит — он не хотел, но в итоге аж до слез, заставляя брата вжать голову в плечи. Приходится даже отставить стакан и сесть за стол напротив Альберта, пренебрегая отцовским правилом: «никогда не проси прощения». — Извини, — театрально смахивает слезы старший Дитрих. — Ты такой забавный в своем волнении, аж дурно. Но он не насмехается. Все равно звучит… по-доброму как-то. Кристоф, конечно, догадывался, что младший братишка вряд ли такой секс-герой, как он сам, лишившийся девственности лет в пятнадцать, но чтобы… Почти в двадцать шесть? Это даже умилительно. И по-своему грустно, потому что подобную неуверенность в себе, из-за которой Берт не мог даже подойти к девушкам, взрастил в нем их отец. И, возможно, сам Кристоф. Невольно. Поэтому в итоге он серьезнеет. — Ты спрашиваешь у меня совет, Берти? Я открыт. Расскажу все, что знаю. На секунду Берту кажется, что все происходящее — это буквально одна из худших его идей. Снова возникло то самое ощущение уверенности в собственной глупости, которое неизменно преследовало его в присутствии отца и брата, но… Берт закусывает щеку изнутри и перебарывает себя. Ему ведь правда хотелось, чтобы было… как раньше. Когда у него была не только Рената, но и Кристоф. Старшая сестра и старший брат, в которых он всегда был уверен больше, чем в самом себе. В их отношениях уже наметилось продвижение, но точно ничего не получится, если Берт будет сбегать после каждой шутки. В конце концов, Кристоф тоже старается. По-своему, но да. И Берту хочется показать, что он это… правда, очень ценит. — Ну вот смотри… — Нет, его аж в жар бросает от одной только мысли. Дерганья ногой становятся еще быстрее, пока Альберт лепечет: — Ну вот… ну позовет она к себе! Или сама ко мне придет, я не знаю… Если придет… Ощущение было такое, что да, потому что Соня уже говорила об этом однажды. В шутку, но… Берт слишком серьезно относился к таким шуткам. Тем более, она сама сказала, что и поцелуя ждала давно! — И вот типа… Ну начнем мы целоваться! — В кровати. В гостиничном номере. Ночью. — И это же не будет так, что… «Ну все, давай заниматься сексом». И я не понимаю, как самому не полезть, когда не надо, но при этом… не упустить момент. Вот, почти прямо сказал. И в последний момент Берт добавляет с искренней мольбой: — Только не смейся, правда, пожалуйста! — Не буду, — Кристоф честно старается не улыбаться, но получается плохо, и он все же выдает: — Такой взрослый стал… Слова уже какие знает… Но, на самом деле, сама формулировка ставит его в легкой ступор. Старший Дитрих никогда таким вопросом даже не задавался. Девушки просто отдавались ему и все. Он даже не думал, все как-то разворачивалось само собой. Он начинал их целовать, они млели, а потом — он властно подхватывал их под бёдра, целовал в шею… И все. Никто никогда как-то и не сопротивлялся. — Что значит «самому полезть»? — рассуждает Кристоф уже вслух. — Никто же и не говорит сразу после поцелуя совать руки ей в трусы. Попробуй прощупать реакцию. Потихоньку. Поцелуй в шею, положи руки на талию там, медленно перемести. Ты поймешь, если встретишь сопротивление. Пиздец. Ему сейчас действительно приходится усиленно думать — а что вообще происходит, если тебе отказывают? — Давай лучше о практике, — а улыбка у него сейчас выходит даже немного зловещей. — Во-первых, постарайся не нервничать. Упасть может. Зная тебя, весь раскраснеешься и решишь, что ебля — не твое. Во-вторых, факт, что в первый раз можешь кончить довольно быстро. Контролируй себя. В-третьих, девушки обожают оральные ласки. Ты вообще за женскую анатомию-то шаришь, программист? Далеко не все девушки кончают от проникновения, так что надо ласкать либо пальцами, либо языком. И клитор не потеряй. И Кристоф вновь едва сдерживает смех, глядя на то, как его брат застывает и густо краснеет. … В том, что про женскую анатомию он просто уже успел погуглить, Альберт признается Кристофу разве что под страхом смерти. Обычно, когда информации становилось больше, Берт успокаивался. Ну, это логично — неизвестность пугала из-за страха облажаться, поэтому он был из тех, кто любую встречу даже планировал до мелочей и желательно за полгода сразу. Он и свидание с Соней тогда распланировал вплоть до того, что и когда ей скажет. Список заранее подготовленных комплиментов Берт тоже унесет с собой в могилу. Но сейчас волнений стало только больше. И вместе с тем, волнения эти были такими приятными, что младший из братьев даже нашел в себе силы улыбнуться и наигранно заворчать: — Контролируй себя. Я похож на человека, у которого все хорошо с контролем?.. И ведь Кристоф еще, скорее всего, не видел, как Берт на съемках поджаривает задницу старшему Шепсу. Точно бы что-нибудь сказал. Они-то, по возвращению, просто сказали, что Декарабия вышел из-под контроля, без подробностей. А Берту вот, между прочим, стало еще более стыдно. Судя по сплетням в интернете, Александру эта часть тела еще пригодится в личной жизни. Прямо и неловко даже… — Спасибо, — выдыхает Берт в итоге. — Нет, правда, я… Спасибо. — И хотя он прекрасно знал, что брат терпеть не может сентиментальности, Берт все равно искренне добавляет: — Я так рад, что ты к нам вернулся. Технически, как бы никуда и не уходил физически. Но как брат — да. И так круто было сейчас… реально чувствовать поддержку. Все еще в стиле Кристофа, но… — Если что-то получится, узнаешь первым, — честно клянется Берт. — И если я соберусь прыгать с окна, потому что облажался — тоже. Старший из братьев тоже смеется, качая головой. На сантименты ничего не отвечает, будто бы сказанного и не заметил. Хотя, на самом-то деле, сам испытывал бесконечное тепло глубоко внутри гнилой души. Близнецы не злились на него за годы холода. Они так легко простили его, что становилось совестно. Да, у Кристофа, в отличие от отца, такие чувства и мысли были. Вальтеру же всегда была плевать на чужие чувства. Особенно — на чувства своих детей. Кажется, они и на свет-то все появились исключительно ради того, чтобы род великих Дитрихов не прервался. А ведь до недавнего времени на это все равно были все шансы. Рената не собиралась вступать в брак ни с кем, кроме своего Тимофея, а Берт шарахался от девушек. Как и сам Кристоф до сих пор не мог представить себя семьянином. Не его это. — Если ты после моих советов облажаешься, я сам прыгну с окна, — отзывается он со смешком. — Клитор, Берти. Помни про клитор, и все будет хорошо. — Иди ты, — прыскает от смеха Берт, шутливо пихнув брата в плечо. — Если что, встретимся на асфальте! Но ему приходится спешно замолкнуть, потому что он слышит, как открывается дверь комнаты сестры. По-хорошему, скоро уже надо было выезжать, чтобы все успели на свои съемки, а близнецам еще сразу выезжать на испытание. И Берт не может не засмеяться, когда девчонки уже приближаются к кухне, и громко воскликнуть: — Нет, ну ты теперь еще и Еву приучила часами наряжаться… И в итоге снова и осекается. Рената выпихивает вперед Еву. Берт, вообще-то, за все время их знакомства тоже привык, что Христова — вечная любительница закрытых платьев из тяжелых тканей. На «Битве сильнейших» ее страшно прибило на зеленый, и это тоже уже стало привычным. Но сейчас Рената вывела ее в черном легком платье в бельевом стиле. С распущенными волосами — красиво. И оказывается, что у Евы-то… прямо фигура. И талия. И не только талия. Кажется, это было что-то из ранних покупок Ренаты, но все равно — в груди платье явно открывало чуть больше, чем следовало, потому что было большим. А тоненькие лямки с бусинами едва ли не прямым текстом кричали, что… белья-то под ним, кажется, и нет. Берт как-то рефлекторно отводит взгляд, страшно смущенный, неловко откашливается и выдает весьма емкое: — Пиздец. — Она меня заставила, — честно признается Ева с неловким смешком. Но реакции все равно ждет… от другого. Кристоф смотрит на нее… Реально тяжелым взглядом. Таким, от которого у любого нормального человека по коже побежали бы мурашки. Таким, словно собрался сию секунду ее убить и сожрать. Так обычно смотрят голодные вампиры из кино на потенциальных жертв, что успели где-то случайно порезаться и стриггерить монстра. Рената, довольная своей работой, облокачивается плечом о дверной косяк и складывает руки на груди. Сама она сегодня в ярко-красном мини и с волосами, уложенными как у легендарной Джессики Рэббит — именно с этой мультяшкой ее вечно сравнивали фанаты в интернете. Тоже ведь… Впервые за два готзала постаралась. И вновь чувствовала себя собой, источая провокационную сексуальность. И если Влад… или Олег… или оба не будут так же пожирать ее глазами сегодня, как сейчас это делает Кристоф с Евой, она будет разочарована. Потому что у зависшего старшего брата на лицо в голове ни единой приличной мысли. Его ведь было не так и легко выбить из колеи. Он был настолько пресыщен женщинами, что воспринимал их тела почти одинаково. Как конвейер. А Ева очень долго оставалась для Кристофа загадкой, что только что так заманчиво приоткрылась. Но молчание затягивается. И тогда Рената откашливается: — Герр Дитрих, не хотите ничего сказать? — Я возьму твою машину. — Чего?.. — это явно не совсем то, что она ожидала услышать. Кристоф поднимается из-за стола, объясняя: — Я отвезу вас на ваши съемки сам. Потом встречу Еву. Ведь сегодня так удачно ее младшие братья и сестры заселяется в новую снятую квартиру. А эта без близнецов… Останется пустой. И эту мысль Ева неожиданно хорошо считывает между строк. И как бы неловко ей не было сначала, потому что она переживала, что не сможет впечатлить, как бы не было волнительно… Внизу живота скручивается тугой жаркий узел от одного только этого взгляда. И того, что, кажется, будет потом. — Ладно, — выдыхает она наконец. И в этот же момент так совершенно естественно отбрасывает волосы с плеч, еще больше открывая вид на выделяющиеся ключицы и глубокий вырез на платье. Играла с огнем. И все-таки… останавливаться не собиралась. В особняке Стахеева они вновь оказываются достаточно рано из-за съемок самого Кристофа. Ева пребывала в состоянии сладкого предвкушения, от которого тело бросало в жар. Неправильно? Да, наверное. Но вместе с тем… ей еще никогда не хотелось, чтобы съемки закончились так быстро. Берт тоже отчаянно ждал встречи с Соней и вместе с тем весь сжался, когда они приближались к гримерке. Переживал ведь, как после перфоманса временно притихшего Декарабии его встретят коллеги. Но им везет. Пока в гримерке не было никого, кроме Шепсов и Влада. Александр был сам по себе, а Череватый как раз навязывал что-то Олегу… Олегу, который давится водой, что пил, потому что первым видит вошедшую в гримерку Ренату. — Олежка, ну ты… — начинает было Влад, но потом поворачивается тоже. И единственное, на что его хватает, это выдохнуть такое искреннее: — Блять. Не в правилах Олега было так откровенно пялиться на девушек. Но с Ренатой эта установка не работала никогда. И сейчас он проходится взглядом по длинным ногам, открытым из-за платья, не оставляющего простора для фантазии, подчеркнутой талии, пышной груди, еще больше выделяющейся из-за стразов на ней. И… так, блять, хотелось, чтобы тонкая лямка случайно слетела с плеча, открывая больше. И когда он наконец доходит до лица, во взгляде Олега абсолютно слепое восхищение. На контрасте с Владом, уже видевшим гораздо больше. Владом, у которого не было ни одной приличной мысли в голове, кроме желания. — Привет, госпожа, — выдыхает Череватый предательски севшим голосом. — А мы тут… скучали. Ева просто не может как бы между делом не подпихнуть Ренату в бок, одними глазами лукаво передавая, что вот оно, то самое, о чем она говорила Дитрих в ванной тогда. А сама немка впервые за долгое время вновь чувствует себя на коне. Она — снова та самая сирена, суккуб настоящий, потому что буквально подпитывается мужской энергией. Низкой самооценкой она никогда не страдала, будучи сексуальной просто по своей природе и прекрасно это зная, но ловить на себе такие восхищенные взгляды все равно безумно лестно. Да, зерно сомнения все ещё прорастает глубоко внутри — Рената просто не знает, на кого из них заглядываться в первую очередь… Но она совершенно точно чувствует себя гораздо лучше. Будь что будет, да? Так она сказала Еве. — Guten Tag, — усмехается старшая Дитрих. — Смотрите, как два парацетамола. Выдыхайте. И проходит к зеркалу, чтобы подкрасить губы все тем же алым. Глаза украшают привычные кошачьи стрелки, и, кажется, природа снова очистилась… А вскоре приезжают и остальные экстрасенсы. Соня, хоть и пытается это скрыть, явно волнуется за свой первый балл от телезрителей — на днях на нее обрушился поток хейта из-за последнего готзала. У нее и так было не сильно фанатов, а теперь фанбаза старшего Шепса активно топила против Егоровой, резонно посчитав ее главной причиной срыва Альберта… И, тем не менее, она держится. Из коллег ситуацию никто никак не комментирует, но по лицам многих видно, что от младшего Дитриха они предпочитают держаться подальше, даже когда собираются шеренгой в готическом зале. Особенно неописуемо выражение лица Ольги, но в ее случае оно связано отнюдь не с Бертом — любовная ведьма то и дело косится на Ренату и Еву, и аж подколотые губы кривятся, подергиваясь от раздражения. Дитрих выглядит, будто она — сплошное пламя, красный цветок, пугающий все джунгли. А Христова впервые отказалась от закрытого наряда, явив миру всю свою естественную красоту. У Якубович проскакивает мысль подколоть ее декольте тем, что выходит как-то отнюдь не православно, но она слишком дорожит своей репутацией, потому приходится прикусить язык. Зато рот открывает Марат Башаров — осталось только слюни пустить. Он слишком заторможенно здоровается с экстрасенсами и не может отказать себе в удовольствии: — Рената, Евангелина… Хочу подметить, что вы сегодня сражаете наповал. Дитрих усмехается, беря новоиспеченную подругу под локоть. А несчастный ведущий, кое-как сглотнув, решает все же объявить баллы для последней тройки первого тура. Начинают с Максима Левина, набравшего семь целых и восемь десятых балла. Башаров подмечает, что ему хватило всего ничего до того, чтобы сместить сигмабоя Олега… — Я знала, что он это скажет, — прыскает со смеху старшая Дитрих. Как чувствовала. Младший Шепс сыплется, заявляя, что сегодня у него настроение быть «альфа», чем Ренату добивает — она смеется в голос. Ни разу не связано с ее сегодняшним образом, да? Но дальше становится не весело — доходит черед до оценки Сони. Она — вся на нервах, напряжена, как струна. Марат подначивает, интересуясь, кого она желает подвинуть, выбивая из нее нервное: «я не знаю». И в итоге… Пять целых и шесть десятых. Пока самая низкая оценка за сезон. — Соня, вам слово. А у нее ком в горле. Какой бы стойкой она ни хотела казаться, критику принимать было тяжело. Егорова едва сдерживает слезы, пока Башаров продолжает свою наигранную шарманку: «Сонь, я вижу, вы очень расстроены…». Она едва не всхлипывает, убеждая: — Все нормально. Просто думала, будет… Повыше. — Это моя вина. Целью Альберта в том числе было и переключить ведущего с его неуместной жалостью с Сони. Может, ему самому и хотелось бы сейчас ведьму обнять, успокоить, но Берт чутко чувствовал, что Соня вряд ли хотела бы акцентирования внимания на ее слабости. Да и стояли они слишком далеко, как специально. Вместо этого Берт обращает все камеры, всех экстрасенсов на себя, давая Егоровой возможность выдохнуть. — Альберт! — Своего Дитрих добивается — Башаров поворачивается к нему, хотя видно по глазам, что обращаться напрямую ему страшно. — Правильно ли я понимаю, что вы считаете себя виноватым в столь низком балле Сони? — Да, — выдыхает Берт. Давай. Пусть после этого в социальных сетях начнется война, пусть это будет выглядеть слабо, жалко. Пусть он сейчас обратит против них хоть всех зрителей «Битвы». Берт уверен, что Рената его поймет. — Я читал комментарии. Там всякое писали. Про то, что Соня… виновата в том, что произошло на прошлых съемках. Но контроль потерял я. — То есть, вы признаете, что потеряли контроль над собой и были… опасным для коллег? — продолжает давить Башаров. Альберт едва заметно вздрагивает. По факту, сейчас он собственными руками расписывался в том, что на него нужно надеть намордник и строгий ошейник и больше не выпускать в люди. Но… как будто бы сейчас был именно тот момент, когда он не должен был прятаться за спиной Ренаты. А тем более — за спиной Сони, которая его… принимает. — Признаю, — выдыхает Берт в итоге. — То, что произошло, это исключительно моя вина. Не Ренаты, не Сони, не кого-либо еще — моя. И я… — Вот сейчас Декарабию Берт не слышит, но чувствует. И он недоволен… как жаль, что Берту плевать. — Я хочу публично попросить прощения у Александра. И все же, открытых угроз в адрес Сони Берт не забыл. И не простил. Да и утренний разговор с Кристофом, как ни странно, вселил какой-то воинственной уверенности в Берта, и без того выросшего в среде, в которой мужчина решал все, а женщина просто была красивой. Очевидно, что у них с Соней так не будет никогда, но сейчас Берт может позволить себе совершенно спокойное: — Вы восхитительно неправы, Александр, но и я был не прав в том, что сразу пустил в ход огонь и… полагаю, осложнил вашу жизнь. Еще раз прошу прощения. В следующий раз мы будем решать вопросы только словами. В полной тишине особенно было слышно, как прыснул от смеха новоиспеченный альфа-самец. Еве приходится повернуться ближе к Череватому, чтобы скрыть улыбку. Даже железная леди, Виктория Райдос, прикрывает рот рукой, но глаза выдают ее с головой. — Место Сони здесь — не последнее. И она — не слабейшая, — продолжает Берт и лишь мимолетно бросает взгляд на Ольгу. — И я не буду скрывать, что я хотел бы… отдать Соне часть наших баллов. Но я знаю правила и знаю, что коллеги этого не одобрят. — Вполне возможно, — соглашается Башаров. — Соня, приняли бы? — Баллы? — уточняет Егорова, смотря на Дитриха с искренним восхищением и нежностью. — Баллы нет. Но только потому, что хочу свои заработать сама. Но… Она привыкла всегда быть в оборонительной позиции, не принимать подачки, не принимать жалость… Но сейчас понимала, что со стороны Берта нет ни того, ни другого. Он просто искренний и честный человек. И… Такой хороший. — Спасибо, — продолжает Соня, позволяя себе улыбку. — Но я, правда, отработала не лучшим образом. В следующий раз буду стараться больше. Старший Шепс же надменно хмыкает, привычно задрав подбородок. По сути, Дитрих все равно его обосрал, просто извинился за физическую несдержанность, что, вопреки его собственным мыслям, напротив, способно исправить его репутацию у фандома… — Александр, вы не принимаете извинения? — тонко чувствует его настроение Марат. — Почему же? — низким голосом с мрачным видом отзывается тот. — Принимаю. Ни черта он не принимает, но перед камерами можно выразиться и иначе. Тем более, что теперь переходят к его оценке. А набирает он семь и пять — меньше, чем у Максима Левина, что лишний раз доказывает правоту русского колдуна. На испытании верной версией было именно самоубийство. И зрители тоже это поняли после слов Евы и Ренаты в прошлом выпуске, потому что в интернете появилась куча подтверждений. Саше все равно удается подвинуть в турнирной таблице Олега, но… Как верно подмечает его брат — это только начало. А сейчас… — А я хочу объявить первую тройку второго раунда! — потирает руки Башаров. — Хранители тайных знаний Рената и Альберт Дитрихи и… Их спутники жизни? Старшая Дитрих закатывает глаза. Подметил же Марат, зараза, в прошлом выпуске, помимо переживаний ее брата за Соню, то, как ей помогал Влад. — Давайте, вы не будете обесценивать их работу своими домыслами, — подмигивает она ведущему. Но в интернете-то все равно разлетится, что… По сути, Рената ничего и не опровергла. *** До тулы съемочная группа добирается на поезде — из Москвы ехать всего чуть больше двух часов. Ради дороги, конечно, Ренате пришлось переодеваться во что-то более практичное ещё в особняке Стахеева, но что-то ей подсказывало, что настрой Череватого не сменился, даже несмотря на то, что она сногсшибательное красное мини пришлось оставить. Уже по приезду их четверых традиционно усаживают в заказное авто, где места побольше, чем в прошлых, поэтому им не приходится рассаживаться… Но близнецы все равно заметно разделяются. В центре — Влад и Соня, а Дитрихи — от них по бокам. И подобная рассадка тоже… говорит о многом. Однако, Егорова сегодня все равно остается на сентиментальном вайбе. Особенно, когда один из администраторов, словно науськанный Башаровым плести интриги, спрашивает ее о давнем конфликте с Владом. — Нет у нас никакого личного конфликта, — выдыхает Соня. — Мне просто не нравится, когда работают с бесами. Я осуждаю такой путь. Рената внутренне с ней соглашается. Подумай она заранее о последствиях, не считай себя всесильной из-за прадеда и доставшихся от него знаний, то… Тимоша бы не умер, а Берт бы не страдал. А сама Соня пока, тихо спросив у Влада разрешения, берет его за руку. Концентрируется и… выдает: — У меня ощущение, будто Влад очень устал. И… У нее и самой как-то падает голос, а затем и вовсе непроизвольно льются слезы. Администратор пытается мягко уточнить в чем дело, но Егорова объясняет сама: — Все в порядке. Просто с Влада хапанула… Он так устал. И внутри он очень ранимый и… Очень добрый, очень хороший, и в этой боли я его понимаю. А вот теперь Рената выгибает бровь. Устал? От чего он устал? Не возиться ли с ней?.. Старшая Дитрих ловит взгляд своего близнеца, явно такого же растерянного, и молча отворачивается к окну. Но Влад сидит даже слишком близко к ней, и перемену в настроении не почувствовать не мог. Секундная растерянность от того, что Егорова ковырялась в его внутренностях, сменяется чуть нервным смешком. Может быть, даже слишком собственнически Влад закидывает руку ей на плечо — тем не менее, маневр для того, чтобы скинуть, оставляет. Не мудак же какой. — Эй, госпожа, — начинает Влад, придвигаясь даже слишком близко к ней, почти шепча на ухо, — ебу совсем дала? Кто бы мог подумать, что немецкую госпожу так просто задеть. Тем более, по поводу не существующему. — Я ж не мазохист какой, — продолжает Череватый. — Это Толик все мечтает, чтобы ты его отдоминировала, блять. «Ну ты и крыса, Владик», — выносит ему однозначный вердикт Марбас. — И все равно, — даже бровью не ведет на него Влад, — я занимаюсь только тем, что мне очень нравится. Ну вот прям пиздец как сильно нравится. Все свои ж, а? — В принципе, даже если бы этот разговор происходит в самом готзале, он бы все равно сказал то же самое. Берт, переплетая пальцы с Соней и все пытаясь поймать ее взгляд, останавливается и замирает, как олень на свет фар. Потому что, он готов был поклясться, сейчас Череватый реально признавался сестре в симпатии почти прямым текстом. — А одно из моих самых благостных качеств — это терпение, слава боженьке. — Влад не был бы собой, если бы не сыронизировал. — И я могу очень долго ждать. Но если напрягаю — без проблем. Я все понимаю. Как там сказала Соня? «Ранимый и очень добрый»? А в этот напряженный момент неугомонный оператор Коля вдруг начинает материться. Камера неожиданным образом перестала вести запись, выдавая только черное изображение без звука. И Влад-то при этом делал вид, что совсем не смущен. Ну, чего даму смущать, да? А Рената… Всеми силами старается сделать вид, что ее ни разу не промурашило. Что тело не напряглось невольно, что дыхание не перехватило. Признаться, подобной реакции она и сама не ждала от себя. Не думала, что когда-нибудь… сможет. Дитрих не отвечает ничего словами — не переубеждает, ни в чем не заверяет, но зато подтверждает собственные чувства действиями. Она расслабляется у Влада в руках, устраивая голову у него на плече, и выдыхает, даже позволив себе прикрыть глаза. Находит наощупь его руку, так приятно обнимающую, и по примеру брата переплетает пальцы. Возможно, сама не до конца отдает себе отчет в том, что делает. Это первый момент подобной близости, значащей гораздо больше, чем простой секс, с самой смерти Тимофея. Но… Потакать своим желаниями сейчас так приятно. И… Тепло. В скором времени экстрасенсов заселяют в небольшой отель. Они приходят регистрацию, администраторы суетливо помогают с багажом, дело близится к ночи… И только когда все четверо уже поднимаются на нужный этаж, то так и замирают — каждый с ключ-картой в руке. Рената смотрит на мнущегося у своей двери брата, но все еще приходящую в себя чуть рассеянную Соню… и на Влада, решаясь: — Можно мне к тебе? В первый раз их связал лишь секс, не подкрепленный ничем большим. Она даже не оставалась у него на ночь — сама поспешила уехать, а он оставаться и не предлагал. Но сейчас Дитрих так отчетливо понимает, что… Хотела бы уснуть в его руках. Влад не задумывается ни на секунду. Пищит дверь, открываясь. Он, придерживая ее ногой, перехватывает вещи Ренаты вместе со своими собственными и свободной рукой указывает вглубь пока еще темного номера. — Опередила, зараза, — улыбается ей Череватый, который, вообще-то, первым хотел предложить это. — Залетай. И в этот момент… хлопает дверь. Но не у Влада. Это Соня шумно скрывается в своем номере. В коридоре остается только Берт, растерянно хлопающий глазами. И такой у него несчастный вид, что Владу даже хочется посочувствовать искренне, но младший Дитрих тоже поспешно сбегает. А губы-то прямо трясутся… — Пиздец, — емко комментирует Влад по итогу, тоже закрывая дверь за Ренатой. Номер, конечно, небольшой. Почти всю комнату занимает кровать, не двуспальная, но при этом достаточно широкая, чтобы устроиться и вдвоем. Пинком отправив вещи куда-то в сторону, Влад садится на нее и улыбается, смотря на Ренату. — Обломали парня, — вздыхает он. — Я же говорил, что ее не надо было в горах спасать. Оставили бы там. И несмотря на некоторую отстраненность диалога, черти-то в глазах все равно пляшут. И планы у него действительно не изменились, потому что Рената дьявольски красива что в красном мини, что в свободной толстовке и джинсах. Но от слов своих Влад все равно не отказывался. Захочет просто поспать — без проблем. Захочет больше — вдвойне без проблем. Как пожелает госпожа. А госпожа желает, хоть сейчас и не источает такую вопиющую опасность, как в их первый раз. Теперь… Рената чувствует себя даже почти робко, когда неспешно подходит ближе. — Я к Соне ещё приглядываюсь, — усмехается она. — Мой брат слишком впечатлительный. И с этими словами садится к Владу на колени, кладет ладони на плечи, плавно скользя выше, чтобы обнять за шею. А сердце частит пиздец. Ренате даже от этого немного… Страшно. Она уже привыкла воспринимать физическую близость и не за близость вовсе. Что-то обыденное, но грязное — способ вытравить из себя боль. Секс не вызывал в ней никаких эмоций уже два года. Чисто физическая разрядка. Но сейчас Дитрих правда…Хотела. Сама. Жаждала чувственности, жаждала тепла, жаждала единения. Именно с ним. В машине Влад сказал, что будет ее ждать столько, сколько понадобится. Это было… Обещание? Это был намек на что-то гораздо большее, верно? Он сказал, что она ему нравится. Он терпел ее непростой характер и… Был готов терпеть дальше? А сама Рената усиленно думает, молча глядя ему в глаза. Кусает пухлые губы и выглядит такой растерянной перед внезапным мощным объемом чувств, что это даже мило. И сейчас она шепчет, почти задыхаясь: — Влад, я… Но слов не находит, вновь закусив нижнюю губу. Ей страшно. Сейчас Дитрих вдруг в полной мере осознает, насколько стала зависима от Череватого за краткий срок. Подсела, блять. И ей, действительно, очень боязно его потерять. Сердце-то реально вот-вот из груди выпрыгнет, перед глазами плывет все, кроме его лица. И Рената придвигается совсем вплотную, ерзает у него на коленях, тянется за поцелуем… Тогда, у него дома, они целовались просто бешено. Не было ничего, кроме слепой страсти. А сейчас Дитрих касается его губ своими так, словно пробует их на вкус впервые. В каком-то смысле так и было. Она уже привыкла обезличивать мужчин, привыкла обесценивать поцелуи, касания, само соитие — все это воспринималось как данность. Без эмоциональной окраски. Но в этот миг чувства сбивают с ног, рушат все опоры и преграды, равняют постапокалиптический мир в грудной клетке с землей, чтобы… Дать шанс возродиться на этом пепелище чему-то новому. Рената с латинского — «рожденная заново». И сейчас это воспринимается так… буквально. Влад тоже не торопится. Он лишь углубляет поцелуй, но вместе с тем сохраняет этот медленный, сладкий, тягучий темп. Языки сплетаются, но в мыслях даже не возникает желания ее укусить или сделать что-то подобное, хотя Влад все еще считал, что тот его укус на ее шее смотрелся особенно горячо. В тот раз он торопился, почти сразу ее раздел. Сейчас — совсем нет. Неожиданно ласково скользит ладонью по ее спине, просто гладя, реально, блять, упивается всего лишь таким невинным прикосновением к ней. Особенно после того, что у них уже было. Ладонь пробирается под толстовку, но не уходит дальше поясницы. Вторая скользит по бедру, но тоже — без нажима или похоти. И не сказать ведь, что не хотел. Хотел. Ренату Дитрих вообще невозможно было не желать. Но в этот раз — по-другому. — Не гони лошадей, — в моменте просит Влад, как-то даже слишком любовно заправляя ей волосы за уши, чтобы коснуться губами мочки. И только потом спуститься ниже, со все такими же медленными поцелуями переходя к шее. — Я понимаю. Захочешь — пошлешь. Не захочешь… Череватый — верный. И любить умеет. Сильно, безрассудно вот так. Не без проблем, с загонами своими, но любить. Просто до этого уверен был — он ничего теплого по отношению к себе не заслуживает. Всегда… отталкивали. А она сейчас сама в руки пришла. И это гораздо важнее, чем какие-нибудь громкие слова. Влад ведь правда умеет ждать. — Разве похоже, чтобы я хотела тебя послать? — выдыхает Рената, выгибаясь ему навстречу так, чтобы открыть больше кожи для поцелуев. Сейчас правда… хорошо так. По коже бегут мурашки, в низу живота печет и трепещет просто от того, как его дыхание губы ощущаются на шее. Дитрих впервые за долгое время снова чувствует себя… важной. И нужной. Наслаждается неспешными ласками, а не просто берет все, что может и даже не может. В груди словно распускаются цветочные бутоны — они, пораженные скорбью, выглядят странно, причудливо, но оттого… Кажутся даже более исключительными. На Владе одна из его излюбленных толстовок из мерча «Без масок». Соня как-то попрекнула его в лицемерии, зацепившись именно за эту тему. А ведь… Череватый, действительно, в отличие от многих, никаких масок не носил. Сейчас Рената это понимает. И подцепляет ее края, чтобы потянуть вверх и теперь самой чувственно прижаться губами к его шее. Как демонолог, она всегда могла различить запах бесятины. От Декарабии пасло жженной плотью и перьями. От Марбаса же — удушливой жарой и африканской степью. Лев же. Но Рената так же тонко отличает и запах демона от самого Влада. И он… Другой. Как воск от свечей и лесной аромат древесины, мха и хвои. Так пахнет истинная, дикая, первобытная магия. И это сводит с ума. Дурманит, заставляет расходиться и становиться более пылкой — Дитрих и сама не замечает, как прикусывает кожу на шее Череватого так же, как он сделал с ней в тот раз. Только сейчас это даже больше от… Полноты чувств. Не только от страсти. — Ауч, — тихо смеется Влад в ответ. Ощущение такое, как будто разряд тока по телу пустили. След от укуса отдает приятной ноющей болью, и он не может не поинтересоваться: — Это мне за плохое поведение, да? Ну, за дело, между прочим. Он облажался. И сначала, с первым, максимально сумбурным сексом, и потом, когда не увидел мертвого жениха рядом с Ренатой, хотя в первое свое официальное появление на «Битве» еще звал себя медиумом. Это могло закончиться… херово, мягко говоря. Но и на улице несчастного Олежки, который на следующей неделе снова поедет на испытание, должен был быть праздник… А у Влада он сейчас. Приходится все-таки воспользоваться кроватью и стащить Ренату с себя, укладывая. И Влад тоже тянет вверх края ее толстовки, но делает все как на самой медленной скорости. Медленно-медленно поднимает ткань, открывая все больше бледной кожи, и каждый миллиметр покрывая влажными поцелуями. «Пиздец ты ее слюнявишь», — комментирует Марбас, явно заскучавший от слишком неспешных в этот раз прелюдий. Влад улыбается во весь рот и слегка дует на влажную кожу. И Рената так очаровательно вздрагивает, ее всю мурашит, что вопросы о цели лобызаний отпадают даже у адского губернатора. Традициям фройляйн Дитрих не изменяет, и под толстовкой снова нет белья. Влад шумно выдыхает, когда ладонью обхватывает одну грудь, сжимая. Пирсинг холодит слишком разгоряченную кожу. А вот второй он касается губами, обводит языком и… коварно прихватывает зубами сам сосок, чуть его оттягивая. И черт знает («Нет, не знает», — вклинивается Марбас), когда она горячее — вся такая лощеная, в своем красном мини, с макияжем и укладкой, или сейчас, под ним, с задранной толстовкой, растрепанными по подушке рыжими волосами и затянутыми поволокой темными глазами. — Итак, фройляйн Дитрих, — и, конечно, он специально растягивает момент, отстраняясь, но все равно продолжая водить самым кончиком большого пальца вокруг ее проколотого соска, — чего желаете? А она даже не может сразу ответить. Дыхание предательски сбилось, губы покраснели и припухли оттого, с какой силой она их кусала, стараясь не застонать во весь голос — за тонкой стенкой, очевидно, в одиночестве оставался брат. Тело казалось одновременно обмякшим и неподконтрольным, и в то же время напряженным до предела. Было жарко, но зацелованную кожу так приятно холодило, что от контраста Рената буквально изнывала. И даже не может нормально ответить, невнятно мыча: — Я… Пиздец… И она вновь обвивает руками шею Влада, притягивая его к себе ближе, и дрожащим шепотом выдыхает ему в губы: — Я просто желаю, чтобы ты делал со мной всё, что возжелаешь сам. Она разрешает. Она отдаст ему полную власть над собой, полный контроль. Потому что и забыла, каково это — хотеть по-настоящему, каково это — упиваться чувствами. Возможно… Влюбляться? А сама прикусывает его нижнюю губу, тут же проводя по ней языком. Рената чувствует, как жарко пульсирует у нее между ног, как напряжение в низу живота превышает все возможные нормы, словно разряды тока со скоростью света превращаются в нещадно бьющие в замедленной съемке молнии. Такое электричество… Невозможно писать описать словами, но возможно действиями. И она самозабвенно водит острыми длинными ногтями Череватому по спине, ничуть уже не смущаясь того, как отчаянно в нем нуждается. Даже не скрывает. Малыша Берта, на самом деле, жалко. Ну, вот даже чисто по-мужски, потому что слишком очевидно было, что бедняжка успел запланировать себе много и в итоге страшно расстроился. Но ему сейчас придется опять потерпеть. Потому что останавливаться Влад не собирался. Он наконец снимает с нее толстовку полностью. От того, что у самого Череватого даже слишком непослушные руки, Рената в ней путается, и они смеются, как два придурка, но даже это получается не как что-то оскорбительное, а такое… уютное прямо. Теплое. С губ ее Влад снова спускается ниже, но в этот раз не уделяет такого внимания груди — не только потому, что в голове созрела гениальная идея, но и потому, что Марбас навязчиво пытается выяснить, сделанная она или нет. Влад готов еще раз душу продать за то, что нет. Рената просто была создана… идеальной, блять, он вот тут не припиздит ни на каплю. Дедуля-нацист не зря дружбу с адскими друзьями водил, да? Очевидно, что Ренате передалась не только магия, но суккубья красота. Иначе как объяснить то, что Влад себя еще и пальцем не коснулся, а у него уже стоял, как каменный? Но следующим препятствием на его пути становятся блядские узкие джинсы. Череватый матерится, на чем свет стоит, пока стягивает их с Ренаты и кидает куда подальше. Сожжет, блять. В жертву дедуле-немцу принесет, на, мол, наслаждайся. За джинсами летят остатки белья, и тогда Влад возвращается к ней. И снова повторяет свой путь губами от груди по плоскому животу… У левой бедренной косточки — руна «соулу», которая привела бы в ужас любого праведника. А Влад только дьявольски улыбается, когда повторяет контур татуировки языком, а после деловито интересуется: — А знаешь, зачем на самом деле мужики отращивают усы? Не усики, а… Он даже пожалел, что не видел осознания на ее лице, когда поцеловал внутреннюю сторону бедра, приближаясь к самому главному. А Ренату аж потряхивает всю. Мышцы в бедрах мелко дрожат, их аж сводит от каждого касания губ до слишком разгоряченной кожи. Влад ещё ничего такого не сделал, но она уже не сдерживается, просто не может — стонет, почти скулит, комкая пальцами покрывало под собой. А когда он, наконец, касается клитора языком, обводя его по кругу, то вовсе выбивает весь воздух из ее легких. Она не была так открыта и так податлива ни с одним мужчиной, кроме своего жениха. Но сейчас… ей хотелось быть открытой. Хотелось буквально мчаться навстречу — во всех возможных смыслах. Она и так взбудоражена до предела, давление в низу живота усиливается с каждым движением языка, но когда Влад добавляет пальцы, так легко проскальзывающие в такое горячее и мокрое лоно, Рената теряет последние остатки самообладания — стонет громко, в голос, прогибается в талии, и ему даже приходится сжать свободной рукой ее ягодицу, чтобы не извивалась так сильно. А она подается ему навстречу, зарывается пальцами в заметно отросшие, по сравнению с прошлым образом, волосы, чуть их оттягивая… Хнычет, шипит по-немецки то ли просьбы не останавливаться, то ли даже какие-то невнятные признания… Сама не понимает, что несет — просто растворяется в моменте. От его легкой небритости, действительно, немного щекотно, и это только распаляет сильнее. Перед глазами маячат темные круги без четкого контура, во рту пересыхает, но вскрики становятся лишь громче и громче — сил сохранять самообладание больше нет. И тогда Ренату накрывает волной мощного, головокружительного оргазма, как лавиной. Бедра дрожат, мышцы активно сокращаются и сжимаются… И тот дико пошлый и влажный звук, с которым Влад достает пальцы, просто добивает. Перед глазами — неясная дымка, молочная пелена, в ушах долбит сердцебиение. И все равно, несмотря на то, насколько сильно ее развезло, насколько обмякло тело, Рената настойчиво тянет Влада на себя, чтобы тут же бешено впиться в его кривящиеся в довольной усмешке губы поцелуем и сбивчиво, жарко прошептать: — Надеюсь, ты не думаешь, что я оставлю тебя без ответки, Der Teufel ist im Fleisch? Дитрих заваливает его на лопатки в мгновение ока. Саму ноги не держат, когда она встает на колени, но она все равно торопливо избавляет Череватого и от штанов, и от белья, откровенно наслаждаясь видом того, насколько его возбудила. И теперь ее очередь приносить ему удовольствие и сводить с ума. Она обводит самым кончиком языка головку по кругу, смотря Владу прямо в глаза, бесстыдно дразнясь, гладит ладонью всю длину члена и лишь потом берет его в рот сразу целиком — до самого горла. Череватый вот тихим быть и не пытается. Не тогда, когда она просто сводит его с ума. Даже без преувеличений каких-то, без лести, потому что Рената, почти не поднимаясь, вытворяет своим ртом что-то немыслимое. Ее не нужно направлять как-то, просить, он наоборот с еще большим удовольствием отдает контроль ей в руки, позволяя себя изводить. Только тянется к ее рыжей макушке, касаясь волос. Перебирает пряди, чуть сжимая, но так, чтобы не было больно — прекрасно же знает, что она и зубы в ход пустит, если он… будет плохо себя вести. В этом и вся прелесть. В том, что она может быть и одинаково опасной, и бесконечно нежной. И ласковой, податливой, и не даваться в руки, выпуская зубы. И ее всегда хотелось узнавать глубже. Влад, на самом деле, быстро терял интерес к чему-то, если начинал скучать — потому в первом сезоне его частенько подозревали в выгорании и незаинтересованности «Битвой сильнейших». Но Рената просто не могла быть не интересной. А изводила она даже не только его. Марбас так иногда развлекался. Череватый никогда не позволял забирать контроль над телом полностью, как обычно происходило у Альберта. Но дать демону почувствовать непривычные для него ощущения — почему нет? У Марбаса тоже важно поддерживать интерес. Только сейчас он прорвался сам, потому что Череватый слишком поплыл. И в моменте рука Влада в ее волосах сжимается сильнее. И вместе с хриплыми стонами из горла вырывается предательский рык, а глаза затягивает демоническим серебром. «Ух, хороша, блять! — мечется Марбас. — Дьяволица!». И когда он слишком резко толкается в ее рот, Влад тут же тянет Ренату на себя, застонав от этого влажного звука, с которым она выпустила его член изо рта. Целует в губы все так же жадно, пылко, без тени брезгливости, но когда отстраняется, у него на мгновение предательски дрожит голос: — Ух, блять, госпожа… Ладно меня извести… Но адского губернатора за мной подтянуть… Знаешь, как ты хороша? Дьявольски, блять, хороша… Но Марбаса им точно здесь не надо. Недолгое промедление заставляет узел, скрутившийся внизу живота, расслабиться. И это даже к лучшему — Череватый не собирается завершать все так быстро. — Давай. — Он реально искренне умоляет. — Хочу тебя. — Я знаю, — ухмыляется Рената, вновь ведя языком по его губам, но уже не давая себя поцеловать полноценно, стоит ему податься ей навстречу. Разошлась. Потому что сейчас чувствует себя не униженно, как полагалось, когда одна отдавалась всем и каждому без разбора последние два года, а как-то даже… Возвышенно, блять. Не было ощущения, что происходит что-то неправильное. Напротив — Ренату закручивало в эту адскую воронку, в настоящий чувственный водоворот все хлеще. Да, ее еще будет в будущем накрывать — она это знает и чувствует, все с ней произошедшее просто не может пройти бесследно, но… Но сейчас она целует Влада в шею, обводит змей на кресте его татуировки языком так же, как он делал с ее руной, прикусывает мочку его уха… И сама чувствует, как заводится пуще прежнего. Тело после оргазма от его языка все ещё немного непослушное, но напряжение только набирает обороты. Смазка беспощадно размазывается по внутренним сторонам бедер, но Дитрих все равно не спешит — пока обрамляет след от своего укуса на шее Череватого мелкими засосами, вновь пробегается кончиками пальцев по члену, заставляя забавно подергиваться. И лишь тогда, когда глаза Влада едва вновь не отдают серебряным блеском, Рената отрывается от него, вставая на четвереньки с самым откровенно вульгарным видом. И дразняще тянет: — Я разрешаю тебе взять себя так, как хочешь. Знает же, что он мечтал втрахать ее в матрас, устроившись сзади, еще в первый раз. И сейчас она не против — пусть вспоминает ее прогибы в идеальной талии все завтрашнее испытание. И может ли быть такое, что именно этот невероятный вид станет главной причиной, почему Влад это самое испытание разнесет? Ведь кто он такой, чтобы подводить свою дьявольскую госпожу? Госпожу и тела, и души. И Владу категорически не стыдно в этом признаться. Он поднимается. Категорически не может отказать себе в удовольствии шлепнуть ее сначала по одной ягодице, а потом и по второй. Влад никогда не обращал внимание на звуки в сексе, но сейчас каждый стон, каждый пошлый шлепок, каждое влажное соприкосновение губ отдаются внутри чем-то особенным. Как будто та связь, зародившаяся внутри них в первый сумбурный секс разрасталась, набирая обороты. Так и манит. И Влад накрывает ладонями ее бедра, одним резким толчком входя внутрь. Замирает, наполняя ее собой максимально глубоко, и тут же выходит полностью. Повторяет еще раз, пока из уст Ренаты не срываются очевидные проклятия на немецком. На ягодицах остаются красные следы. Череватый наконец входит полноценно, наклоняется ниже, буквально вжимая ее своим телом в матрас. И жарко шепчет на ухо: — Все под контролем, госпожа. Не бойся. Вряд ли бы он мог ее напугать вообще, но… заботится все равно. Заботится даже тогда, когда глаза снова затягивает серебром. Однако Марбас благостен, и контроль над телом частично остается за Владом. Один глаз — карий, второй — серебряный. Дьявольская гетерохромия, связь, которой не мог достичь Берт с Декарабией. Потому что сейчас что чернокнижник, что адский губернатор одинаково сильно хотят свою немецкую госпожу. И тогда он набирает темп. Марбас — втрахивает ее в матрас, намотав длинные рыжие волосы на кулак. Влад — жарко целует в шею, свободной рукой ласкает грудь, чтобы потом коснуться клитора, усиливая такое контрастное удовольствие. Вот теперь Рената не сдерживается окончательно — если на завтрашнем испытании она будет жалко хрипеть из-за сорванных голосовых связок, просьба винить в этом Влада Череватого и его Анатолия. Ее не пугает, что они трахают ее вместе. Марбас — уже практически часть Влада, они друг от друга неотделимы, и в этом, действительно, есть огромная разница между их связью и Бертом с Декарабией. Марбас куда менее… разрушителен. За годы они с чернокнижником смогли добиться идеального симбиоза, даже явно прониклись друг к другу. А Рената это принимает. Он входит так глубоко, что у нее вновь дрожат бёдра, так чувственно ласкает пальцами клитор, что и руки слабеют, заставляя Дитрих опуститься и теперь опираться на локти. Ощущения такие яркие, такие неописуемо вожделенные, что кажется, что все ее тело — одна сплошная вспышка тотального наслаждения. Ее стоны и вскрики, шлепки тел, его бессвязный жаркий и хриплый шепот — все эти звуки Рената слышит словно сквозь толщу воды, когда ее вновь накрывает волной, вымывающий из головы все мысли. Она сжимается вокруг его члена и сама чувствует, как он изливается в нее, но забеременеть не боится — знает, что Марбас бы подобной оплошности не допустил. А у нее закатываются глаза, пока по телу плавной пульсацией разливается блаженная нега. Рената просто… падает лицом в подушку. Расслабленно что-то мычит и переворачивается на спину лишь тогда, когда Влад отстраняется спустя несколько долгих мгновений. И одно его тяжелое дыхание реально может возбудить ее вновь. Но сейчас Дитрих притягивает его обратно к себе, заставляя улечься колючим подбородком в ложбинку между грудей. Смотрит в его уже лишь темные глаза и на выдохе выдает: — Ich möchte das oft tun. Ich glaube, ich habe mich verliebt. Как хорошо, что Влад не знает немецкого. *** А пока у Ренаты все складывалось наилучшим образом, ее младший брат страдал. Наверное, это тоже прелести отцовского воспитания. Вальтер Дитрих прекрасно знал, что младший сын не считывает намеки, полутона и двойные смыслы, он проводил над ним эксперименты. Все стабильно заканчивалось тем, что Берт просто сбегал в слезах, ничего не понимая, доходя в своей тревоге почти до паранойи. Каждый раз, не понимая слов или поступков, он мог сгенерировать с миллион вариантов, и все они неизменно были плохими, потому что Альберт был приучен — ничего и никогда не бывает хорошо. Вот и сейчас. Когда за Соней закрылась дверь, Берту показалось, что все внутри него умерло. Он не понял, почему. Не понял, что успел сделать не так, а он ни на секунду не сомневался, что это именно он виноват. И он не понимал, как вообще… должен на это реагировать. Она и не сказала ничего. Просто ушла. Прямо в тот момент, когда Рената напросилась к Владу. Берт считал, что лучше бы накричала. Высказала все, что думает. Так было бы лучше. Так бы он хотя бы понимал, что может сделать и может ли что-то сделать вообще, а не метался который час в кровати, не находя себе места. Ему бы уснуть, наверное. Завтра испытание. Придется снова звать Декарабию и главное — приложить все силы, чтобы не повторилась история с готзала. Завтра испытание. Общее. С Соней. Соня, которая ушла от него, хлопнув дверью. Когда он всерьез размечтался о том, что… Стук в дверь заставляет Берта подскочить. В моменте он уверен, что это Рената. Может быть, даже с Череватым. Потрахались и решили, что его тоже надо пожалеть. Берту жалость не нужна. Он не заслужил, наверное. И можно было прикинуться, что он спит, но Дитриху так хочется вредно… просто обоих послать. Хотелось побыть одному. Точнее, не одному, но… не с ними сейчас. Он открывает дверь. Подслеповато щурится на свет в коридоре, потому что так и сидел в темноте, а еще успел разныться, и теперь глаза болели от слез. Губы в кровь искусал, весь взъерошенный, нервный, и Берт уже открывает рот, чтобы сказать, что никто ему сейчас не нужен… И в последний момент прикусывает язык, потому что на пороге стояла Соня. Егорова просто чувствовала себя истощенной. Неудачное дебютное испытание, происшествие с Декарабией на прошлых съемках, низкий балл сегодня… Добивочкой стали эмоции, что она считала с Влада в машине. Поэтому Соня, если дойдя до номера, вошла внутрь на ватных ногах и сразу рухнула на кровать. Даже уснула. И только потом, когда силы были восполнены, осознала, как все могло выглядеть в глазах Берта. Мысленно отругала себя и, переодевшись в домашние вещи, направилась к нему сию секунду. И правда — у него даже глаза припухли и покраснели. Соня поджимает губы и виновато интересуется: — Я могу войти? Впустишь? Очевидно же, что младший Дитрих — тот еще тревожник. — Прости, пожалуйста, Берт, я… Уснула. — Ладно, — на выдохе шепчет Берт, отходя в сторону, чтобы дать ей пройти. А у самого ноги деревянные, непослушные, и он едва не валится на ровном месте, когда закрывает за ней дверь и идет следом вглубь номера, где настоящий бардак. Чего только стоила напрочь перевернутая кровать — он правда не мог найти себе места вообще. А Соня правда устала. За последнее время на нее слишком много свалилось, и почти все — стараниями Берта. Он на нее не злился. Младший Дитрих был слишком хорошо знаком со злостью — на брата, который в какой-то момент их просто бросил, на отца, который жалел об их появлении на свет, на мать, которая никогда не была против уничтожения личностей детей. Нет, к Соне он этого не испытывал точно. Но внутри все равно было… так глупо неприятно. И Берт снова кусает губы, так и не решившись ляпнуть о том, что она могла отдохнуть с ним. Он же… не требовал ничего более серьезного. Ему просто нравилось проводить время с Соней, даже если бы она уснула. Так же, вроде, все парочки и делают? Или они просто… И вот и ответ, почему его накрывает. Неизвестность. Неизвестность, заставляющая думать слишком много мыслей, постоянно бояться плохого исхода, искать недостатки в себе, быть уверенным в том, что он — одна сплошная ошибка. Не только в своей семье, где Альберт скорее сошел бы за приемного, если бы не родился следом за Ренатой, но и в мире в целом. Но у него не вырывается ни звука. Нет. Он не должен еще больше на нее взваливать. Хотел быть мужчиной? Терпи, Scheiße. — Если хочешь, ложись, — совсем невпопад говорит Берт в итоге. — Я сейчас все поправлю. — Я выспалась, — мягко отзывается Соня. И сама подходит ближе, чтобы взять его лицо в свои ладони. Ловит тревожный взгляд его светлых глаз еле-еле — он все пытается спрятаться за шторкой рыжих волос. Но Егорова все равно поднимается на носочках, целуя Берта поочередно в оба уголка губ. — Прости, — продолжает она. — Я не от тебя ушла и даже не хотела побыть одна. Просто немного как в забытье была. Сама не поняла, как вошла в номер, как отключилась. И Соня ласково-ласково касается его губ своими уже полноценно, скользя руками дальше, чтобы обнять за шею и прижаться ближе. — Я прощена? Он и сам не знал, почему продолжает стоять, как истукан, вытянув руки по швам и даже не шевельнувшись. Почти так же, как обычно выслушивал отца, сравнивающего его с землей. Но это же… Соня. Соня, которая приняла его даже тогда, когда он чуть не сжег при ней человека. Соня, которая его… А что Соня его? Она говорила, что он ей нравится. И Берт прекрасно понимал, что она, взрослая женщина, повидавшая в жизни, по факту, больше, чем он, не обязана была в него влюбляться сию же секунду. Но для него всю жизнь не существовало полутонов, чего-то среднего. «Все или ничего» — так говорил отец, и мама вторила ему ядовитым лисьим смехом. А что у них с Соней? Целуются. Обнимаются. Вместе спали, ну, в одной кровати, и даже сходили на горе-свидание. Но Берт все равно… не понимал. Казалось, что как будто даже у Ренаты с Владом определенности больше. Даже у Кристофа с Евой! А у них… Он не мог воспринимать это несерьезно. Но вместе с тем боялся, что для Сони эта история не такая же всеобъемлющая, как для него. Что она уйдет, если он… не сможет справиться с Декарабией. И какой из него, блять, мужчина, если он в самом себе не уверен и сам за себя отвечать не может? — Я не злился, — запоздало отвечает Альберт. — Просто… опять занимаюсь ерундой. — Какой ерундой? — искренне недоумевает Соня, настойчиво беря его за руки, чтобы положить их себе на талию. — Берт, твои чувства и переживания — не ерунда. Она и представить не могла, что нужно делать с ребенком, чтобы так его запугать. Чтобы он вырос настолько лютым тревожником, что просто сам не видит, насколько прекрасен. И Егорову искренне восхищала его чистота, его рвение к свету, невзирая ни на что. — Так, — звучит она сейчас с деланной строгостью, потому что, на самом деле, улыбается. — Кровать вам, герр Дитрих, убрать все же придется. Потому что я планирую… Она хотела сказать: «заобнимать и зацеловать тебя до смерти и уснуть в твоих объятиях», но как в этот момент за тонкой стенкой номера раздается особенно громкий стон. Соня выгибает бровь и вдруг понимает, что ещё могло расстроить Берта. Она почти не помнит, но, кажется, прямо перед ее уходом Рената и Влад закрылись у него? Егорова искренне считала, что младший Дитрих, наверное, ещё не готов, раз не проявляет напора сам. Но сейчас осознает — дура она, раз думала, что он скажет ей о своих желаниях напрямую. Слишком он… Беспокойный и робкий. И это бесконечно мило. Соня просто с таким ещё не сталкивалась, вот и… Вместо продолжения фразы она в итоге просто вновь обвивает шею Берта руками и целует его. Уже не невесомо и легко, как до этого. Она чуть надавливает языком, заставляя его раскрыть губы. Потому что, к чести сказать, она сама была готова уже давно. Иначе бы и шутила про приставания. В каждой шутке лишь доля шутки, верно? А он даже не понимает, кажется, насколько красив и насколько желанен может быть. И не только же его сестре с Череватым… увлекательно набираться сил перед испытанием, верно? Берт решает, что он этих ебырей-террористов убьет. Может, Рената там давно срывает голос, а Череватый ей поддакивает, но он просто не обращал внимание, слишком с головой упав в свои переживания. А сейчас, когда Берт отстраняется, он готов даже глупенько начать извиняться за это безобразие… И осекается, когда понимает, как Соня на него смотрит. Смотрит так, что весь неприятный клубок в груди распадается, не оставляя после себя и следа. Берта, на самом деле, всегда было очень просто отвлечь, но у Сони получается даже слишком хорошо. Это же… это же вот то самое, о чем говорил Кристоф? И тогда он сам тянется к ней, чтобы поцеловать. Сначала получается неуверенно, даже целомудренно, потому что Альберт все еще опасается, что Соня его оттолкнет, что он просто все неправильно понял. Ничего подобного не происходит. Она отвечает ему, позволяет настойчивее сжать талию, прижимая к себе, и Берта ведет. У него сердце из груди сейчас выпрыгнет. Дитрих отстраняется от ее губ, мажет шальным поцелуем по линии челюсти, отбрасывает волосы с плеч, чтобы поцеловать в шею. И от ощущения того, как под его губами бьется ее пульс, Берту уже хочется застонать. — Можно? — совершенно глупо срывается с его губ, когда он чуть отстраняется от ее кожи, сам не понимая, как ощущается то, что он сейчас опаляет ее слишком горячим, сбивчивым дыханием. Берт вообще, на самом деле, сейчас мало что понимал. И даже чересчур боялся облажаться. А у Сони мурашки бегут по всему телу, даже заставляя поежиться. Но она улыбается — и улыбается уже совсем не так мягко, как привыкла делать лишь для него, а по-настоящему лукаво, когда интересуется: — «Можно» что? Хочет заставить его сказать вслух. Озвучить все то, что вертится в его прекрасном светлом уме. Но не выдерживает сама — прежде, чем он успевает ответить, толкает его прямо на скомканное одеяло. Смеется, когда наползает сверху, седлая, и упирается руками по обе стороны от его головы. С наслаждением смотрит в эти абсолютно растерянные глаза и почти мурлычет: — Так что «можно», Берт? И чувствует ведь, ерзая на нем, что в пижамных штанах у него сейчас… Очень весело и вожделенно. И именно в этот момент с губ Берта и срывается первый стон. В последний момент он судорожно прикусывает щеку изнутри почти до крови, но это его не спасает — этот глупый звук уже никуда не денешь. А ведь с самого момента появления Декарабии Берт даже сам себя не касался. Он слишком остро реагировал буквально на любое прикосновение и, теряясь в собственном удовольствии, боялся потерять контроль и над телом. А ведь с Соней все будет ощущаться гораздо ярче. Но почему-то Берту не страшно. Или просто… по другому поводу. — Можно… — повторяет Дитрих, но не сразу может подобрать слова. Не спрашивать же у нее, можно ли, блять, с ней заняться сексом? В моменте у него аж кончики ушей краснеют, но… блять, нет. Он не может себе позволить облажаться, как минимум потому, что тогда Ренате придется хоронить двоих братьев сразу… Как и не может устоять перед Соней. Он снова к ней тянется, чтобы поцеловать снова, но в этот раз особенно настойчиво — даже самому дыхания не хватает. И одновременно с этим снова ее обнимает. Ладонь касается поясницы, и Берт смелеет даже настолько, что пробирается дальше под ее свободную кофту, касаясь кожи. — Я тебя хочу, — в итоге выпаливает он, выбирая другую формулировку. И все равно с губ срывается это непрошенное: — Можно? — Тебе все можно, — наконец, она перестает его мучить, давая понять, что поняла вопрос с самого начала. И сама целует его в шею, ощущая, как Дитрих напрягается и вздрагивает. Ласково ведет языком по коже, обводя по кругу кадык. Забирается руками под его свободную футболку, играючи ведет кончиками пальцев по животу вверх — к выпирающим ребрам. Продолжает зацеловывать и тогда, когда заставляет чуть привстать, чтобы футболку снять. Он — худощавый, почти истощенный, но для Егоровой все равно самый красивый. И гладит ладонями его тело, касаясь губами то тут, то там — куда дотягивается. Даже вызволяет себе совсем невесомо прихватить зубами торчащую острую ключицу, выбивая из Берта отчаянный выдох, словно он и вовсе захлебнулся воздухом. — Все хорошо? — тут же воркует Соня, возвращаясь к его губам, и по одному виду видно — она ни о чем не жалеет. Все даже слишком хорошо. Берт плывет уже сейчас. И вроде бы, особо ничего и не произошло, но для Дитриха, слишком чувствительного ко всему — уже слишком много. И в этот момент страшно пригодился совет Кристофа про то, что надо контролировать себя, потому что ему… так, блять, сложно. Но заканчивать все в самом начале было бы глупо. И хотя руки не слушаются и он едва не запутывается в ее же кофте, Берт тоже тянется ее раздеть. И только тогда понимает, что эта кофта была последней… границей, что ли. Потому что на Соне уже нет белья. И он зависает, как дурак, как впервые увидевший женскую грудь. Но секундное замешательство быстро сменяется желанием, одновременно и выключающим все мысли, и подстегивающим действовать. — Лучше всех, — запоздало выдыхает Берт, когда снова тянется к ней с поцелуями. Но в этот раз, пробуя, целует за мочкой уха, чтобы медленно-медленно, мелкими точечными поцелуями спуститься ниже по шее. И груди касается. Положа руку на сердце, понятия не имеет, что делает, но сжимает аккуратно одной рукой, а второй обводит большим пальцем ореолу соска. И реакцию получает. Особенно когда касается губами. С губ Сони срывается тихий, но очень сладкий стон. Она нежно гладит плечи Берта, давая понять всем телом, что он делает все правильно, что ей все нравится. Даже слишком. По коже словно пробегают мелкие разряды тока, она вздрагивает и прижимается к Дитриху ближе. Прикрывает глаза, кусает губы, почесывая его затылок, перебирая рыжие пряди. И сама буквально тает. Скользит рукой по груди, а затем и животу Берта, забираясь под пижамные штаны, но пока не под белье. Гладит нежно, но вполне настойчиво, ухмыляясь оттого, как член легкой пульсацией так красочно отвечает на ее действия. — Ты где такого нахватался, м? — усмехается Соня, заставляя его оторваться от ее груди. Приятно же было так, словно… Воспарила. — Я думала, я тебя у первая. Сама-то она, между прочим, такими вопросами, как те, что роились в голове у Дитриха, даже не задавалась. Ей было очевидно, что они могут звать себя парой ещё с того момента, когда она впервые заночевала в его кровати. — Не спрашивай, — едва не скулит Берт, потому что прикосновения Сони ощущаются в сто крат более ярко, чем его собственные. И сам не сразу осознает, что так… как будто бы пошло толкается навстречу ее руке, потому что хочет почувствовать больше. — Умоляю, просто не спрашивай… Потому что тайну своего разговора с Кристофом он отнесет в могилу. Как и то, сколько всякого начитался в интернете. Хотя, возможно, когда-нибудь наберется смелости поведать о том, как ходил в аптеку за презервативами. Позаботился о таком важном вопросе, да. И вся решимость Берта сдулась, едва он только подошел, и в итоге молодая фармацевт, возраста, наверное, Сони, все отдала ему сама, пожелала удачи… И вдогонку пихнула ему гематоген, чуть ли не плача от умиления. Они сейчас были в рюкзаке. В порыве накатившего отчаяния Берт отшвырнул его от кровати подальше. В итоге придется вставать. Но он сейчас и не думает. Вообще ни о чем, кроме Сони, думать не может. И расходится-то быстро. Изучает ее тело и губами, и руками, слишком чутко ловя каждую реакцию. Постепенно подстраивается, что нужно касаться не слишком сильно, а если чередовать настойчивость с едва ощутимыми прикосновениями… Ей так нравится даже больше. А Берту нравится все, если нравится ей. Но переусердствовал все-таки, да. Потому что, когда Берт снова целует ее в шею, сжимая ее бедро… Просто увлекся. На коже остается красноватый след. — О нет, — тихо смеется Дитрих. — Кажется, я научился ставить засосы? А красиво, между прочим. А Соня вторит его смеху, потирая шею. Она не фанатка подобных вещей, но ему простить готова. Берту, такому нежному и невинному, кажется, вообще можно простить все на свете. Но сейчас она, чересчур распаленная неспешными ласками, готова на него уже буквально наброситься. Поэтому, звонко и сладко поцеловав в губы, укладывает на лопатки, чтобы, наконец, стянуть с него и штаны, и следом белье. И тоже замечаем ключевую деталь. Главную фишечку Дитрихов — татуировку с руной «соулу». И пусть ей совсем не близка тема Германии, руны она любит. Часто работает с ними в быту и до сих пор хранит свои самые первые, которые сделала собственноручно. Для нее «соулу» означает солнце. Свет, коим и является Берт. Символ внутренней гармонии и целостности. Она проводит по трем черным линиями, соединенным в молнию, кончиками пальцев и с мягкой усмешкой интересуется: — И как тебя на это уговорили?.. Ей почему-то очевидно, что инициатором не был Берт. И что символика эта украшает в семье не только его тело. Зато у выпирающей тонкой бедренной косточки именно на нем смотрится так… Восхитительно красиво. Но ответить она вновь не даёт. Подползает выше, снова и снова терзая его губы своими, пока рукой, наконец, касается члена без каких-либо преград. Обхватывает ладонью, принимаясь плавно-плавно водить вверх-вниз по стволу, почти невесомо задевая большим пальцем головку. С татуировкой — факт. Берт и не очень хотел ее делать, но… повелся на это ощущение общности, которое возникло у них вместе с этой спонтанной идеей. Татуировка долгое время служила напоминанием, что кроме Ренаты у него есть еще и Кристоф — даже когда брат совсем отстранился от них. И Берт считал очень символичным то, что в «соулу» три линии, как и их — трое навеки переломанных детей… Но об этом он расскажет позже. Потому что сейчас стонет, ничуть не уступая Ренате. Интересно, соседи их уже ненавидят? Просто все то, как он касался себя раньше, не шло ни в какое сравнение с тем, как это делала Соня. Неспешные движения сводили с ума, заставляя лихорадочно метаться по и без того перевернутой кровати. И самому себя хочется заткнуть, потому что иначе получается очень громко, и Берт выбирает для этого наиболее приятный способ — с еще большим рвением целует Соню в губы, запуская ладонь ей в волосы. Сам толкается навстречу ее руке и сам же дуреет пуще прежнего. Кажется, в перерыве между шальными поцелуями он даже успевает ляпнуть что-то о любви — на немецком, правда. Хорошо. Это было так невероятно хорошо, что он просто не мог долго терпеть. Но, слишком ответственно отнесясь к советам Кристофа, Берт сам Соню и тормозит буквально в шаге от того, как достиг бы удовольствия. Приходится поменять позу, и теперь, уже сам нависая над ней, Берт хрипло шепчет: — Я тоже… Я тоже хочу, чтобы тебе было хорошо. Клитор, блять. Секрет успеха. И хотя все еще слишком очевидно, что он волнуется, а еще слишком сложно думать, когда в паху так жарко и стоит так, что даже чисто случайные прикосновения к простыни отдаются приятной тяжестью, Берт раздевает ее окончательно. Соня такая… красивая. Он не ощущает, что между ними разницы — целых десять лет, потому что она — идеальная. Самая желанная, самая красивая и просто… самая. Мысль о том, что у всех не бывает все одинаково, Берт подхватывает быстро. И сейчас, продолжая ее изучать, от шеи мягко скользит ладонью по груди и ниже, по плоскому животу, чтобы коснуться ее лона. И у самого аж глаза загораются, когда он чувствует, какая она мокрая. А еще, опять же, вопреки всем интернетным байкам, Берт сразу находит клитор (Кристоф обязан будет сказать, что он герой) и обводит его двумя пальцами круговыми движениями, собирая влагу… Шумный Сонин вздох становится красноречивее любого ответа. И Берт по-настоящему сияет, когда снова целует ее в шею, почему-то посчитав именно этот вариант поцелуев особенно интимным и доверительным. Ласки становятся ощутимее, но вскоре он оставляет на клиторе только большой палец, чтобы двумя другими войти в нее. — Блять, да правда, где ж нахватался… — сквозь зубы шипит Егорова. Потому что… Хорошо. И она искренне надеялась, что это не демон сейчас нашептывает ему, что делать. Но поймав взгляд таких искренне счастливых голубых глаз, Соня не может не улыбнуться — все вопросы разом отпадают. С ней только Берт. И она двигается его пальцам навстречу, позволяя себе негромкие, но чувственные стоны. Кусает губы, всем видом демонстрируя — ей сейчас просто прекрасно. Возбуждение только набирает обороты, а в низу живота напряженно тянет. По телу разливается нега, и в какой-то момент Егорова понимает, что ласок, чувств было так много, что сейчас по итогу можно первой не сдержаться именно она. И потому вскоре она тормозит руку Берта, давая себе отдышаться, и вновь целует его в губы, интересуясь: — Я надеюсь, у нас есть защита? Потому что я хочу тебя прямо сейчас. Вот он, его звездный час. То, ради чего он и краснел в аптеке. И хотя по итогу сам Берт проклинает то, что Декарабия не обладает каким-нибудь телекинезом, являя Соне с трудом купленные тогда презервативы, Дитрих сиял. Хотя в итоге они ему без помощи Егоровой и не покорились. Латекс растягивается по слишком напряженному члену, а Берту оказывается так сложно не сойти с ума окончательно от одних только поцелуев и прикосновений. И несмотря на то, что Соня тянет его вниз, явно собираясь взять все в свои руки, Берт упирается. Он все так же остается нависать над ней, потому что… хочется самому. Он же быстро учится, да? И потому медленно-медленно в нее входит, опасаясь сделать больно или неприятно. А самому приходится носом уткнуться куда-то Соне в шею, шумно дыша, потому что… в ней так, блять, хорошо. Дьявол, он что, все-таки перечитал всяких ужасных фразочек в интернете? — Останови меня, если что, — просит Берт, когда переплетает их пальцы. И теперь уже толкается внутрь ее тела быстрее, не сдерживая предательских полустонов. Но Соня останавливать его не собирается. Чувство наполненности сводит с ума, она крепче сжимает его руки, двигаясь навстречу так, чтобы поймать идеальный для обоих темп. Стонет с ним в унисон, просто растворяясь в этом идеальном моменте. И оказывается, что, несмотря на тотальное перевозбуждение, оба выдерживают довольно долго — слишком сильно наслаждаются друг другом, желая растянуть этот миг в вечность. Кровать ходит ходуном, скомканное одеяло, кажется, вовсе валится на пол. А они ничего и не замечают. Им просто слишком хорошо. И даже когда обоим сносит крышу, когда блаженство достигает своего пика, они еще очень долго не расцепляются. Соня позволяет ему лежать у себя на груди, расслабленно перебирая рыжие прядки. Целует в макушку, не скрывая счастливой улыбки. И только после этого… Засыпает, наконец, не тревожным сном. *** Кристофу опять испортили настроение. Если бы не выпитый с утра шнапс, он бы, вероятно, разнес всю студию. Это просто немыслимо, насколько шаблонно мыслит большинство политических аналитиков на российском телевидении — ему буквально хотелось пробить лицо рукой. Причем не себе. Но он всерьез старался не думать о работе вне самой работы — тем более, что в памяти был до сих пор слишком свеж образ Евы, который он скоро сможет лицезреть вновь. Это чертово платье буквально не выходило у него из головы. А ещё ему необходимо спустить пар. Однако, по пути от съемочных павильонов Первого канала до особняка Стахеева он попадает в жуткую пробку. Барабанит пальцами по рулю, раздраженно сигналит, курит в открытое окно, страшно ругается на немецком — нестареющая классика. По итогу Кристоф вспоминает про то, что обещал младшим посмотреть эту их «Битву Сильнейших». Тем более, что у него на это были и собственные причины. Потом и за двадцать четвертый сезон возьмется… Первые выпуски он уже посмотрел на днях, мучаясь от бессонницы, а пот последний вышедший еще не видел. И сейчас он включает именно его, отправляя на подставку вместо навигатора. Все равно Москву и без того хорошо знает. Ставит, конечно, на скорость х2 — ему, мягко говоря, неинтересно смотреть, как прошли испытание Левин, старший из евреев и Егорова, пусть она, вроде как, и девушка его брата. Машины продвигаются пиздец как медленно, заставляя то и дело закуривать по новой. И вот, наконец, он доходит до самой сладкой части. Второй готзал. Берт на экране последней модели айфона бесится в первых минут. Кристоф сокрушенно вздыхает и качает головой. Он мало об этом говорил, но ему тоже крайне не нравилось то, что Декарабия с ним делает. Старший Дитрих далек от эзотерики, гораздо дальше, чем Берт и, тем более, Рената — прямая наследница дара прадеда Фридриха. И, тем не менее, даже ему было очевидно, насколько разрушителен демон — с ним невозможно пойти на компромисс, невозможно примириться. Все попытки со стороны адского маркиза — не более, чем хитрые ходы, чтобы ещё больше сбить с толку своего носителя. Еще больше прогнуть. В чем-то Декарабия похож на их отца. У Кристофа вновь проскакивает уважение к Владу, когда он видит, как тот помогает Ренате держать Берта. Ладно, хохла, действительно, простить можно. Далее следуют оценки от экстрасенсов Александру Шепсу. Этот явный геюга, Кристоф не сомневается ни на секунду, петушится, смея назвать Еву и близнецов фанатичкой и несостоявшимися демонологами. Кристоф вновь перечисляет в голове эксперименты Йозефа Менгеле вместо счета до десяти, чтобы успокоиться. Зато удивляет его младший брат, наконец с ним не соглашающийся. Но все равно… Слабовато. На фоне Череватого проигрывает явно и пока звание «полезного еврея» не заслуживает. А потом… Заговаривает Ева. Сначала все нормально, Кристоф внимательно слушает, как она аргументирует свою точку зрения, но… То, как она фамильярно обращается к этому Левину, бесит страшно — даже руки на руле невольно сжимаются на руле. Мужик натурально старикан для нее. А ему все щебечет: «Макс, Макс, Макс»… Добивает Марат Башаров, который, кстати, старшему Дитриху принципиально не нравился. Он считал этого человека слабым. Алкоголик, вымещающий агрессию на женщинах. В семье немцев хоть был ментальный абьюз на ментальном абьюзе, но никто никогда не позволял себе поднимать руку. Кроме… прадеда. И вот этот клоунистый ведущий открывает рот… Акцентируя внимание на том, как Левин назвал Христову «Евкой». Кристоф морщится от отвращения — внутри аж передергивает. «Вас так настойчиво сводили фанаты в общем сезоне». Рената упоминает «тик-ток», и Кристоф матерится на немецком, закрывая приложение «рутуба», чтобы скачать злоебучее зумерское приложение и включить VPN. Помешался? Возможно. Но его аж колотит. В глубине души старший Дитрих всегда был страшным параноиком, доходящим до уровня настоящего сталкера. И сейчас он вбивает в поиске имена Евы и этого Левина. И добывает… Много интересного. Ее влюбленные взгляды, мимолетные вздохи, его открытые улыбки. Так может ли быть такое, что она и сегодняшнее платье стащила у Ренаты ради того, чтобы блеснуть перед этим колдунишкой? Гнева матери-то можно больше не бояться. Кристоф всех спас, блять. Он настолько глубоко погружается в первобытный гнев, что не замечает, как переключается светофор, и водитель сзади принимается неистово сигналить. И тогда он выкрикивает в открытое окно: — Brennt in der Hölle, Abschaum! И даёт по газам. Как назло, пробка рассасывается как раз в момент, когда ярость застилает глаза алой пеленой. До Стахеева остается всего ничего, но вселенная явно желает Кристофа добить прямо сейчас — телефон звонит. Старая запись «песни Хорста Весселя» — политической песни, что с тысяча девятьсот двадцать девятого года являлась маршем СА, а во время нацисткой Германии едва не стала вторым гимном наравне с «песнью немцев». Эта мелодия была специально установлена на одного человека. Отец. Отец, которого Кристоф презирал, но которого по неясным причинам слушал до сих пор, все ещё так яро желая получить одобрение. — Алло, — цедит он, отвечая на звонок. Принципиально не переходит на немецкий. По-детски противится, зная, что отцу на русском дискомфортнее. — Дражайший сын, — насмешливо здоровается Вальтер с сильным акцентом. Кристоф слово видит его дьявольскую усмешку прямо перед собой. Обманчиво сладкие манипуляции льются рекой: — Пропал совсем в Москве этой вашей, родителей не вспоминаешь… — Каждый день вспоминаю, — в тон ему продолжает Кристоф. А ведь это правда. Просто не самым добрым словом. Отец деланно раздосадовано цокает языком и тихо, низко, зловеще смеется. Он не соскучился по сыну. Психопаты — по своей натуре паразиты. Психопаты слишком часто испытывают скуку, отыгрываясь на самых близких. Для чужих людей они блистательны и харизматичны, но для родных… — Как поживают близнецы? — беззаботно продолжает Вальтер. Кристоф сжимает зубы. Отец редко вспоминал об их существовании, считая сущим разочарованием. Ничего не добившиеся, позорящие фамилию слабаки… — Я понятия не имею, — врет старший сын. — Ты знаешь, что мы не поддерживаем контакт. Оберегает их? Или невольно идет на поводу у отца, выслуживаясь, потому что тот бы не одобрил? — Мы с вашей матерью на досуге посмотрели эту их «Битву», — откровенно веселится Вальтер. — Настоящий фарс. Зовут себя сильнейшими, но тупые, как пробки. Для него, выросшего рядом с прадедом Фридрихом, каждый из представленных эзотериков — не более, чем пародист. — Близнецы не лучше, — продолжает он, презрительно фыркая. — Устроили клоунаду. Позор. Водят дружбу с унтерменши, вроде евреев этой их… Пра-аведницы. Кристоф не желает слушать этот поток желчи, которую папаша решил влить ему в уши просто от скуки. Но сжимает зубы, не смея перечить. Особенно тогда, когда Вальтер по-актерски меняет тон: — Мы правильно тебя воспитали. Ты не слабак. Ты правильно расставляешь приоритеты и не приводишь домой… Всякую падаль, — конечно, он намекает на бывшего жениха Ренаты, ещё не акцентируя внимание на то, как младшие дочь и сын сблизились с некоторыми своими коллегами. — Я горжусь тобой, сын. Это манипуляция. Кристоф знает. Чувствует. Вальтер никогда не хвалил своих детей — даже когда все трое поголовно принесли ему по золотой медали. Даже когда участвовали в олимпиадах, побеждали и приносили, как они надеялись, пользу. Но отца это не трогало. Он только холодно кивал, сразу переключая внимание на другие темы, что считал их откровенными проебами. Начиная даже с простого неубранного бардака. Кристоф вновь чувствует себя слабаком. Потому что понимает, что ведется. Потому что заткнул язык в жопу и не мог защитить ни брата с сестрой, ни Еву. Их отец заслуживал презрения за свою жестокость. Но он… Заслуживал и уважения за внутренний стержень, что сломить возможным не представлялось. Кристоф ему завидовал. Кристоф эгоистично хотел быть таким же — не иметь ни сердца, ни души. Если нет совести, если нет стыда… Нет боли. — Спасибо, пап, — гораздо более спокойно отвечает он, выруливая на Новую Басманную к особняку. Тормозит у кованых ворот. Теряется ощущение реальности, теряется ощущение собственной идентичности. Границы морали стираются, сводя с ума. Кристоф газлайтит сам себя. Он говорил с отцом не дольше пяти минут, но вдруг почувствовал себя настолько энергетически истощенным, что теперь приходилось прикладывать усилия, чтобы голос звучал стойко: — Пап, мне ещё нужно позвонить по работе. Но я обязательно позвоню вам с мамой на днях. Обсудим, что захотите. — Конечно-конечно, мой мальчик, — а то, что должно казаться ласковым, сочится ядовитым самодовольством. — Мы будем с нетерпением ждать. И отключается. Кристоф сидит в звенящей тишине ещё несколько минут. Лишь Вальтер мог выбить его из равновесия по щелчку пальцев, не сделав ничего особенного. И… Старший из сыновей знал, что он — лицемер, что он, возможно, даже большая проблема, чем Берт, потому что вся его успешность — красивая обертка, фантик, под которым скрывалась просроченная сладость. Та, что ещё могла бы быть хороша, если бы ее не забросили. Та, которой можно отравиться. Насмерть. Кристоф с агрессией бьет по рулю несколько раз, едва сдерживая поток мата. И лишь потом выходит из машины, сгорбленным коршуном направляясь к особняку, из которого как раз выходит Ева. Дитрих тормозит, не доходя до нее, и хлестко бросает: — Поехали, блять. Че стоим? Schneller, schneller! Окажись на ее месте любая другая, она бы, наверное, сбежала. Этот тон не предвещал ничего хорошего, и все безоблачное настроение Евы падает вниз, когда она его слышит. Это был тон их первой встречи. Так он рявкнул на них с Бертом тогда, когда Рената сбежала, чтобы, как оказалось позже, провести время с Владом. Но в каре-зеленых глазищах Евы — ни тени отвращения. Только искренняя забота и бесконечная тревога. Не за себя, ни в коем случае — за него. Она идет к машине, чувствуя предательскую дрожь в ногах. Садится сама, без традиционно открытой двери — Кристоф коршуном пролетает мимо, садясь за руль. Ева не спорит и не возмущается. Просто залезает на переднее пассажирское, впервые за все время пристегиваясь. Она могла обратиться к ангелам, получить ответы на все вопросы сразу, ведь о Кристофе они говорили ей. Но Ева бы никогда не поступила с ним так. Врываться в его душу непрошенной гостьей казалось непозволительным, да и ей не нужна была сила, чтобы почувствовать, насколько ему сейчас больно. Надо было ей послушать свое сердце и выложить все еще тогда. Но звонок матушки сбил с толку, а компания Ренаты оказалась такой приятной. Они смеялись над глупыми видео, и Еву совсем развезло со шнапса. Казалось, что все хорошо. На мгновение. Мечтай, глупая девочка. Горящий на незаблокированном телефоне экран тик-тока с красноречивым запросом говорит больше, чем любые слова, и Ева безоговорочно уверена, что причина его срыва лишь в ней. — Ты сможешь меня выслушать? — тихо спрашивает Ева. Ведомая невольным порывом, она тянется, чтобы коснуться его руки… Кристоф ее сбрасывает. Даже не поворачивается — только на дорогу смотрит. В горле стоит ком, и Еву ведет: — Кристоф! Накричи на меня, ударь! Хоть что-то! Только не молчи, пожалуйста… И даже сейчас абсолютно думает только о нем. Она бы вытерпела что угодно. Только бы ему легче стало. — Не понимаю, о чем ты, — холодно цедит он, невозмутимо переворачивая айфон экраном вниз. О, ему хотелось сказать ей многое. Например, что она явно переоценила собственное значение для него. Это прозвучало бы едко, это сделало бы очень больно. Но Кристоф не говорит этого вслух не потому, что щадит ее. Нет. Он молчит, потому что сам знает, что это было бы ложью. Он, блять, помешался. Сам не заметил, как Христова медленно, но верно превращалась в навязчивую идею, в стойкую фиксацию. И он злился. Злился на нее за то, что посмела влезть в душу. За то, что его всего выкручивало из-за нее. За эту жалкую мольбу в голосе и бездонные глаза. И он злился на себя. Ощущал себя куда большим слабаком, чем близнецы по мнению отца. Потому что они не прогнулись, не сломались. А он до сих пор ловил себя на мыслях, что на Вальтера Дитриха невольно равняется. Противно, мерзко. У него, и впрямь, то уродство, которое по-настоящему полюбить невозможно. И пресвятая Евангелина тоже это поймёт. Купилась на его мнимое благородство, на помощь ее семье? А потом столкнется с ним настоящим и сбежит. А он ей покажет. Обязательно, блять, покажет. — Твои братья должны были уже вернуться из школы, — льдисто продолжает Кристоф. — Заселим всех твоих в новую квартиру и потом поговорим. Без них. — Ладно, — еле слышно соглашается Ева. — Хорошо, как… как ты захочешь… Лучше бы он накричал. Лучше бы он кричал, чем молчал всю дорогу до квартиры. Мальчики, слишком к нему привыкшие, скачут, пристают с вопросами, но Кристоф на них не реагирует. Видя и совершенно растерянную старшую сестру, Агния одними глазами заставляет младших замолчать. Этот жест они всегда понимали слишком хорошо. Новая квартира, и правда, роскошная. Как дворец. У каждого теперь есть своя комната, и страшно было представить, сколько эта роскошь стоит. Но Еве было так… все равно. Она даже не замечает окружающей обстановки, потому что смотрит только на Кристофа. И вся эта роскошь не имела значения, пока он не смотрит на нее в ответ. Ее хватает только предупредить Агни, что она не знает, когда вернется домой. Сестра кивает, но Ева не замечает и тревоги в ее глазах, когда снова уходит с Кристофом. И теперь даже квартира Дитрихов, пустая без близнецов, кажется особенно ледяной и жуткой. Но Ева не готова была сдаваться так просто. От одной лишь мысли о том, что она может потерять Кристофа, горло снова сводит болезненным спазмом, и она сама не понимает, как, едва перейдя порог, берет его лицо в свои ладони, почти заставляя к себе наклониться. — Я тебя люблю, слышишь? — лихорадочно шепчет Ева. И все равно, ощущение, что сейчас это… как будто все. — Люблю! Что угодно сделай, оттолкни, но я… я не уйду. Я же знаю, я всегда знала, что ты не монстр, и я никогда… никогда не буду считать иначе… Она даже не представляет, что с ним делает, да? Не понимает, что в нем клубками путаются самые ядовитые змеи, сплетаясь вокруг сердца, обвивая его тугими веревками. От каждого ее взгляда, вдоха и теперь — слова. Потому что он не верит. Нет, Кристоф не считает Еву неискренней. Но… Наивной? Он не привык, что его можно любить просто так. Отец раз за разом доказывал, что хоть каплю любви необходимо заслужить. Его старший сын же так не хотел. В глубине души он хотел всего и сразу, хотел, чтобы его принимали таким, какой есть, и сейчас не понимал, что именно это Христова и делает. В его глазах для таких признаний прошло слишком мало времени, в его глазах она его совершенно не знает. В его глазах это не любовь, а лишь благодарность за всё, что он сделал для ее семьи. И будет делать. Он от них не отказывается. Дети точно ни в чем не виноваты. Лишь сейчас стоит, замерев, желая то ли скинуть с себя ее руки, то ли, чтобы продолжала касаться дальше. В его голове вновь звучит насмешливый голос отца — увидь он сына сейчас, узнай, о чем тот думает, что чувствует, как его ломает… Вальтер бы втоптал его в грязь. Он ведь тоже никогда не кричал. Он мог повысить голос в моменте, ударив по столу, но в остальном держался холодно, жестко и отстраненно. Давил методично, разрушал по кирпичику. А мать в такие моменты преспокойно сидела рядом за столом, попивая мартини с оливкой. Жила, блять, свою лучшую жизнь. Кристоф никогда не видел скандалов между ними. Вальтер то и дело восхищался жесткостью Марии, ее дразнящей, яркой и утрированно сексапильной красотой. А она почти театрально кокетничала с ним, даже спустя тридцать лет брака, так же, как когда ей едва исполнилось двадцать. Со стороны — идиллия. Они дополняли друг друга во всем. Но была ли там любовь? Эмоциональная, надрывная. Было ли там вообще… Хоть что-то? Хоть что-то, похожее на то, что чувствует сам Кристоф? Наверное, он тоже слабак. Самый худший из слабаков семьи Дитрих. И сейчас он, вместо ответа, истекая болью и ядом, наклоняется ещё ниже, беспардонно сжимает ладонями Евины бедра, комкая ткань легкого платья, и целует ее в губы. По-звериному грубо, развязно и пошло. Кажется, ее сердце еще никогда не билось так быстро, как сейчас, когда он коснулся ее губ. Это ведь было… впервые. Все было впервые — и говорить о любви, и умолять, и принимать и прощать, так отчаянно боясь потерять, и целовать. И желать. Маленькая девочка, охраняемая родителями от чужих взглядов, с детства пропитанная мыслью, что мужчины — лишь зло, превратилась во взрослую девушку, которая бросилась в омут любви с головой. Но она ведь знала прекрасно, на что обрекает саму себя. Знала, что это не будет просто. Что она саму себя потеряет, спасая его… от него самого же, наверное. И ведь ни на секунду в ее голове не возникла мысль от него отказаться. На языке — металлический привкус. То ли от того, как он терзал ее губы, разошлась рана, нанесенная матушкой, и без того заживающая слишком плохо, то ли просто прикусил губу. Или она сама. Ощущение чуть неприятное, ноющее, и привкус крови пугает… А внизу живота все равно жарко. Совсем с ума сошла, да? Ева, по факту, не успевает даже отдышаться. Дыхание сбивается и от волны накативших чувств — грязных, неправильных, но совершенно искренних и для нее самых прекрасных, и даже голова кружится. А она все равно — путает пальцы в его волосах, даже слишком ласково гладит по загривку, ближе жмется, понятия не имея, что вообще ей нужно делать. Но… не оттолкнет. Ни за что. И сама не понимает, что делает тем самым себе ещё хуже. Потому что Кристофом сейчас руководит не нежность, не любовь и даже не простое плотское вожделение — нет, он одурманен слепым желанием обладать, но при этом и показать — она ошибается насчет него. Он это докажет, он сможет вдолбить это в ее чудесную головушку, чтобы больше, блять, не смела давать надежду и даже думать, что понимает его. Стоило, конечно, догадаться сразу, но сейчас, когда Ева так робко и неумело отвечает на поцелуй, Дитрих понимает, что он для нее — первооткрыватель во всем. Святоша. Но и это не дарит ей спасения. Сейчас, когда его с головой накрыла собственная тьма, его лишь распаляет мысль о том, что происходящее в ее понимание — грех. Грех, на который она все равно идет, не сопротивляясь, когда Кристоф рывком подхватывает под бедра, заставляя юбку задраться, а саму Еву рефлекторно оплести ногами его пояс. У них разница в росте — пиздец, он не утрированно на голову выше. И он, не разрывая кровавого поцелуя, относит Христову в свою спальню. Бросает на кровать чуть грубо, проводит рукой по своим русым волосам, убирая их с лица, и тут же нависает сверху. Глазища у нее оленьи абсолютно, но лучше бы была напугана, чем смотрела с этой блядской нежностью. Кристоф почти рычит, когда вновь впивается в ее губы, параллельно забираясь ладонью под юбку. Сжимает ягодицу всего на мгновение, тут же к внутренней стороне бедра. Мог бы содрать с нее белье и просто грубо овладеть, но ему сейчас интереснее… Истязать. Потому он проводит кончиками длинных пальцев по ткани белья, пока не надавливая и никак не стимулируя. Просто чувствует свою власть, ощущая, как Ева вздрагивает. У нее все трепещет внутри, одновременно от самого сладкого предвкушения и волнения. От осознания того, что она сейчас — как тот самый мотылек, который сожжет свои крылья в адском пламени. Или… уже давно сгорела? На самом деле, Еве не хотелось, чтобы все произошло так. Наслушавшись в свое время красочных и смущающих ее рассказов сестры, Ева фантазировала себе всякое разное, но неизменно — что-то романтичное и почти сказочное. Но сейчас рядом был Кристоф. Кристоф, которому нужно было другое… И она готова была ему это дать. Сейчас последнее, о чем думала Ева — это о себе. Ей страшно, но за него. Она переживала, но за него. Она не боялась своей боли — она хотела, чтобы не было больно ему. Так… глупо, да? Наивно, идиллически, мечтательно… Ему такое не нужно. Не нужно ли?.. Ева теряется, путается в мыслях и ощущениях, а еще как-то совершенно рефлекторно раздвигает ноги сильнее. Страшно все-таки? Да. Но… она не отвернется. И даже сейчас бездумно касается его волос, обнимает за шею, целует в уголок губ, пачкая бледную кожу своей кровью. Она обычно крови боялась. Но на Кристофе этот алый росчерк смотрелся… так болезненно правильно. — Мне все равно. Я тебя люблю, — упрямо повторяет Христова. — Только тебя. И буду, несмотря… несмотря ни на что. — Не говори того, чего не знаешь, — огрызается он, всерьез уверенный, что она просто путает понятия. Симпатия и благодарность — не любовь. Или Кристоф просто отталкивает это чувство, потому что, на самом деле, жаждет его слишком сильно? И тем не менее, Дитрих, разозлившись окончательно, скользит руками выше, совсем не деликатно очерчивая линию бедер, талии… А когда доходит до этого вопиющего выреза на груди, то просто… Рвет платье. Ткань трещит громко, разрезая тишину комнаты своей грязной порочностью. Шелк, а кажется, это был именно он, расходится от декольте до самого пупка, открывая вид на небольшую, но упругую и аккуратную грудь. И сейчас Кристоф смотрит на нее, такую невинную и расстроенную, но все равно покорную… Она, со своей бледной кожей, прекрасна. Наверное, даже сама не понимает. Он вновь тянет ткань в стороны, заставляя ее разойтись окончательно. И тогда перед ним предстает ещё она интересная картина — даже во тьме спальни видно покрытые коростой полосы на бедрах. Дитрих проводит по ним пальцами, совсем немилосердно изучая, а затем вновь внимательно смотрит Еве в глаза. И следующий поцелуй невольно как-то выходит куда более мягким, пусть он в этот же момент и сжимает одну из ее грудей так, что следы явно останутся. — Дурная, — шепчет он ей в губы. В голове ведь совершенно точно должна быть дурь, чтобы творить с собой такое. И… Кристофу ли не знать? Он никогда не страдал подобным пристрастием, уважая свое тело, но… Был момент, когда он, глядя прямо на себя в зеркало фирменным тяжелым взглядом, провел лезвием бритвы чуть выше своей скулы. Даже совсем крохотный, едва заметный шрам остался. И сейчас Ева его замечает. У нее еще не было возможности оказаться так близко к Кристофу, но она всегда была уверена в том, что он красив. Не той правильной ангельской красотой, а… красотой падших ангелов. Красотой самого Люцифера. И шрама его она касается губами едва-едва, но со все той же нежностью, и на контрасте вдруг выдает: — Это мое дело, да? Про то, что ей говорить, а что нет. И его слова она зеркалит вполне осознанно. Каждое, сказанное ей, помнит, с какой интонацией, как смотрел на нее в этот момент… Кристоф ведь тоже не понимает, какой навязчивой идеей стал. Тем самым грехом, ради которого она готова отказаться от всего… И отказывается. Могла бы — душу вырвала и ему отдала. Наверное, это неправильно. Но как может быть неправильным то, что она его просто… любит? Шрамы от жестких прикосновений отдают ноющей болью, как и больно сжатая грудь, на которой точно расцветут синяки. По всему телу будут, но Христова будет носить их с гордостью. А еще в комнате прохладно, и ей рефлекторно хочется прикрыться, но Ева не дает себе сомневаться ни на секунду. Вместо этого — жмется еще ближе, прямо так, голой грудью с торчащими сосками, шально касается губами его шеи, понятия не имея, что вообще делает. Выслуживается почти. И все равно, руки-то трясутся, пока Ева возится с мелкими пуговицами его рубашки. И именно в этот момент с ее губ срывается то, что окончательно подписывает ей смертный приговор: — Я могу вырезать что-то о тебе, хочешь? Она и так вся — один уродливый шрам. Красивой себя Ева никогда не считала. Но если на ее теле появится новый шрам, связанный с Кристофом, это даже будет… украшением? — Совсем мозгов нет? — вновь рычит он. И если на мгновение, всего на мгновение, он стал мягче, то теперь взбесился по новой. И рубашку в итоге снимает сам, едва не порвав и ее, а когда Христова пытается приподняться, чтобы помочь, Дитрих грубо толкает ее обратно, хватает за запястья, сжимая их почти до хруста в суставах, чтобы скрестить у нее за головой. — Лежи, блять. Она переходила все черты. Так навязчиво сносила все преграды, выслуживалась, пыталась доказать свою наивную любовь, что гнев рос буквально в геометрической прогрессии. Вырезать она что-то на себе, связанное с ним, собралась, сука. Так бы и удушил подушкой. Бешенство достигает критической отметки, и Кристоф отпускает ее руки, торопливо и гневно берясь за собственный ремень. Он даже не снимает до конца ни штаны, ни белье — лишь приспускает, а в следующее мгновение уже вновь нависает над Евой. Вообще-то, он, наверное, никогда настолько жесток в девушками в сексе и не был. Всегда уважал границы. Но сейчас конкретно на эту он злился так сильно, что разум отключался напрочь. Ее белье он рвет так же, как разорвал и платье — откидывает жалкий клочок хлопкового целомудрия в сторону. И теперь скользит пальцами к ее лону, намеренно задевая клитор слишком мельком, не стимулируя и не лаская. И в моменте бесит даже то, что она уже такая мокрая. Он был мог сразу войти, не спрашивая разрешения и не подготавливая. Любит же, видите ли, блять. Но Кристоф все же не изверг. Сначала он пускает в ход пальцы. Но не один — сразу два. И все равно делает то немного резко, прекрасно осознавая, что в следующее мгновение увидит на них кровь. Между ног было влажно. Но потом становится тепло, и Ева, даже не видя, понимает, что это кровь. Ей повезло, что у нее была своя смазка, иначе было бы еще больнее. Но сейчас она упрямо терпит. Только на мгновение сквозь сжатые зубы вырывается странный полустон-полувсхлип. Больно. А будет еще больнее. Но если потом… если от этого ему будет легче… если не выгонит… Она вытерпит. Сама не замечает, как сильнее сжимает его плечо. И даже слез в глазах нет, и он точно видит, потому что Ева даже не отворачивает голову. Просто смотрит на него и все равно так глупо не видит монстра. Она вся — одно сплошное недоразумение, со всей своей глупой любовью и собачьей верностью. Ей бы заткнуться, да? Или, наоборот, кричать, зовя на помощь непонятно кого. Но Ева его не останавливает, глупая влюбленная девочка. Он ведь достоин любви. Он не должен ее заслуживать — она его любит не потому, что он вытащил всю ее семью из Ада, а просто потому, что он Кристоф Дитрих. Сломанный, ненавидящий всех, сплошная боль, но она именно в такого него и влюбилась. И все равно будет любить. О чем упорно повторяет даже тогда, когда пальцы сменяются… кое-чем другим, да. Мышцы болезненно растягиваются, и крови, наверное, еще больше, а Ева, как больная, тянется к его скуле, мимолетно касаясь губами, и почти скулит настойчивое: — Люблю… — Замолчи, — требует Кристоф. Пусть заткнется, иначе он просто… Опустится окончательно до уровня этого их блядского ведущего, которого так осуждал в своих мыслях буквально сегодня днем. А пока, подстегиваемый первобытной злобой, он толкается в ее напряженное тело. Она очень узкая — оно и понятно, и чисто физически это сводит с ума, но… Девчонка сама не понимает, что только что заставила его ненавидеть себя ещё сильнее. В глубине души Кристоф уже осуждал себя за то, что творит, а что будет дальше? Что будет после? Да, он занимается перебрасыванием ответственности. Да, он это понимает. Но до этого момента откровенным садистом он не был никогда. Не надо лезть к нему в душу. Наверное, ему вовсе стоило оставаться в Питере и не приезжать в Москву. Да, он славно провел время с близнецами. Ему стало будто… Лучше. Да, он смог помочь семье Евы. Узнать не, пообщаться. Но то, что он ощущает сейчас — это не просто шаг назад, это самый настоящий откат. Мерзко от самого себя. Плохо, дурно, больно. Оставаться поблизости от родителей в пустом одиноком городе на Неве было безопаснее. И для него, и для окружающих. И все же момент, когда физическое удовольствие достигает своего пика, Кристоф ловит. Выходит из Евы в последний момент, изливаясь на ее бледный плоский живот. И тут же безучастно тянется за пачкой салфеток на прикроватной тумбочке. Швыряет ее Христовой на грудь и сам выпрямляется, натягивая белье и штаны обратно. Сейчас он чувствует лишь опустошение. Грызущую изнутри тьму, обкусывающую остатки падшей души по кусочку. Одна его часть была бы готова упасть на колени и просить и просить о прощении сию секунду, как его взгляд зацепился за кровавое пятно на одеяле. Но другая… Чувствует себя так паршиво, что все, на что его хватает, это: — Уебывай. А пока не застегнул ремень, брюки немного сползают, открывая для Евы татуировку — все та же руна «соулу» все у той же левой бедренной кости. Такая же, как у Ренаты и Берта. Ева, сползая с кровати, цепляется за нее взглядом чисто случайно. Но именно этот рисунок отпечатывается на подкорке, становясь навязчивой идеей. Она больше ничего не говорит. Не решается трогать — чувствует, что только больнее сделает. Но и из квартиры не уходит. И уходить не собирается. Еве кажется, что если она это сделает, это только укрепит уверенность Кристофа в том, что она врет, когда говорит про любовь. Но Ева не врет. Даже… после того, что произошло сейчас. Кровь запекается между ног. Даже просто идти больно, но Ева все равно упрямо идет по квартире, на ходу стирая следы произошедшего. Хочет зайти в комнату к Ренате, но в последний момент сворачивает к Берту. Бездумно почти шарится в его вещах, потому что ее собственные, платье, подаренное Ренатой, безнадежно испорчено. Первая попавшаяся толстовка Берта ей большая, но это к лучшему. Это создает ощущение какого-то болезненного уюта, которого ей сейчас не хватало. Она не злилась. Не ненавидела. Не проклинала. Просто… так глупо хотела его обнять. Близнецы вернутся через два дня. Ева пишет Агни с просьбой ее не терять и приглядеть за младшими. Она останется здесь, пока Рената и Берт не вернутся, это точно. А там… она не знала. В ванную бы сейчас. Хотя бы смыть кровь. Но ноги в моменте перестают держать, и она падает, как подкошенная, прямо в комнате Берта. Сворачивается в клубок и… все-таки плачет. От того, что не разлюбила ни на секунду, а как будто начала только еще сильнее. И в моменте сознание, не справляясь со всеми эмоциями, просто выключается. Но и там, в темноте, Ева думает лишь о Кристофе. *** *** Утро встречает лениво пробивающимися через потрепанный тюль лучами солнца и, конечно, трелью будильника. Рената еле разлепляет сонные веки, рефлекторно отключая адскую машину, долбящую из-под подушки, и только потом накатывает… осознание. Она не у себя. Не одна. По правде — в снятый для нее номер даже не зашла. Ее обнимают мужские руки, и невольно она вздрагивает — отвыкла. В объятиях спящего Влада, которого, кажется, не подняли бы даже звуки из Ада, тепло. Так по-особенному тепло и приятно, что на губах у Дитрих сама собой расцветает улыбка. Она чуть сползает, чтобы их лица оказались на одном уровне, и придвигается ближе. Сначала касается его носа своим, а затем — и губ, целуя очень ласково неожиданно даже для самой себя. Скользит ладонью по его плечу, чтобы слегка потормошить и, когда он открывает глаза, прошептать: — Доброе утро. Нам бы на завтрак успеть. В этом отеле он для всех в одно время, вне зависимости от того, кто когда просыпается. И пусть первой проходить испытание будет Соня, Владу и Ренате тоже стоит уже подняться. А потом… — Потом у нас будет свободное время, и я честно признаюсь, что хочу провести его с тобой в постели. И у самой… Так сердце трепещет сладко. — Все будет, — едва не мурлычет Влад, как большой сонный лев. Вот это точно доброе утро.- Желание госпожи закон, м? Сборы проходят лениво, максимально неспешно, со сладкими поцелуями. Череватый успевает покапризничать. Утягивает Ренату к себе на колени и страдает, уткнувшись носом ей в волосы, но соглашается пойти только после напоминания о том, что потом они снова будут вместе. И это утро, без преувеличений, становится одним из самых лучших за всю его жизнь. Да и не только его — Марбас пребывает во весьма благостном расположении духа, становясь не опасным львом, а скорее прирученным домашним котом. Но уже в местном ресторане обнаруживается, что не они одни сегодня задержавшиеся. Пока Влад ведет Ренату за собой к нужному столику, обнимая за талию, с другой стороны подтягиваются держащиеся за ручки Соня и Берт. И вроде бы, все, как всегда. Золотая классика. Но в моменте Влад оборачивается к ним, втягивает носом воздух, как ищейка… И встречает младшего Дитриха громогласным: — Ба! Наш мальчик наконец-то стал мужчиной! — Ебырь-террорист, — огрызается Берт тут же. Череватый плюхается рядом с Ренатой, смахивая несуществующие слезы на тему его взросления. — И ты — тоже террористка. — Я должна попросить прощения? — усмехается старшая Дитрих, щелкая пальцами, чтобы подозвать официанта. И сама расслабленно облокачивается на Влада, позволяя ему вновь обвить ее талию рукой. В конце концов, было бы лучше, если бы она ночевала у себя, задыхаясь от навязчивых флэшбеков в одиночестве? Ведь, как бы там ни было, рубец на сердце до сих пор воспалялся и ныл в самый неподходящий момент. И пока единственным, кому удавалось боль снять, был именно Череватый. Единственным, кто давал ей силы и мотивации жить, двигаться дальше и даже расцветать. Как те самые садовые цветы, что еле-еле пережили ядерную зиму. Промерзли насквозь и деформировались, мутировав. Но все равно остались живы. Все равно раскрывали новые бутоны. Именно для него. — Я скажу даже больше, — невозмутимо вбрасывает Рената новую провокацию. — Мы продолжим, как только вернемся в номер. Соня, усаживаясь вместе с Бертом за тот же столик, но напротив, усмехается и качает головой. Она не была смущена тем фактом, что их так легко спалили. Все тут взрослые люди. И прошлой ночью было… Слишком хорошо. Ещё ни один мужчина не был с ней так ласков и бережен. — Тогда я попрошу тебя, Влад, подольше проходить испытание, когда пойдешь вторым, — Егорова на провокацию не ведется, достойно парируя. — Отставать от вас что ли будем? У Ренаты игриво блестят глаза. Она подается вперед, облокачиваясь локтями о столик, и Соне подмигивает: — Вы уже отстаете, малыши. Но я вполне себе «за» то, чтобы вести счет. Это битва будет поприятнее, чем та, в которой мы снимаемся. И сама демонстративно кладет ладонь Владу на колено, медленно ведя выше и выше. Подоспевший с меню для завтраков официант нервно сглатывает, но даже тогда Рената руку не убирает — лишь по-лисьи ухмыляется, невинно хлопая длинными ресницами. — Вы серьезно собрались мериться тем, кто кого больше трахнет? — интересуется Берт страдальчески. И не сказать, что он против. Блять, да он вообще очень даже «за». Но от воспитанной годами неловкости избавиться было трудно, особенно когда Череватый невозмутимо выдает: — Дай нашим девочкам поразвлекаться. Тем более, мне Соня все равно проиграет. И лыбится не менее лисьи и провокационно, чем Рената, как бы прямым текстом говоря, что все, что произошло ночью, было исключительно Сониной заслугой. А если прислушаться, можно было услышать еще один рычащий смех — это Марбас надрывается. Берт аж краснеет, когда порывисто выдает: — Хочешь — сам посмотри. Придурок. Но сам в воспоминания Череватого не полезет в жизни. Точно не тогда, когда первый в его жизни секс был этой ночью. А Влад внезапно исправляется, вдруг добавляя: — Да ты не заводись. Я ж любя. Поздравляю, что ли. Ворчащий Берт с ним разговаривать все равно отказывается. Так и сидит, страшно насупленный, бурча что-то на немецком Соне в плечо, пока им не приносят завтрак. Официант снова мимолетно смотрит на Ренату и Влада, но руку она так и не убрала, и парень, смущенный донельзя этой эпичной компанией, спешно ретируется. Альберт в своей тарелке просто ковыряется. Он, вообще-то, обычно не завтракал вообще, но тут сам себя хотел заставить — чтобы Соня не переживала. В итоге кусок в горло не лез, и он слишком громко уронил вилку в тарелку перед тем, как обратиться к сестре: — Мы можем… не звать Декарабию сегодня? Карма за такое решение настигнет его быстро, в этом Берт не сомневался. Но после того выступления Декарабии в Стахеева, после того, что было у них с Соней… отдаваться во власть демону казалось чем-то неправильным. А еще, кажется, ему просто страшно, да. Рената, наслаждавшаяся клубничными пирожными с щедрой порцией взбитых сливок со вкусом пьяной вишни, вдруг поджимает губы. Она понимает брата. И она тоже не хочет даже видеть ухмылку заносчивой птичьей скотины у Берта на лице. Не хочет смотреть в демонические золотые глаза вместо родных голубых. Но ради него они оказались в проекте. Самим Дитрихам изначально нахер не упала ни «Битва Экстрасенсов», ни теперь «Битва Сильнейших». Того желал именно Декарабия — как и Марбас в свое время, так он расширял свое влияние и… банально тешил самолюбие. Что же будет, если они не воспользуются его «помощью» в этом выпуске? Не психанет ли адский павлин снова? Не сделает ли больно Берту? Не решит ли и впрямь уничтожить всех, кто ему дорог? Зная его гнусный характер, он может воспринять это за личное оскорбление. И будет прав — его здесь видать не хочет никто. Но какова будет реакция? И тем не менее, сейчас старшая Дитрих сталкивается взглядом с Соней, и у той в обычно таких серьезных глазах читается молчаливая мольба. И в итоге Рената опасливо решается: — Хорошо. Я сделаю всё сама. Только… Главное, чтобы он не явился сам. Я чувствую… Чувствую, что испытание будет связано с бесами. Я… — и мельком смотрит на Влада. — Мы. Мы сможем их изгнать и сами, но Декарабия может облизнуться на мелких чертей. Егорова тоже поджимает губы. Потому что опять… Конечно, потомственная демонолог ощущает бесов. И ещё даже не берет ещё в расчет, говоря лишь о себе и Череватом. У самой Сони было совершенно иное мнение на этот счет. И именно это она доказывает на самом испытании. Конечно, едва они заканчивают завтракать, ее вызывает съемочная группа — она ещё долго целует Берта на прощание, пока его сестра с видом, говорящим о том, что она не шутила по поводу нового раунда, утаскивает не менее довольно Влада в номер. И сама Соня, расслабленная после слишком приятной ночи, что надолго отпечатается в памяти, едва попав в дом наблюдателей, читая каждого из них, не может не пробросить с улыбкой: «Мне тоже нравится, что мой молодой человек младше меня», когда говорит с одной из женщин. Она долго бродит по их участку, гоняясь за духом, как ей кажется, бывшего хозяина. И сейчас Егорова не понимает, что ее, как и сказала Рената, просто морочит местный бес, поселившийся в наблюдательнице — Марине. Он филигранно водит ведьму за нос, нашептывая откровенную ложь — бред про несуществующий подклад. Соня настолько разнежена после случившегося в номере, что и не замечает подставы. По итогу с испытания она возвращается уверенной в том, что определила причину странностей в доме верно. Когда ее привозят обратно в отель, то она натыкается на верно ждущего ее Альберта, которому тут же широко улыбается, и Влада с Ренатой. Старшая из близнецов прилипчиво провожает чернокнижника, у которого заметно прибавилось темных следов на шее. Как, собственно, и у нее. И губы почти в кровь искусаны. Не напиздели, блять. Реально ебыри-террористы. — Разъеби, — просит Рената Влада, целуя в последний раз. Пока. А сама Егорова тяжело вздыхает, обнимая ее брата. Ей, действительно, кажется, что она прошла испытание хорошо хотя бы в этот раз. Но кипятком ссутся все равно именно с Влада. Однако ни герои испытания, ни самые преданные поклонники не могли и догадываться, что Череватый задумал на самом деле. Марбасу идея нравится. Идея надрать тощий зад пернатому ублюдку не может его не радовать, хотя лев и вздыхает на тему того, что они все-таки стали добренькими. Тем не менее, в тандеме с Владом они сыплют фактами направо и налево, шокируя наблюдателей и ведущего. Успевают подцепить и душу бывшего хозяина, растревоженного Егоровой, и Влад, особо не церемонясь, выносит вердикт — напиздела ведьма, зря бочку катит. Потому что это не мужик несчастный. Но он очень удачно подвернулся под руку не только Соньке, но и кое-кому другому. Влад дьявольски улыбается, когда смотрит на Марину совершенно другими глазами. Друзья его. Все для него. Как будто сама судьба благоволила идее Влада. Или Боженька постарался? Ну, по старым связям с Дитрихами. Беса притащили еще со старой квартиры, и на деле, все сверхъестественные события начались гораздо раньше. И Влада в его странной решимости не смогла остановить ни загоревшаяся икона, ни Марина, словившая приступ. Это Череватому понятно, что дружок так развлекается, а все охают, ахают, переживают… Илья даже не успевает среагировать, когда Влад проводит ритуал, забирая беса с собой. Накидывает ворох фактов сверху и с широкой улыбкой уходит в закат. Его не поймут. Он станет козлом отпущения на все последующие выпуски. Но… разве не поебать? Госпожа опасается — ее преданный рыцарь без белого коня, но с серебряным львом разбирается с проблемой. Все просто. Может, и хорошо даже, что у них с Ренатой получается пересечься лишь мельком — Влад мимолетно касается ее губ, когда Дитрихов увозят. Она его поймет. В этом Влад не сомневался. А он просто… такая сентиментальная тварь, на самом деле. Однако первым тревогу бьет Берт. Дитрихи как раз приближались к дому, в котором пройдет испытание. И младший, успевая на ходу курить… вдруг резко останавливается. Кривится от почти забытой боли по всему телу, от громогласного карканья в голове, от неясного гула, в котором можно считать лишь одно — Декарабия недоволен. И тогда Берт понимает, почему. Он вцепляется в руку сестры, и на камеры все равно попадет момент, как он, стремительно бледнея, прошепчет: — Фройляйн Дитрих… Da ist nichts. Рената сначала непонятливо хмурится. Смотрит с тревогой на Альберта, но расслабляется, когда не видит в его глазах желтых крапинок. А потом она… Чувствует и сама. Ларионов наблюдает за ней, ее реакциями и действиями очень внимательно — словно жаждет на чем-то подловить. Наблюдатели выглядят даже слишком спокойными — на их лицах безмятежность, как у коров в Индии. Влад уже поработал. Очевидно же. Рената, как демонолог, тоже ощущает лишь отголоски бесовской энергетики. Застарелые следы разрушения, что сейчас стремительно исцелялись. Но она не злится — ей слишком безразличен проект, чтобы переживать из-за какого испытания. Это же даже хорошо, что Влад блеснул, верно? Это его звездный час. Ему нужна полноценная победа, которую он, вне всяких сомнений, заслуживает. А им теперь точно не придется… Двойное осознание прошибает током сильнее предыдущего в разы. Им не придется звать Декарабию. Им, блять, не придется звать Декарабию! Старшая из близнецов Дитрих никогда не считала себя какой-то сентиментальной, но сейчас… у нее на глазах едва не блестят слезы. — Рената, с вами все в порядке? — с тревогой интересуется Илья. — Он это специально, — на одном выдохе шепчет она, вдруг широко улыбаясь. Влад не хотел стриггерить повелителя птиц. Не хотел, чтобы оба Дитриха вновь страдали, столкнувшись с этим чокнутым пироманом. Влад… Заботится о Ренате? Правда заботится. Видно же. Потому что он заботится, в том числе, о членах ее семьи. — Здесь был бес, верно? — продолжает она с абсолютно восхищенным придыханием. — И Влад его забрал. Будь здесь Марат Башаров, он бы непременно подначил, мол, и ничего, что Череватый провел свою работу до консилиума? Но Ларионов не такой. Однако, Рената всё равно отвечает на не заданный вслух, но витавший в воздухе вопрос: — Он сделал все правильно. И я… Горжусь им. Сбитый с толку ведущий неловко кашляет в кулак, уточняя: — Рената, вы видите смысл проходить испытание? Фройляйн Дитрих активно кивает, счастливая донельзя. Суть испытания ведь не только в финальной помощи, верно? Ещё и в том, как оно пройдено в целом. Сколько фактов рассказано, насколько подкреплена ими версия. Рената все равно не желает ударить в грязь лицом в готическом зале, поэтому, на вайбе абсолютной эйфории, почти порхает по участку. Рассказывает и то, что увидела Соня, так же подтверждая, что никакого подклада не было и в помине. Пробирается в самую суть людских душ, трогая их за тонкие нити судеб гораздо мягче и теплее, чем делает это обычно. Чаще всего она — почти хирург. Работает выверено, точно, но с холодным расчетом. Рука не дрогнет. Но сейчас ее сердце заполняет бесконечная нежность, окрыляющая и возносящая к самым небесам, на которые, как всегда думала Рената, ей вряд ли суждено попасть. И такое же добро она несет людям. Восстанавливает картину с самого первого подселения того самого беса шажок за шажочком, не упуская из внимания ни единой детали. Делит с людьми их самые сокровенные тайны, самые близкие сердцу вещи. Расцветает. И лишь тогда, когда версия, и правда, целиком повторяет озвученную ранее Череватым, Ларионов вновь уточняет: — То есть больше ничего делать не нужно? Влад всех забрал? — Именно, — и вновь старшая Дитрих улыбается до самых ушей. — И вы… Не злитесь?.. — Нет, — светится, как дурочка какая-то. Потому что Влад раз за разом делает невозможное — он, сам того не замечая, покоряет ее все больше. Делая буквально все для нее. И знал бы он, блять, каких титанических усилий ей стоило сохранить самообладание и не прыгнуть с тонким писком ему на шею, стоило на консилиуме появиться ему и Соне. Вот только… Без срача не обходится. Егорова озвучивает свою версию, Череватый не соглашается. Ведьма считает, что оболгали ее, хотя она назвала много фактов, которые герои подтверждали, чернокнижник объясняет, что оболгала именно Соня и именно покойника. И… Рената, виновато взглянув на Берта, соглашается. Илья тоже говорит Егоровой, что версии Дитрих и Череватого сошлись, заставляя ее растеряться окончательно. Она принимается усиленно обороняться, но наблюдатели лишь подтверждают то, что верят двум другим экстрасенсам. Соня же, расстроенная, посчитавшая, что ей просто закрыли рот… Разворачивается и уходит, едва сдерживая слезы. Берт не сразу срывается с места. Стоит, хлопая глазами. Череватый… сделал слишком много. Альберт ведь и не просил. Желание не вызывать Декарабию было продиктовано тревогой, но внутренне Дитрих понимал, что у него нет выбора, как такового. Влад взял все на себя. — Спасибо, — выдыхает Берт. Но все же не может не проворчать: — Но это… было грубо. Влад разводит руками, мол, виноват, провожая взглядом Берта, который по сугробам срывается догонять Соню. Глупенький немецкий мальчик даже не понимает, что даже ссора с его ненаглядной — это лишний повод спустить на себя всех собак. На фоне этого забудется и предыдущий взрыв Декарабии в готзале, и любые неточности в прохождении испытания, которые обязательно выявит их слишком, блять, придирчивое жюри из коллег. Влад — не такой уж и праведник. И не благородный вовсе. Но сейчас ему нравится осознание того, что он… поступает правильно. И как только камеры отключаются, он оборачивается к Ренате, обнимая ее обеими руками и позволяя повиснуть у себя на шее, и смешливо интересуется: — Я заслужил поцелуйчик от своей госпожи? Это первый раз, когда он употребляет именно «моя». И она, конечно, это замечает. Плывет не по-детски, мурлычет почти, приподнимаясь на носочках — даже при ее росте в сто семьдесят три сантиметра Влад оказывался на двадцать выше. — Ты заслужил больше,мой победитель. Намеренно ссылается к первому выпуску, когда он впервые и назвал ее госпожой, а она публично ответила Марату, что быть госпожой самого победителя — значит выиграть самой. И сейчас это обретает, блять, новый смысл. И под «больше» она уже имеет в виду… далеко не только секс. С ним Рената чувствует себя в безопасности. С ним она чувствует опору. С ним она чувствует себя… Счастливой? Череватый буквально возродил из пепла в ней то, что, казалось, умерло навсегда. И наконец она, не прекращая улыбаться, дарит ему поцелуй, о котором он просил. Сладкий, тягучий, нежный, но не лишенный их привычной страсти — Рената позволяет себе и слегка оттянуть зубами его нижнюю губу. Еще не успевшие ретироваться наблюдатели растерянно хлопают глазами, глядя на адскую парочку, а Илья Ларионов качает головой, не сдерживая улыбки. Он-то был уверен во Владе с самого начала, как начал вести проект, а тот пришел на багажники. А Соня в это время практически бегом достигает машины. Всхлипывает, уже ругая себя за то, что опять поддалась эмоциям. Конечно, очевидно, этот побег ей припомнят в готзале и герои испытания, и коллеги. И совершенно точно — фандом «Битвы», у большей части которого она была в немилости. И сейчас Егорова просто не понимала… Почему? Почему ее версии уже второй оказываются ошибочными? Она накрывает лицо ладонью, чуть надавливая на глаза, надеясь не дать слезам пролиться. Реагируй, блять, достойно — уговаривает Соня саму себя. Соцсети так и пестрят комментариями, мол, у нее понтов дохуя, а как доходит до дела, она садится в лужу и размазывает сопли. И теперь она чувствует, как ей на плечо ложится ладонь Берта. Прячет от него заплаканные глаза. И Дитрих дает возможность не показывать ему слезы в открытую. Просто притягивает к себе, прижимвет к груди, ласково-ласково гладя по спине. Целует в макушку, замирая так на мгновение, и тихо спрашивает: — Для меня ты самая лучшая, ты знаешь? Моя самая сильная, самая прекрасная ведьма, самая-самая… Ему сложно подобрать правильные слова, потому что Берт тоже почувствовал родную вонь — как у Декарабии, только не такого сильного подселенца. Не сомневался и в том, что Влад все сделал правильно, всех разнес, а Рената его поддержала абсолютно по фактам. Но это — не то, о чем он должен был говорить сейчас. Вместо этого он шепчет: — Я тебе сам золотую руку подарю. Такую, какую захочешь. Все еще локти кусать будут. Потому что настоящей сильнейшей самая крутая рука, скажи, да? А потом… летом же перерыв будет? Я тебя украду. Хочешь? И сам ее в своих руках баюкает, как маленькую, хотя каждая слезинка рвет душу. — В Кельн украду. Я не такой знаток, как Кристоф или Рената, — потому что почти всегда торчал дома, — но… Я тебе столько классных мест покажу. Хотя здоровенная бесовская дылда в Старом городе — это, конечно, жесть, но… Но его несет. Настолько, что все чувства так и рвутся наружу сплошной волной цунами. — Или к черту руку. И вообще проект. Мне кажется… мне кажется, мы уже получили тут гораздо больше. Но знаешь… турнирная таблица меркнет на фоне того, чтобы стать фрау Дитрих под стенами Кельнского собора, да? Соня берет себя в руки. Уже не плачет, но в объятиях Берта буквально замирает. Он что… Говорит о будущей возможности выйти за него замуж? Для нее это немного… Поспешно и торопливо. Да, их отношения и без того развивались весьма стремительно, но… Возможно, она слишком прагматичная, да? И тем не менее — искренность, с которой Дитрих все это говорит, не может не трогать. Егорова поднимает на него взгляд и улыбается чуть неуверенно и ломко, но все равно молча целует его и лишь потом шепчет: — Спасибо. Мне, правда, уже лучше. Благодаря тебе. И я… Очень сильно хочу вернуться в Москву. Хотелось бы провести время вместе без… Магии и всего этого. Как обычные люди. И, главное, — действительно подальше от проекта. А сейчас им всем стоит поторопиться, потому что поезд отбывает в ночь. *** Два дня проходят в забытье. Ева не уходит, как и хотела. Просто тенью бродит из угла в угол. Гуляет с поникшими собаками. Возится с Тиллем. Кот, ненавидящий всех и вся, трется об ее ноги и мурлычет, как будто поддерживая. Она готовит еду из того, что есть в холодильнике, и у нее действительно сваливается камень с плеч, когда она замечает, что Кристоф ест. Этим, в принципе, все их взаимодействие и ограничивается. Пара коротких фраз, не более. Ева не узнает его голос. Он кажется таким мертвым, что у нее руки сводит от сумасшедшего желания обнять, прижаться к нему, заверить, что все хорошо. Но Кристоф всегда уходил быстрее, чем она успевала решиться. Закрытая дверь его комнаты становится ее новым ночным кошмаром. Между ног уже почти не болит и не кровит. Не так болят свежие синяки. Сильнее болит душа, ведь игнорирование и замкнутость оказались гораздо больнее. На часах — пять утра. Близнецы вернутся очень скоро. Сегодня точно, но Ева не могла вспомнить время. Она сама не могла в себя впихнуть и кусочка, хотя изображала, что ела. Не хотела… заставлять беспокоиться. Переживал ли бы?.. От голодовки, которую она сама себе объявила, совсем нет сил, как нет их и от слез. Плакала Ева тихо, почти беззвучно, но до состояния, что глаза переставали что-то видеть. Не от обиды какой-то, нет — она слишком переживала за Кристофа. До того дошла, что ночевала под его дверью, на полу. Как-то само получилось. Вот и сейчас — в себя пришла резко, не помнила даже, как отключилась. Под дверью не разглядеть какого-то света, не поймешь, спит или нет — и не слышно ничего. Лучше бы спал. Ему… плохо. Слишком плохо. Как и ей. Оказывается, это так больно — когда хочешь помочь, но понятия не имеешь, как. К ней вот тоже сон не идет. Ева с трудом поднимается и сама не осознает, в какой момент тихо стучит в дверь. Прижимается к ней лбом, как прижалась бы и к тому человеку, который за ней находится. И зовет совсем слабо: — Кристоф… Но ответа не получает, как не было его и в предшествующие дни. Скоро вернутся близнецы, и, наверное, ей нужно будет уйти. Ева не знает. Ева вообще ничего не знает, не понимает… Кроме того, что любит. Настолько, что не может дышать без него. А хочет ли? Она вся — боль, сочится ей буквально. Больно не физически. Внутри больно. Но ведь… Раньше ей помогало. Отпускало. И если сейчас немного отпустит… она сможет ему помочь?.. За неимением альтернатив, с кухни снова приходится красть нож. Тот, которым Ева резалась в прошлый раз, Рената выбросила. Христова хватается за внушительного вида острое лезвие. И снова — раннее утро. Тусклый свет. Ева, так и не сняв толстовку Берта, валится прямо на пол, не закрыв дверь. Забивается в угол, но колени прижимает к груди. Рукава большие, так что они спадают сами по себе, открывая тоненькое бледное запястье, на котором ярко видно вены. Ева смотрит на него так глупо. А потом… делает первый надрез. Та руна. Похожая на молнию. Она забывает название, хотя Рената говорила как-то. Рисунок, отпечатавшийся на подкорке. Ева ведет острые линии с болезненной педантичностью, прорисовывает тщательно, чтобы точно остался шрам. И лишь, проведя последнюю черту, осознает. Больно. Больно так, что она почти скулит, прижимая окровавленную руку к груди. Баюкает ее, а крови вокруг… Кажется, что так много. И слезы все льются, мешаясь с алой жидкостью, а Ева теряет всякое ощущение реальности. Но рисунок горит. Жжется, печет. Он ощущается, как настоящее клеймо. Клеймо, которое показывает, кому она принадлежит теперь не только душой, но и телом. Кристоф же в это время и не спал. Он и сам не понимал, почему не гнал Еву из квартиры эти дни. С одной стороны, хотелось остаться совсем одному, сгнить к херам, окончательно разложиться так, чтобы собственный кот и дожрал его останки. Говорят же, что кошки обгладывают лица мертвым хозяевам, если остаются с ними в квартире? Собаки вроде так не делают. Но с другой стороны… Ему было немного лучше от мысли, что Христова на виду. Проблема старшего Дитриха была в том, что он очень легко воспламенялся, но так же легко и остывал. Отходчивый, в отличие от отца, что мог копить в себе яд очень подолгу и годами припоминать даже самые крошечные проебы, намеренно давя на больные точки, вскрывая нарывы и выкручивая болячки, никогда не испытывая давления совести. У него ее просто не было. А вот Кристоф сейчас не просто жалел, что вспылил. Он травил себя едкими мыслями, варясь в них, как в ведьмином котле. И именно в пять утра он вновь решился покинуть свое темное убежище — спальню, в которой даже включал свет, когда сидел на полу, привалившись спиной к стене — и все ради шнапса. Если б были силы, он бы, возможно, даже связался с дилерами. Давно этого не практиковал, но в юности, лет так десять-двенадцать назад, был ярым фанатом кокаина. У него имелись любые связи. В том числе такие, что ему бы доставили все необходимое прямо на дом. Но вместо этого он тихо выходит в коридор и идет на кухню. На кухню, на которой… обнаруживает Еву. Всю в крови. Запястье искромсано, а сама она сидит на полу и безучастно пялится на алые разводы. Первичная реакция — наорать. Но вместо этого Кристоф застывает в дверях, смотря на нее практически выпученными от ужаса глазами. Он не понимает — пыталась она просто унять боль или вовсе убить себя, но понимать и не хочет. Психика блокирует эти мысли, активно защищаясь. Во рту пересыхает, язык не шевелится, а челюсти невозможно разжать — он не может сказать ни слова. Наконец, находит в себе силы переставить сначала одну ногу, затем вторую. Опасливо подходит ближе и не останавливается, даже когда она поднимает на него взгляд и замирает. И в итоге Кристоф просто… Молча садится на корточки, даже слишком аккуратно беря ее за пострадавшую руку. Заставляет ее вытянуть, чтобы оценить уровень ущерба. И тогда… Видит. Кожа разошлась в форме руны «соулу». Тот самый символ, который немцы в двойном количестве использовали в лигатуре СС. Тату, набитое и у него, и у близнецов. Сделали-то чисто по приколу, на самом деле. Ренате и Альберту тогда было по пятнадцать, а Кристофу — двадцать. Лично ходил с ними с салон, чтобы подписать бумаги, как старший совершеннолетний брат. Им с Ренатой было по кайфу, в вот Берт едва не зарыдал, увидев иглу. — Дурная, — повторяет Дитрих то же, что сказал и тогда, когда увидел шрамы на ногах у Евы, но уже гораздо мягче и даже… надрывнее. — Зачем?.. Благо, порезы не выглядят настолько глубокими, чтобы вызывать скорую, но… Кристофу сейчас кажется, словно кожа расползлась не у нее на запястье, а на его уродливом, гнилом сердце. — Потому что… у тебя есть… — неразборчиво шепчет Ева, пока не может отвести от него взгляд. — Потому что… я… Ей бы хотелось сейчас сказать что-то, что он бы, наверное, посчитал глупым и лишним. Что-то вроде «Я твоя». Или о том, что за эти бесконечные два дня она лишь сильнее убедилась в том, что любит, убедилась в болезненной правильности этих чувств. Пусть. Пусть хоть весь мир пальцем у виска покрутит. Она… просто… И вместе с тем — Ева как будто разом забывает все слова. Страшно сказать что-то не то, что его оттолкнет. Только не сейчас, когда впервые за эту маленькую вечность он оказался так близко. Руку протяни — коснуться можешь. И Ева сама не понимает, что тянет именно эту, окровавленную и изрезанную. Не понимает и в какой момент вдруг бросается ему на шею. — Не уходи, — лихорадочно шепчет Ева, зная прекрасно, что если сейчас оттолкнет, то в следующий раз нож войдет в ее сердце. Отчаяние достигло своего пика. — Не уходи, пожалуйста, не уходи… Не закрывайся от меня… Я же… я… И опять хочется говорить о любви, но изо рта не вырывается ни звука от признания. Нет, она все еще не отказывалась от своих чувств. Но сейчас кажется… кажется правильным говорить о другом. Пачкая своей кровью, потому что изрезанную руку жгло и она не слушалась, говорить: — Я не могу… Я жить не могу, пока ты… себя убиваешь… Просто позволь мне… Позволь, пожалуйста, я все выдержу… Только… не вот это… Вечные проклятые два дня. Вместе, но порознь. В одной квартире, но как будто за миллионы километров. После произошедшего, о котором почти забыла Ева, уйдя в его боль, но тяготившем Кристофа. Это было страшнее любой адской пытки. Да и не в Аду ли она оказалась, когда осталась без него? А он замирает. Не сбрасывает ее с себя, не делает вообще ничего. Слишком… Устал, чтобы снова злиться. Чтобы чувствовать вообще хоть что-то, кроме пожирающего изнутри чувства вины. И пусть он все равно не согласен с ее поспешностью, сейчас об этом ничего не говорит. Для него любовь не может возникнуть так быстро, когда ты почти не знаешь человека. Сколько они знакомы? Когда он приехал в Москву? Меньше месяца назад? Сам Кристоф прекрасно осознавал, что в какой-то момент просто помешался на Еве. По-больному и по-собственнически. Он ее желал. Возможно, сильнее, чем когда-либо что-либо в своей жизни. Но он все ещё слишком демонизировал сам себя, причем совершенно заслуженно, не считая, что мог по-настоящему… по-человечески полюбить. То, насколько преданна Христова оставалась ему даже после того, что случилось, Кристоф считал откровенно нездоровым. И ее так же считал наивной. Но… Лед не мог не тронуться. Не оттаять, но с громким, громоподобным треском расколоться. Потому что… Это ли не то, чего вожделело его собственное больное и уродливое сердце? Полного и тотального принятия. А оно просто не могло быть здоровым в его абсолютно клиническом случае. Беды с башкой хлеще, чем у папаши. И по итогу Дитрих выпрямляется. Встает на ноги, продолжая Еве и дальше висеть на себе обезьянкой, вместе с собой поднимая и ее. Ему холодно, пусто и больно. Душа кровоточит не меньше, чем рука Христовой. Но последнее хотя бы можно исправить. — Пошли, — тихо зовёт он. — За аптечкой. И едва она решает воспротивиться, как он, прибегая к отчаянной мелкой манипуляции, почти безжизненно спрашивает: — Думаешь, мне будет лучше, зная, что из-за меня ты оставляешь себе травмы? — Я… не из-за тебя… — упрямо возражает Ева. За тебя? Ради тебя? Она и сама не могла объясниться. Может быть, это и вовсе была глупая манипуляция, продиктованная болезненным отчаянием, попытка обратить на себя внимание, получить что-то большее, чем те несколько дежурных фраз, которыми они обменялись за последние дни. Ева не знала. Не могла, не способна была найти логического объяснения своему срыву. Но… он был рядом. Даже если кажется, что Кристофа она раздражает одним фактом своего существования. Ева прощает все. Чувствует, что ему больно, что он устал. От самого себя? У нее сейчас нет ни сил, ни желания разбираться. Она просто упивается тем, что Кристоф сейчас рядом. Болезненно жмется, как если бы хотела просто в него врасти всем телом, и даже не вздрагивает, когда, прихватив аптечку, они оказываются в его спальне. Ее крови здесь было пролито… достаточно. Еще немного уже ничего не изменит, не для Евы точно. Она не хотела его перевоспитывать. Исправлять. Переделывать. Просто хотела… чтобы Кристоф сам осознал, что он — прекрасен. Несмотря на все жизненные обстоятельства, свет в нем все еще был. И она его видела. Так могло ли… могло ли такое отчаянное желание спасти быть неправильным? Но аптечку Ева чуть суетливо лезет открывать сама. И как будто бы случайно прячет оставшиеся пакетики с чудодейственным гидрогелем Ренаты, с которым уже была знакома, дальше, почти на самое дно. Ей хотелось, чтобы шрам остался. Как клеймо, да. И как напоминание о том дне, когда она… окончательно решила для себя все. — Прости меня, пожалуйста, — еле слышно шепчет Ева, покорно вытягивая изрезанную руку. — Я… я не… Я не смогла… не сказать… тогда… Прости, я могу больше ни слова не говорить, только… только не выгоняй… Кристоф только хмыкает. Она так ничего и не поняла. А он берет ее за запястье чуть ниже зигзагообразного пореза и принимается тихо и непривычно спокойно обрабатывать. От него, должно быть, так и веет мертвецким разочарованием — во всеми и сразу, но в первую очередь — в самом себе. Он сорвался. Никогда в жизни так не срывался. Никогда в жизни не хотел сделать кому-то настолько больно, как ей в тот момент два дня назад. — Говори, что хочешь, — вздыхает Кристоф почти обреченно. — Только не… «Не то, чего не знаешь» — хочет повторить он, но осекается. Кровь пропитывает ватный диск за ватным диском, когда он с помощью перекиси стирает кровь, что уже начала запекаться. Кристоф был умен во многом, но медицинских тонкостей, как Рената, и правда не знал. Когда перекись попадает в порезы, те пенятся и шипят. Дитрих сжимает руку Евы чуть сильнее — по сути, переключает внимание с одной боли на другую. Иначе просто не умеет. — Я тебя не выгоняю, — продолжает он, глядя лишь на мелкие белесые пузырьки в ранах. — Тогда же не выгнал полноценно. Он не может так быстро, как она. Ему нужно время. Возможно — много. Но пусть уж остается рядом… Так есть шанс, что не сделает с собой больше ничего. Потому что Кристофу, вопреки всему, не плевать. Ева все-таки не глупая. Наверное? Она и не хотела каких-то… громких ответных признаний или чего-то подобного. Не сейчас. Сейчас ей просто было достаточно возможности оставаться рядом. — Ты хотел выгнать, — так ласково-ласково шепчет Ева. — А я просто… уперлась. Дурная, да? И не пожалела. Потом она, кажется, даже отключается — сознание перестает справляться снова от бури чувств. Бинт точно прилипнет к ране, и отдирать его будет сомнительным удовольствием, но Ева вытерпит. А пока — забирается на его кровать, сворачиваясь в клубок на самом краю, как будто ничего и не было, до последнего упирается опять, потому что кажется, что если закроются глаза, Кристоф исчезнет, как страшный, но вместе с тем самый прекрасный сон… И все равно проигрывает бой. От того, что ей спокойно сейчас. Он ведь… рядом. А несколько часов спустя в квартиру возвращаются близнецы. Берт, для которого эта поездка стала теми еще эмоциональными качелями, настаивает на посещении алкомаркета, пополнить запасы шнапса. Даже самому захотелось. Просто… разгрузиться немного. И Берт, довольный, прямым ходом идет на кухню с бутылкой, ощущая энергию брата именно там, реально собираясь ему похвастаться, раз уж Рената тоже в курсе… Звон битого стекла доносится до него запоздало. Берт не сразу понимает, что это он уронил бутылку, рассыпавшуюся на мелкие осколки. Не отрываясь, младший Дитрих смотрит на совершенно мертвого старшего брата, но не может услышать ничего, кроме ядовитого шепота Декарабии в ушах. Даже собственного голоса: — Ты сделал… что?.. Он не верит. Он и не хочет, блять, верить. Но запекшаяся кровь на пальцах Кристофа, которую он, кажется, и не замечал, его тяжелый взгляд и совершенно уничтоженный вид говорили о многом. Как и совершенно… особенная энергетика в квартире. Декарабия шепчет, что бывшая девственница, лишившаяся своей невинности так, с кровью и болью — это мечта любого демона. Берт мотает головой, закрывая уши, и почти умоляет: — Скажи, что это бред! А сам отшатывается назад, едва не врезаясь в Ренату. А та не сразу понимает, в чем дело — в обычной жизни не включала колдовскую «чуйку» просто принципиально. Да и… Она была настолько окрылена своим внезапным скачком в отношениях с Владом, что, казалось, ничего вокруг не замечала. А ведь они уже всерьез договорились провести вместе время и между съемками… Но дома ждал сюрприз. Сначала Рената реагирует на шум разбившейся бутылки, потом — на паникующего близнеца, и лишь после смотрит на старшего из братьев. На то, как он поднимает этот свой привычно тяжелый, но разбитый взгляд на младших, на кровь, запекшуюся на руках. И… По реакции Берта «чуйку» включать даже не приходится. Вспоминается последний вышедший в эфир готзал. Левин. — Кристоф, — с максимальным разочарованием цедит она, намеренно отказываясь от уважительного «герр Дитрих». — Скажи, что это не то, о чем я подумала. — Думайте, что хотите, — наконец, выдыхает он не своим голосом. Так звучит сломленное смирение. А Ренату захлестывает праведный гнев. Для этого он все это делал? Вновь сближался с ними, даря ощущение, что у них снова есть старший брат, чтобы теперь не иметь даже желания вновь поднять себя в их глазах? Для этого помогал Еве? Чтобы… Обладать? — Что бы ты сделал с мужчиной, который бы поступил так со мной? — она на него не кричит, спрашивает спокойным ровным голосом, но аж губы кривятся от брезгливости. Кристофа передергивает. Он, на самом деле, уже думал об этом. Он всегда не жаловал Тимофея, но не потому, что считал слабаком, как тот же отец. Просто слышал его песни и упоминание наркотиков в них — а сестру, пусть этого и показывал, оберегал слишком сильно, чтобы позволить ей связать жизнь с нестабильным человеком. Его убивала мысль, что кто-то мог причинить ей боль. А если бы кто-то посмел хоть пальцем тронуть, фактически надругаться… Шутки про печь перестали бы быть шутками мгновенно. А старший Дитрих всерьез думал над тем, что… как он теперь будет смотреть в глаза младшим братьям Евы? — Звонил отец, — глухо бросает он, даже не понимая, как это сейчас звучит. Зато вновь понимает Рената. — То есть ты, как верный щеночек, опять решил, что в твоей боли виноваты все вокруг, стоило надавить папочке? — с тихим презрением фыркает она, сложив руки на груди. У самой фройляйн Дитрих этот вопрос решался куда проще. Она была единственной из семьи, кто набирался смелости слать Вальтера нахуй прямым текстом. — Я понимаю, ладно? — морщится старший брат. — Я все понимаю… Рената качает головой, отводя полный отвращения взгляд от его лица, чтобы переключить внимание на Берта. Его явно долбит клювом в мозг Декарабия, поэтому приходится коснуться его лба и тихонько зачитать заклинания прадеда Фридриха. Загнать птичку обратно в клетку. И как раз в этот момент на пороге показывается Ева. — Вас на весь дом слышно, — наигранно ворчит Ева, но сдается почти сразу. Мягко улыбается, смотря на совсем растерянного Берта, и кивает на осколки под его ногами: — Я уберу. Не порежься только. — Да я сам… — рассеянно откликается младший Дитрих. Смотрит на нее, как не узнавая, и Ева все таким же невозмутимым тоном говорит: — Я забрала твою толстовку, ты не против? — Да мне не жалко… — И в этот момент стыдливо отрывает взгляд от ее ног, прикрытых длинной толстовкой только частично. Кожа вся исполосована шрамами, и хотя Берт, стараниями Декарабии, был в курсе, увидеть это в живую оказалось слишком. В ушах — треск разрываемого шелка, как напоминание от Декарабии, что насовсем его никто не заткнет. Берт определенно не хочет знать, что произошло с тем ее платьем, подаренным Ренатой. Но когда Христова проходит вперед, чтобы налить себе воды, рукава толстовки спадают, открывая руки. Кажется, получилось случайно, потому что Ева тут же опускает их ниже, но Альберт точно успевает увидеть почти черные следы от пальцев на запястьях, а главное — явно неумело сделанную повязку. Берт много раз видел, как перевязывает Рената, обычно на руках Тимохи — значит занимался Кристоф. Берт снова не хотел бы знать. Но проступившая на бинте кровь совершенно точно повторяла контур руны «соулу», той самой, которая была вытатуирована у всех троих. А теперь, буквально, была вырезана у точно сбрендившей Евы. Берт, только познающий прелести первой любви, не понимал. Да и едва ли когда-то хотел понять, потому что для него это все было слишком. Но материться на немецком это ему не мешает. А Христова все продолжает его добивать: — Голодные? Я тут вчера экспериментировала на вашей кухне… А в голосе как будто бы впервые за все время, что они знали друг друга, звенит сталь, почти что прямым текстом говорящая — пусть кто-то из них только попробует что-то сказать Кристофу. Не понимает ее и Рената — выгибает бровь, снова сложив руки на груди. Когда она думала и говорила о том, что хотела бы, чтобы такая девушка, как Ева, полюбила ее брата, то имела в виду… Явно не это. Не унижение и разрушительное отсутствие самоуважения. И ведь было очевидно, что вся эта ситуация деструктивно влияла на обоих. Христова выглядела другой. Она больше не казалась светлой и чистой. Кристоф выглядел абсолютно сломленным и втоптанным в слякоть. И, на самом деле, теперь неясно, кто из них двоих пугает Ренату больше. Она могла бы предложить Еве перевязать запястье по-человечески, но что-то подсказывает, что та откажется. И судя по не терпящему возражений тону в последней фразе, может ещё и огрызнуться за простое, искреннее желание помочь. А она старалась. Она, правда, старалась. И сейчас честно вступилась за Еву, осуждая поступок родного брата, но та… Как будто только разозлится и за это. Поэтому Рената просто решает, что это — не ее дело. Хотят себя губить — пусть губят, раз это доставляет такое наслаждение. Но сейчас прям… Становится абсолютно неуютно находиться в собственной квартире. Как в дурдоме. Фройляйн Дитрих не была моралисткой. Буквально никогда. Но сейчас дурно даже ей. — Я, наверное, пойду отдохну, — отвечает она наконец. — В поезде не выспалась. — Ренат… — зовёт ее Кристоф. Он ведь понял по лицу сестры каждую промелькнувшую мысль. И он, действительно, все это тоже осознавал. И сам молчал, потому что впервые в жизни боялся. Боялся сделать всё ещё хуже. Боялся просто убить Еву, потому что она уже изменилась до неузнаваемости. Боялся вновь потерять связь с близнецами. — Все в порядке, — отзывается сестра. — Я реально поспала бы. Всю ночь в пути провели. И выходит с кухни. Мнется только один Берт. С одной стороны, хотелось сорваться следом за Ренатой и обсудить все, произошедшее за время их отсутствия, с ней. Неиронично приятно грело душу то, что он не один считал, что это — пиздец. С другой — ему реально было страшно оставлять этих двоих наедине друг с другом. Да, они проторчали здесь вдвоем дня два точно, но… пошло ли это на пользу? Да ничерта подобного. И поэтому в этой неловкой тишине он все-таки собирает осколки разбитой бутылки, как и хотел. Даже жалко шнапс. И… тревожно так. Вот не жутко, не противно, а именно тревожно. Не так ведь хотел этот день провести. А когда он выпрямляется, тоже не раз порезавшись об осколки, Ева выглядит так, как будто сейчас хлопнется в обморок. Пальцы, сжавшие край кухонной тумбы, как будто свело судорогой. Сама — бледная, как смерть. — Мне… тоже, наверное, домой надо… — совсем безжизненно, без тени прежней невозмутимости говорит Ева. Вот сейчас — прочувствовала. В полной мере смогла ощутить себя загнанной в угол. Чего они от нее ждали? Все — Рената, Берт, сам Кристоф. Агни, которая быстро догадается и не сможет молчать. Что возненавидит? Будет проклинать, звать монстром, порицать? Что откажется так, как будто ничего никогда и не было? Но… как вообще можно возненавидеть того, кого ты уже любишь? Она же ведь… правда… Что изменила бы ее ненависть? Лишь только подкрепила его уверенность в том, что он монстр. Стерла бы из реальности то, что уже произошло? Залечило бы ее раны, избавило бы от синяков и саднящей боли между ног? Было бы все так, как раньше? Нет. Ненависть бы окончательно уничтожила все. И его в том числе. Значит — ненавидеть себя? За то, что даже не попыталась остановить? Поддалась. Это кажется болезненно-привлекательным сейчас. Она позволила. Все вокруг говорят о том, что она неправильно поступает сейчас. Значит это она — корень зла. Ева не изменилась. Просто пыталась сделать то, что казалось правильным ей. И в моменте создается гадкое, вредное ощущение, что никто… не хочет понять ее. Такую же не понимающую, что она должна была сделать, чтобы не испортить все. Или испортила? Ева понятия не имела, что будет дома. Как встретится с Агни. Как будет объяснять свое состояние младшим. Как отреагирует сама, столкнувшись с новой волной осуждения. Но и как будто бы здесь находиться больше… не заслужила. — Я могу отвезти, — ужасно неловко предлагает Берт, но все равно бросает взгляд на Кристофа, как будто спрашивая разрешения. — Ты только с дороги, — качает головой старший брат. — Сходи лучше, пожалуйста, к Ренате. Я все сделаю сам. Ему до одури страшно потерять новообретенную связь с младшими. В погоне за одобрением отца и крупицей тепла от матери он совсем о них забыл за годы. Даже старался думать о них так, как учил отец — слабые, никчемные, неблагодарные. Но… В глубине души так никогда не считал. Любил их всем черствым сердцем. И когда их отношения возродились, он в полной мере осознал, что за всю жизнь у него никого дороже и не было. Если же они вновь разочаруются в нем… Сможет ли он, вопреки токсичности родителей наученный тому, что нет ничего важнее семьи, завоевать их доверие вновь? Потому что это будет уже не второй шанс. Со счета… Кристоф давно сбился. И сам поднимается из-за стола, ощущая себя так, словно ко всем конечностям привязали по тяжкому грузу, что обязательно должен утащить его на дно и не дать всплыть. Или он уже на дне? Или, блять… Вообще пробил его. Он касается спины Евы между лопаток почти невесомо и даже призрачно — резко контрастирует с тем, как сжимал ее тело два дня назад. Словно в прострации, выводит ее с кухни и ждёт, пока она собирается. Он переживает. Искренне переживает за то, как бы ей не пришло в голову выкинуть еще что-то, когда она вернется домой. Но раз она решила, что нужно уйти… Возможно, именно сейчас так будет лучше. И для него, и для нее. Рядом с ней будут ее сиблинги, а рядом с ним — его. Кристоф верит в ее благоразумие, что она не станет ничего делать с собой при них. А он сам… Ему нужно восстановиться. Старший Дитрих, привыкший не показывать слабости, но сейчас не способный ее контролировать, не хочет, чтобы она изо дня в день видела его таким. Винила себя так, как винит себя он. Рената вновь показывается из комнаты, когда они с Евой уже обуваются в коридоре. Кажется, ее первичный гнев немного спал, потому что выражение лица заметно смягчилось. И это заставляет напряженные плечи хоть немного расслабиться. Сестра возвращается на кухню к Берту, а сам Кристоф покидает квартиру Дитрихов вместе с Евой. Они вновь садятся в машину Ренаты. И уже здесь, заведя мотор и выруливая из двора, он заговаривает: — Ты… Пиши, звони, окей? И вообще-то… Мы так и не встретились на моей территории, как я обещал в церкви. Он бы хотел попробовать по-другому. Хотел бы повернуть время вспять, дать тому себе, говорящему с отцом в машине, в морду. Он хочет все исправить, вернуть как было. Когда не торопился, не поддавался эмоциях и сам не понимал, что постепенно раскрывал в себе… лучшее. Он хочет попробовать с ней по-здоровому. Так, как было бы правильно. А у Евы все еще не было понимания вообще, какое оно… это «правильно». Но когда уже почти забытое обещание о… свидании, наверное?.. повисает в воздухе, кажется, что внутри нее пока так слабо, но все же вспыхивает огонек. Надежды? Или… веры в то, что ее старания сейчас не прошли незамеченными? Ей ведь тоже было… плохо, так плохо, что дышать было невозможно, но она боялась сделать еще хуже… А сейчас впереди как будто бы забрезжил шанс. Маленький огонек, сулящий… что-то. Что? Ева не знала. Ничего не понимала сейчас, но… все равно пошла навстречу. Она не откажется. Сказала же. — А ты… правда… правда хочешь? — тихо спрашивает Ева. — Я вот хочу… Может, это сейчас будет лишним. Но ей просто… жизненно необходимо. И Христова льнет ближе, обвивая руками его предплечье, неловко тычется острым подбородком в плечо и на мгновение глаза прикрывает. Продолжает наконец, обещая что-то бессвязное: — Я выдержу… Пальцем себя больше не трону… Но пожалуйста… пожалуйста… ты тоже… не исчезай… Для него и самого настоящие отношения — темный лес. Избегающий тип привязанности, так, кажется, однажды сказала Рената, да? Но он хочет, чтобы было по-нормальному. Всегда в глубине души хотел. Чтоб вот… Как у других семей. И сейчас Еву с себя не стряхивает, хотя тяжело вздыхает. Как же ей объяснить? — Не торопись, ладно? — глухо просит Кристоф. — Я от тебя не отказываюсь. И я… — отец бы его в порошок сейчас стер. — Я прошу у тебя прощения. И не говори, что ты не злишься, все мне простила и так далее. Я же знаю, что это пиздец. Я сам хочу по-другому. До новой квартиры Христовых идти-то всего пятнадцать минут, а ехать — пять. Но он объективно понимал, что пешком ни он, ни она сейчас бы не дошли. И когда он тормозит во дворе, то долго смотрит в пустоту перед собой, пока на прощание не изрекает: — Сходим в хорошее место. Я думаю, тебе понравится. — Ладно. Это единственное, на что хватает у Евы сил, когда она даже излишне поспешно покидает машину. Не оборачивается до момента, пока за ней не закрывается тяжелая дверь подъезда, и сама себя за это проклинает. Кажется, что вот именно сейчас она — гноящаяся, кровоточащая рана, как та, что красуется у нее на запястье. В горле встает ком, чувствительность выкручивается до максимума, потому что все ее существо уже просто… не может справиться иначе, но плакать Ева не может. Поднимается в квартиру, улыбается Есфирь, треплет по головам мальчиков, игнорирует слишком внимательные взгляды Агнии. Она всем им улыбается, потому что расчет был простой — при младших Ева и правда не могла причинить себе вред. Даже если сейчас вся сочилась болью. Как будто в этот момент в ее теле больше не будо места ничему другому. Она ведь… она ведь не требовала ничего! Только одно — не пропадать тоже. То же самое, о чем просил он. Она не вкладывала ни в свои слова, ни в свое поведение никакого двойного дна — просто переживала. Очень сильно. Очень. Ева же ведь… Ева не глупая, да? Понимала, что то, что она влюблена по уши, ни к чему его не обязывает. Она просто… Последнее, чего хотела Ева сейчас, измученная ощущением того, что во всем виновата именно она — не слышать, что она должна чувствовать. Она ведь так не может. И значит она… неправильная. Это все лишь подстегивает нездоровую уверенность в том, что виновата именно она. Младших Ева обманывает искусно — а может, они еще слишком маленькие для того, чтобы понять. Но когда они остаются наедине с Агнией, с языка все же срывается измученное: — Mea maxima culpa. Это — формула покаяния в католическом христианстве. Папа рассказывал однажды. Ева не знала, откуда ему это известно, зачем эти знания ей. Но сейчас, пока она ее душа не способна была найти покой, Еве эта фраза даже нравится. Ее величайшая вина — это Кристоф Дитрих.