Все хорошие девочки попадают в ад

До съемок готзала прошло ещё два дня — два крайне странных, тягучих, насыщенных и пустых одновременно дня. Ренате было сложно находиться дома, потому что видеть Кристофа сломленным… Непривычно. Странно. Почти противоестественно. Хотя она и понимала, что внутри старший брат был именно таким всегда, лишь умело маскируясь в образе успешного и уверенного в себе политолога, способного кого угодно вынести так, что обратно не занесут. Глубоко в душе Кристоф и был… Первым, пробным экспериментом родителей. Тем самым старшим сыном, что обязан быть лучшим по определению, иначе не достоин ничего. И он смог с годами выстроить отличную видимость, идеальную вылизанную картинку, что была лишь фасадом. Но за это время братья и сестра так и не поговорили. Бродили по огромной опустевшей квартире тенями. Потом Рената не выдержала и уехала к Владу — он, кстати, чисто по фану, раз Кристоф делал на этом такой важный акцент, отвел ее в кафе с украинской кухней. И все там было такое аутентичное, выдержанное в стиле сочинений Гоголя, что Дитрих аж прихуела. Привыкла консервироваться в немецкой среде. Разве что вон… В Штаты сбегала. А вот здесь даже решилась попробовать чертово сало, да. Соня тоже утащила Берта. Правда, не на прогулку, а к себе домой — и он был в ее квартире впервые. Они проводили время за просмотром его любимых кинокомиксов и поеданием попкорна — Дитриху был по душе сладкий, а Егоровой соленый. Но час съемок все же настал. Съемок, на которые Рената гордо пришла в объемной белой рубашке Влада из первого выпуска с вышитым «Череватый В.В.» вместо платья, закрепив на талии широким черным кожаным поясом. И стоит рядом со своим чернокнижником, буквально сияя каждый раз, когда их взгляды пересекаются. И на этом не может не акцентировать внимание Марат: — Рената, вы так светитесь… Позвольте спросить: что написано у вас на рубашке?.. И он делает вид, что щурится, будто не может разглядеть буквы. Старый плут. — Так это и не моя рубашка, — с лисьей ухмылкой ловко увиливает она. Ольга Якубович строит самое надменное выражение лица из всех возможных, выдавая: — Как любовная ведьма, я скажу, что эта тройка вообще не была сконцентрирована на испытании. Они приехали туда просто в отель. В буквальном смысле. — Минусы будут? — смешливо фыркает старшая из близнецов Дитрих. — Влад, Рената, — ахает ведущий. — Соня, Альберт… Что Ольга имеет в виду? — Так Ольга ж, как раз, ничего и не имеет, — не может не посыпаться Влад с самой невинной улыбкой, на которую только мог быть способен. И в этот момент не обнять Ренату за затянутую ремнем идеальную талию, прижав к себе, было бы точно преступлением. — Завидует. А иногда даже излишне внимательный ко всему Берт замечает, каким совершенно странным взглядом в этот момент на них смотрит Олег. Как будто только сейчас осознал, с чего вдруг Рената появилась на съемках в рубашке Влада. Или надеялся, что это просто похожая, а не та самая? — Это, конечно, грубо, — вклинивается младший Дитрих в итоге, — но вообще, по факту… Вырабатываем энергию любви. Вместо более привычной ему энергии разрушения. И хотя показывать чувства так же откровенно, как Влад с Ренатой, Альберту было неловко, потому что он не хотел слишком смущать или напрягать Соню, но его совершенно влюбленные глаза говорили гораздо больше тысячи слов. А еще сегодня ночью он просто не давал Соне спать. Ворочался в ее же кровати, все никак не находя себе места в преддверии съемок. И не за них с Ренатой переживал, конечно, потому что сестра отожгла вслед за… как она его там назвала? «Мой победитель»? Переживал Берт исключительно за Соню… И сейчас стоял, скрестив пальцы на обеих руках, что успел показать Егоровой. Но все лишь начинается вполне мирно. Ведь в следующую секунду Марат вдруг уточняет: — Значит, Влад, Рената, Соня, Альберт, вам понравилось работать друг с другом? — Очень весело, — соглашается Череватый. — По-дружески. Мне лично понравилось. А Соню все-таки задевает до сих пор, как бы не храбрилась. От Берта не ускользает, как она мрачнеет — переживает, как бы он не старался. Видит это и Башаров. И клещом вцепляется в Соню, интересуясь: — До слез весело, да, Сонь? — Scheiße, — ругается Берт традиционно. И быстрее, чем сама Егорова успевает отбиться, Альберт продолжает: — Вы сейчас пытаетесь устроить цирк на чувствах Сони. Я не дам. Давайте просто… Он хотел предложить перейти к оценкам. Но неугомонная Ольга Якубович вклинивается снова, почти крича: — Тогда почему ты не защищал ее, свою женщину, тогда? Влад при тебе унизил ее, назвал тупой дурой, и даже если смягчить формулировки… — Я б попросил, — перебивает ее Влад, — тупой дурой никого не звал. Не было такого. Но Ольга только фыркает, задирая свой миллион раз переделанный носик. — Я не понимаю, как мужчины, — и она специально использует именно множественное число, — могут позволить себе такое отношение к женщинам. Конечно, паучихи не отличаются избирательностью в партнерах, но Сонечка, о чем думаешь ты? Рената вдруг, не сдерживаясь, аж прыскает со смеху, прикрывая рот ладошкой, и практически заваливается на Череватого, всем видом демонстрируя, как ей с ним комфортно, и что она ни о чем не жалеет. Они вместе сыплются так откровенно насмешливо, что Якубович почти краснеет. И пока Влад отходит, первой заговаривает именно старшая из близнецов Дитрих. — Oh mein Gott, Оль, более пылкого комплимента от тебя в свою сторону я ещё не слышала. Я так люблю пауков! Ты черную вдову вообще видела? Если бы насекомые могли иметь секс-символы, это была бы именно она, — Рената аж обмахивается ладонью, потому что от смеха жарко стало. — А ещё ты не права. Не разбираешься в биологии, не берись умничать. Воронковые пауки, например, очень избирательны. Их самки подпускают к себе исключительно привлекательных самцов, а низкопробных отшивают. И даже не всех едят! Бывают настолько деликатными, что во время спаривания притворяются мертвыми, чтобы хрупкие мальчики не боялись быть сожранными. Целое исследование так-то есть. — Это уже не только каннибализм, но и какая-то некрофилия, — кривит губы старший Шепс. — Возможно, — соглашается веселящаяся немка. — Вот только, как бы мне это сравнение не польстило, оно не корректно, — и понижает голос до игривого томного полушепота: — Я никогда не притворяюсь мертвой. Влад докажет. Она тихой не бывает. И как бы многие в фандоме не осуждали Ренату за провокационную сексуальность и флирт с «крашами», мизогинию, фальшивость и неуверенность в себе Якубович успели заметить все. И становится ещё смешнее от мысли, насколько Ольга только что себя потопила. А ведь это… Лишь самое начало целого парада кринжа с ее стороны. А, тем временем, решает высказаться сама Егорова: — Прости, но это забавно, Оль, что ты полагаешься на мужскую защиту вместо собственной силы. Рената кивает в знак согласия, одними губами шепча Соне: — Она «пикми». И пусть та была против подобных выражений и чувствовала небольшую обиду за консилиум, она все равно не может не улыбнуться в ответ совершенно заговорщически. Дитрихи ее портят. А развеселившийся Марат, подпитывающийся скандалами готзала, как какой-то энергетический вампир, радостно предлагает перейти к оценкам от наблюдателей. Ожидаемо, они осуждают Соню за уход по-английски, и в итоге она получает три девятки и две восьмерки. Егорова признается, что жалеет о своем уходе и готова приехать без камер, если у героев остались какие-то вопросы. А дальше и Влад, и Дитрихи выбивают страйк из всех десяток. Наблюдатели отмечают, что, хоть Череватый и забрал сущность сразу, Рената не растерялась и отработала от и до, выглядя даже ещё более вознесенной. А ещё… Они прекрасно помнили страстный поцелуй чернокнижника и немки-демонолога. И начинается самое сладкое — оценки от коллег, стартуя с Влада. Десятка от Левина, которого Рената тут же, никого не стесняясь, называет повелителем, восьмерка, вырисованная как жалкая пародия на реально красивый почерк Димы Матвеева из прошлого сезона, от Ольги, девятка от Саши, восьмерка от Виктории, шестерка от Олега и завершающая десятка от молчаливой Евы. — Ты начал работу до консилиума, не дав людям выбор, — поясняет свою оценку Райдос, искренне не понимая, как Рената может сейчас так спокойно с ним обниматься после фактически перекрытой работы. — Прошу прощения, — а сама Дитрих деловито поднимает палец вверх. — Во-первых, у Влада были на то весомые причины. И моей работе то, что он заранее забрал беса, никак не помешало. А во-вторых, Виктория, при всем моем уважении… Я смотрела прошлый сезон и прекрасно помню, как вы в выпуске с Владом и Константином Гецати так же точно провели свой ритуал ещё до консилиума. И ошиблись, посчитав, что во всем был повинен дух, когда, в итоге, именно Владу пришлось изгонять все того же беса. Райдос не отвечает. Ее не то что бы уязвила реплика Ренаты… Она всегда старалась оценивать честно и достойно, потому, вопреки короне на голове, наличие которой периодами и не скрывала, свою ошибку признать могла. А то, как Череватый и фройляйн Дитрих объединились, источая вдвоем настоящую силу, защищая друг друга, позже разлетится по всем соцсетям с говорящей подписью — «power couple». — Моя госпожа разъебывает, — ослепительно улыбается Влад, довольный донельзя. — Даже сказать нечего. Виктория, извиняйте. А ведь Череватый всегда был отнюдь не командным игроком. Весь первый сезон «Битвы сильнейших» его мнение, его решения и ритуалы редко совпадали с тем, что нравится большинству, поэтому почти всегда Влад оказывался один против всех — только Марбас прикрывал спину, чтобы по шее не прилетело. А сейчас Рената так легко и просто отфутболила даже любые попыткивысказаться против него, что Череватый, готовый к традиционным нападкам, даже теряется на секунду. А потом, стоит только Ренате замолчать и отточенным движением отбросить волосы за спину, он за плечи притягивает ее к себе и смеется, целуя в висок под ворчание ее закатывающего глаза брата. И лишь один человек в готзале слишком очевидно мрачнеет, наблюдая за ними. Олег… не понимает. Это — совсем не его дело. Да и происходящее более чем красноречиво. Но почему так… неприятно становится внутри? Рената смеется тоже оттого, как горячее дыхание Влада опаляет кожу, и ей уже реально просто плевать на то, что скажет публика. Ей слишком хорошо. А экстрасенсы уже достают фотографию с изображением дьявольских немецких близнецов. Левин ставить десять и им, далее следует Якубович с надменной размашистой пятеркой, Саша с семеркой, Виктория Райдос с неожиданной десяткой, сразу поясняя, что с версией была согласна и в случае Влада, но лично ему снизила балл по названным ранее причинам. Олег ставит им все ту же шестерку, а Ева — десятку. И сейчас, глядя на бледную, почти забитую Христову, старшая Дитрих понимает, что у нее все же что-то екает внутри. Она ведь искренне хотела, чтобы они стали подругами. Да, Рената все ещё в откровенном ахуе с того, что они с Кристофом натворили — вернее, с того, что сделал старший брат, и как на это отреагировала Ева, но… Первичный шок уже спал. Стараниями Влада. И не ее это дело, пожалуй. Чисто по-женски подойти и утешить хочется. И после съемок она решает обязательно это сделать. — Я не согласен с версией, — высказывается Александр. — И ставлю вам балл ниже за то, что молча стерпели ритуал Влада. — Да отъебитесь уже от него, — закатывает глаза Рената. — А зачем там нужен был Альберт, я вообще не понял, — продолжает старший Шепс. — Постоять рядом? — Саш, — подает голос и Соня. — Ты необъективен. Если Берт там был, значит, так надо, не находишь? И ты не можешь снимать баллы за то, в чем они не виноваты. Но тут решает ультануть и молчавший до этого младший из династии медиумов всея «Битвы Экстрасенсов». — Я хотел бы изменить оценку. — Олег? — удивленно переспрашивает Башаров. — Почему же? Влад прыскает от смеха, шепнув Ренате на ухо про то, что Марат словил Олега за яйца — этот момент он не продумал. Впрочем, младший Шепс быстро берет себя в руки, заявляя: — В ходе наших обсуждений я посмотрел на работу Дитрихов другими глазами. Я хочу изменить оценку… — Многозначительная пауза. — На десять баллов. Башаров присвистывает. Коротко усмехается Влад, смотря на Олега этим своим… тоже, наверное, фирменным взглядом. В нем — и ирония, и одновременно заинтригованность, ведь, признаться, из возможных соперников Череватый Шепса уже выбросил. И тут вдруг… Марбас нашептывает — ревнует, хотя еще сам не понимает. Влад крепче сжимает талию Ренаты, выжидая. — Что же, это ваше право, — с легкой руки соглашается Марат. — Однако примут ли это наши дьявольские близнецы? Рената, Альберт, что думаете? — Lass es zur Hölle gehen, — почти что огрызается Берт. О да, некоторые вещи он мог не прощать долго. Особенно если это касалось безопасности его сестры, которую Олег едва не угробил, если бы вовремя не появилась Соня. Для всех остальных младший Дитрих поясняет: — Я считаю, что это подачка, а мне они не нужны. Но пусть решает Рената. Я ведь… И вредным он тоже быть умел. Влияние Декарабии сказывалось. — Я ведь просто пришел постоять. А сама фройляйн Дитрих теряется прям. У нее, на самом деле, бывало лицо с субтитрами не менее выразительное, чем у Сони. Рената стоит, глазами хлопает, едва рот не открыв. Но все равно как-то будто рефлекторно к Владу ближе жмется. Они с Череватым не обсуждал статус своих отношений. Никто никаких обещаний никому не давал, но она для себя… все решила? Если неделю назад, говоря с Евой в ванной, она ещё сомневалась, то сейчас нет. Она сделала свой выбор. Причем, на деле-то… Выбирать и не пришлось. Все просто получилось само. Не даром она звала Влада победителем — не только из-за «Битвы Сильнейших». Он просто… Сделал буквально все для того, чтобы она вновь почувствовала себя живой. И в ее голове они… Пара, да? Тем более, раз он первый обнял ее прямо в готическом зале, поцеловал в висок в камерах. А она… Какой бы шлюхой ее не считали из-за яркой внешности и порой вызывающего поведения, Рената верная, что пиздец. Дитрих не знает, чем продиктовано поведение Олега. На самом деле, и в его симпатии была уже не уверена. Учитывая то, как он поспешно ретировался из ее жизни, решила, что тогда, на кладбище, он помог ей… Просто потому что не мог не помочь. Потому что человек хороший. И ей бы не хотелось сейчас его оскорблять, отказываясь от повышенного балла, несмотря на то, как это будет выглядеть в глазах других. И… Неловко до сих пор от осознания, что она знает вкус его губ. Слишком отпечатался в памяти тот момент, когда Тимоша уже покинул его тело, а Рената ещё не успела отстраниться. — Я принимаю. Спасибо, Олег. Но все равно звучит немного растерянно и не слишком уверенно, тут же ища укрытия в руках у Влада. Олег ей в ответ все равно улыбается. Мягко, ласково, почти как тогда, когда пытался успокоить ее на кладбище тогда. И это длится ровно до момента, пока… Влад не обнимает Ренату крепче. Можно сказать, что прячет ее за собой, как самое ценное сокровище. А верный серебряный лев устраивается у нее в ногах, скаля зубы за любое поползновение в сторону той, что, как единогласно считали оба, им уже принадлежит. И все же, Марбас не может не без ехидцы подметить: «А ведь ты собирался делиться». Комментарий Влад оставляет без внимания. Но в моменте сама мысль о том, чтобы… делиться своей драгоценной госпожой, прокатывается по телу адским жаром. Череватый хмурится, зыркая на Олега, но Ренату от себя не отпускает ни на шаг. Поговорят. Обязательно еще поговорят. Шепс смотрит тоже. И сам не понимает всей этой вдруг вспыхнувшей бури внутри. Это ведь… не его дело, да? По факту, именно так. Но почему тогда он все не может перестать смотреть? — Итак, балл изменен, результат записан, — невозмутимо продолжает Башаров, напряжение между прошлогодними победителями считавший блестяще. — А сейчас я предлагаю узнать, повезет ли так Соне Егоровой. На самом деле, никто в готическом зале так и не понял, что это вообще только что было — даже Рената. И одной только ухмыляющейся Ольге Якубович, все мычащей себе под нос что-то про паучих, было всё предельно очевидно. А экстрасенсы в это время переворачивают фото Сони. Восемь от Левина, девять от Ольги, восемь от Александра, семь от Виктории, восемь от Олега и одна одинокая десятка от Евы. Егорова, конечно, расстраивается, но старается стойко не подать виду хотя бы в этот раз. Только Берта за руку берет, накрепко переплетая пальцы. Ее оценки сильно не обсуждают — Якубович говорит, что проклятия не видела, Олег — что просто выражает ей поддержку. И на этой ноте Марат предлагает дождаться самого интригующего — оценок от телезрителей. Уставшие практики постепенно разбредаются. Рената, все ещё почему-то чувствуя себя немного странно и неуютно после перфоманса с измененной оценкой, бесстыдно целует Влада при коллегах, прося дать ей минуту. Хочет догнать Еву, что первой покинула готический зал так поспешно и незаметно, как привидение из фильмов про викторианскую эпоху. Нагоняет Дитрих ее в коридоре у самой гримерки. Аккуратно ловит за рукав, прекрасно помня, что именно эта рука порезана, поэтому хватать за нее не стоит. — Эй, Ев, погоди… — мягко и участливо зовёт немка. — Ты в порядке? Христова частенько отмалчивалась на съемках, но сегодня не проронила ни слова вовсе. И даже коллеги прекрасно это поняли, что став задавать вопросов о поставленнных десятках. — Я? — рассеянно переспрашивает Ева. Что такое вообще это… «в порядке»? Дни до съемок тоже прошли в забытье. Она различала утро и ночь только по тому, что утром мальчики уходили в школу, и Есфирь залезала к ней в кровать поиграть со своими куклами, а ночью в новой квартире рождалась мертвая тишина. В темноте из углов комнаты скалились монстры, и даже если у Евы получалось заснуть, скорее просто отключиться под утро в каком-то лихорадочном бреду, то просыпалась она всегда в слезах. Агни кричала. Площадь новой квартиры позволяла не скрываться от младших, просто отправив их в комнату подальше, и поэтому Агни кричала. Ее железная, стойкая, несгибаемая сестра увидела еще и изрезанные ноги. Агни не понимала — и понимать всего произошедшего не хотела. Может быть, она бы прямо в тот же день и пошла убивать Кристофа, если бы Ева вдруг не разрыдалась. Рыдала так долго, что не спасало даже влитое в нее успокоительное, не затихла, пока не отключилась, обессиленная, но даже в полусне продолжала всхлипывать. Рядом всегда был кто-нибудь из младших, и даже мальчики по итогу поняли, что со старшей все совсем плохо. Сидели с ней, рассказывая про новую школу или что узнали на уроках. Взрослые такие. Есфирь сочиняла целые сказки со своими куклами, и даже Агни в итоге смягчилась, иногда просто ложась к ней и долго гладя по голове. Есфирь рассказывала о принцах и принцессах. У Евы было стойкое понимание — она сама принца не хотела. Она мечтала о драконе. Рядом всегда был кто-то, но еще никогда за всю жизнь Ева не чувствовала себя настолько одинокой. Ведь по итогу… ее так никто и не понял. Это было жизненно необходимо — услышать не осуждение, не идущее очевидным, даже если не произнесенным вслухя бесконечным потоком «Как ты можешь относиться к нему так, как раньше», а… А что она хотела услышать? Что хотела получить, если ее не понял даже Кристоф? Ева не справлялась. Оставшись в одиночестве, она не вывозила, как и говорила. Просто существовала тенью, как призрак какой-нибудь плачущей девы из легенд. Может, вместе было бы проще. Но телефон молчал, и Еве оказалось слишком страшно написать самой. Но все острые предметы в доме так и остались не тронутыми. Она же обещала. — Я не знаю, — тихо откликается Христова в итоге. — Я… не понимаю. Всп ты понимаешь, глупая наивная девочка. И что полегчало бы, если бы Кристоф снова был рядом. Но… это неправильно — требовать. Ему ведь… хуже, чем ей. — Мне плохо, — шепчет Ева. — Но… так — правильно, да?.. — Плохо — это никогда не правильно, — отзывается Рената. Она тоже по-прежнему не понимала. Никого из них. Но… Тимоша всегда говорил, что у нее большое сердце, как бы она не надеялась скрыть этот совсем не лестный для семьи Дитрихов факт. Если постараться отринуть эмоции, отринуть принципы и не судить, то этих двоих даже жалко. Двое сломанных, совершенно не зрелых детей, не знающих, как себя вести и как справляться с потоком чувств. Вот только у брата-то… Должна была быть хотя бы минимальная социализация, разве нет? Или все же отцу удалось закрыть его за железным занавесом? А сопротивлялся ли он, к чести вот спросить? Но Рената обещала себе — это не ее дело, если их самих все устраивает. Она ненавидела, когда братья лезли в ее личную жизнь, и не собиралась делать этого в ответ. А Еву… Жаль, правда. Видно же, что совсем с ума сошла. Рената тоже умела. И потому фройлян Дитрих сейчас молча ее обнимает. Мягко, бережно и ненавязчиво, давая возможность отстраниться, если Еве неприятно. По спине гладит. — Всегда плохо не будет, — обещает она. — Говорю по своему опыту. Ей ведь это недавно доказали. Только Ева пока не видела, чтобы было как-то по-другому. У нее были младшие. Она жила ради них, всеми способами пытаясл сделать их жизнь лучше. Но у нее самой… Она ничего, кроме этого бесконечного «плохо», и не видела. Единственным светлым пятном в ней оказался Кристоф. Кристоф, который сам ее себя и лишил. — Наверное, — невпопад откликается Ева. Состояние оглушенное совершенно — даже в ушах звенит. Ренату она не отталкивает, но и сама обнять не пытается. Стоит, вытянув руки по швам, глазами хлопая… Запоздало осознавая, как сильно нуждалась в человеческом тепле. На ней постоянно висели младшие. Есфирь, как обезьянка, и не слезала, пока Ева не поняла, что у нее совсем нет сил даже удержать сестру. Агни тоже обнимала. Но это все ощущалось… не так. Или это сила самовнушения, потому что рядом с ней сейчасДитрих? Иллюзия близости, да? Точно с ума сошла, да? И ведь держалась же эти два дня в их квартире, держалась еле-еле, но… старалась. А теперь, в одиночестве… Когда была пройдена точка невозврата? Когда говорила о любви? Когда… отдалась? Когда изрезала руки в жесте безумной привязанности? Все неизменно возвращалось к тому, как она виновата. И даже сейчас, все съемки смотря на счастливую Ренату, Ева не могла… порадоваться полноценно. Зависть — грех. Самоповреждения — грех. Такая любовь — тоже грех. Она вся — один сплошной грех. Оправдала имя, да? Отстраняясь от Ренаты, Ева замирает. Спросить? Не спросить? Она вообще… может ли? А хочется ведь. Аж все внутри сводит и выкручивает от бесконечной заботы и тревоги. — Как… как Кристоф? — все же выдыхает Ева. Не сдержалась. — Прости, я… все про себя… Мы еще поговорим, ладно? Я просто… — Все в порядке, — качает головой Дитрих. Правда, как ответить на вопрос про брата, не знает, потому что… — Я не в курсе. Нас с Бертом практически не было дома в последние дни. В те редкие разы, когда она Кристофа видела, он выглядел, мягко говоря, дерьмово. Но… Заслужил, разве нет? Но Рената, предвосхищая мысль Евы о том, что Кристоф там совсем один, треплет ее по плечу: — Он справится. Для него это нормально — искать одиночества, когда что-то идет не так. И только она собирается заодно и пообещать навестить новую квартиру Христовых, как вдруг… По спине пробегает холодок. Рената чувствует забивающийся в ноздри запах пережженной сахарной ваты. Не такой головокружительно сладкий, как от Тимоши при жизни и как даже от его призрака, а именно… Будто остаточный душок, как кровавый ошметок, что гнил и протухал в мире живых. Сердце пропускает удар. Дитрих взволнованно оглядывается по сторонам, чтобы понять, откуда веет этой абсолютно мертвой энергетикой, травящей душу, что только начала заживать, и сталкивается взглядом с Олегом, как раз выходящим из гримерки. Сам Шепс вряд ли что-то понимает, но Рената… Лично она не понимает — как не почувствовала раньше? Его энергетическое поле распорото, продырявлено и порвано почти в клочья, накоторых так и осталось паразитировать то трупное разложение, что могло превратить Тимофея в сущь, если бы он не отправился на покой. Рената ведь тогда, на кладбище, старалась это убрать. Все последние силы отдала, но, видимо, этого было… недостаточно. Она и сама была в тот момент никакая. Слишком ослаблена. Возможно, вычистила призрачную гниль не до конца, и теперь та стала разрастаться… — Извини, — рассеянно просит немка у Евы. — Я тебе напишу попозже, и мы увидимся, хорошо?.. И сама на ватных ногах подходит к медиуму. Потому что понимает заранее — чтобы вылечить искалеченную душу Шепса, необходимо ехать на кладбище. На могилу Тимоши. Туда, где все началось. — Олег, ты… — дыхание сбивается, Рената нервно сглатывает. — Ты ничего не ощущаешь? — Нет, — отзывается Олег незамедлительно. И тут же хмурится, понимая, что вопрос был задан не просто так: — Что-то случилось? Единственная странность, которую заметил сам Шепс — это его болезненная, совершенно абсурдная реакция на милующихся Дитрих и Череватого. Сколько раз он пересекался с Ренатой? Один раз на финале их сезона, один — на совместном испытании, один — когда упокаивал ее погибшего жениха. Все происходящее дальше даже полноценными встречами назвать нельзя было. С Владом у них, очевидно, успела сложиться целая история. То, как они смотрели друг на друга, защищали. Обнимались и целовались на глазах, блять, у всех. Рената не вайбила той, кто стала бы выставлять все публично, если бы не была достаточно уверена. Да и Влад… Олег, в отличие от Виктории, считал то, что проведенный до консилиума ритуал был заботой, а не желанием блеснуть. Объективно — Олег во всей этой истории был третьим лишним, и его ревность была такой же лишней. Но почему тогда внутри все еще так… дерьмово? А теперь она подходит, встревоженная до ужаса, и как будто бы за него. И от этого именео сейчас еще хуже. Прямо… плохо. Но Олег, в отличие от старшего брата, все еще слишком благороден, чтобы пройти мимо. — Ренат, — осторожно зовет Шепс, но коснуться ее плеча в жесте поддержки не решается — тянется, но рука повисает в воздухе и опускается в итоге, — что-то случилось? Ты в порядке? А у нее в глазах — панический ужас. Кажется, кровяное давление во всех сосудах повышается, даже глухо долбит в ушах. Момент прощания с Тимошей давит на психику навязчивым флэшбеком, клещами стискивая нервные клетки, заставляя лопаться капилляры. Дыши. Просто дыши. Eins, zwei, drei… — Я в порядке, — активно кивает Рената, стараясь глубже вдыхать и выдыхать через нос. — Ты не чувствуешь? Твоя энергетика… Она как в пятнах вся. Олег ей помог. И очень помог, он смог отпустить в лучший мир того, кого она любила больше жизни. И теперь Дитрих просто не может допустить, чтобы из-за его честного и благородного поступка он пострадал сам. — Прости, я тогда пыталась помочь, восстановить тебя, но, видимо, мне не хватило сил… Нужно сделать всё снова. Я все исправлю. Лицо Олега принимает даже более озадаченное выражение, чем до этого. Пятна на энергетическом поле могли остаться лишь после вселения в него искалеченной демоном души. Для медиума, особенно такого восприимчивого, как Олег, вообще было опасно впускать в себя гостей. И он это понимал. Собственно, именно поэтому, когда Саша поделился с ним энергией после ритуала на кладбище, просил помочь еще и с чисткой. Саша долго ругался и ворчал, что общение с «фашисткой» до добра его не доведет, хотя Олег и словом не обмолвился, чем и с кем занимался, но помог. Да и сам Олег был сильным медиумом. Он бы почувствовал то, что с ним что-то не так. И защиту свою подлатал. Это демоническо-призрачное искажение обязательно отразилось бы на здоровье. Он чувствовал бы слабость, быстро уставал, возможно, ощущал бы себя простывшим, хотя никаких симптомов болезни и не было… Но Олегу — прекрасно. По крайней мере, физически, не морально. Морально его гораздо больше волновали искусанные от поцелуев с Череватым губы Ренаты, чем его собственное состояние. — Эй. — Олег все-таки касается ее плеча, мягко треплет. — Ренат, все хорошо. Я уверен, что я чист. В конце концов, если сразу два представителя легендарной династии медиумов не чувствуют подвоха, это что-то, да значило. — Спасибо, что переживаешь, — продолжает Олег и даже улыбается. — Но я тебе гарантирую, все хорошо. Тебе не стоит волноваться, а главное — тратить силы. Может, просто… устала? Очевидно, что почти постоянный контроль за одержимым братом и личные переживания могли сыграть свою роль. И только Олег собирается сказать что-то еще… В отдалении показывается Череватый. За счет длинных ног он преодолевает разделяющее их расстояние даже слишком быстро. Деловито закидывает руку Ренате на плечо, не забыв смахнуть ладонь Олега, и бросить: — Тебя ищет твоя курица-наседка. Переживает, как бы ты не спутался с плохой компанией. — Мы разговариваем, — цедит Олег с волной накатившего раздражения. А Череватый еще и смотрит так… по-особенному. Прямо в душу. Олегу в этом видится что-то вроде «Уебывай скорее». Влад же вкладывал совсем другой смысл. — Я вижу, — усмехается он. — Но семья превыше всего, давай, Олеж, шуруй. А Рената уже ничего не понимает — действительно, как ни Олег, ни Саша не чувствует того, что она сама ощущает сейчас так отчетливо? Но ведь ей… Не кажется. Даже сейчас, просто глядя на младшего Шепса, она видит громадные пробоины, подгнивающие по краям. Возможно, это из-за ее связи с Тимофеем. Она по-прежнему чувствовала очень тонко любые следы его энергетики, пусть даже сейчас дело было и не совсем не в его душе, а, скорее, в последствиях вселения Декарабии и долго пребывания в мире живых. Становится дурно, и Рената облокачивается на Влада почти всем телом. И, тем не менее, пока она соглашается не лезть. Не уговаривать, навязывая свое видение. В конце концов… Может ли быть такое, что и ее саму банально глючит? Тот ритуал на кладбище сломал ее, заново пробудив все те чувства, которые она испытывала сразу после смерти жениха. И несмотря на то, что сейчас, благодаря Череватому, она чувствовала себя лучше… Может, при виде Олега ее просто флэшбечит? И всё равно она не может не попросить: — Олег, ты… Если что-то будет не так, то свяжись со мной, ладно? Это простое человеческое беспокойство. Благодарность за то, что для нее сделал сам Шепс. Но и то, как Влад прижал ее к себе, она не заметить не могла. Ревнует?.. Это, конечно, лестно — настолько, что в низу живота начинает приятно покалывать, но… Рената поводов не давала и давать не собирается. Поэтому сейчас она кивает Олегу на прощание и утаскивает Влада за собой в гримерку, чтобы собраться и уехать к нему же в квартиру — домой возвращаться пока так и не хотелось, а Кристоф сам предложил выгуливать их с братом собак. Решил, что… Пусть младшие живут свою лучшую жизнь. И все равно в пути Рената чувствует себя загруженной, смотря в основном в окно и поддерживая разговор достаточно вяло. Она не была на могиле Тимофея с того самого рокового момента… И это ощущалось неправильным. Даже если она строит что-то новое, хотя и не планировала, она не имеет права… забывать. И вот — Влад отпирает дверь квартиры, пропуская Дитрих внутрь, помогает снять массивную дорогую шубу — в феврале температура резко понизилась, поэтому носить пальто уже было не логично и тупо холодно. А она все в легкой прострации пребывает. И лишь в облюбованной ими гостиной оборачивается к Череватому, крепко обнимая. Она ему буквально по подбородок, поэтому так удобно утыкаться носом в его шею… А сердце-то снова ноет. Будто старая рана открылась, будто освежевали заживо, будто глупую мышцу, метафорически отвечающую за любовь и физиологически за кровь, зажали в тяжелые ржавые тиски, подвергая настоящим средневековым экзекуциям. — Одна ты ритуалить не будешь. Это не было продиктовано исключительно ревностью и собственничеством, которым вдруг Влад, к неожиданности для самого себя, начал страдать. Демоническое радио работает гораздо быстрее ангельского, и вездесущий Анатолий уже успел нашептать Череватому все, о чем Рената говорила с Олегом. И пускай пока сам Влад не мог почувствовать следы энергии мертвого жениха, радарам Дитрих он верил. Они были связаны — она не могла ошибаться. Странно, что Олежка этого не понимает. А еще Влад просто не мог отправить ее туда одну. Бросить свою госпожу с ее болезненной раной, которая еще не зажила окончательно? Оставить ее одну геройствовать? Да кто он такой, чтобы не вмешаться настойчиво? И пусть Влад понятия не имел, попросила бы его сама Рената, сейчас он просто ставит перед фактом. Ну и… не без ревности, да. Тут припиздел бы, если бы сказал, что не жадничает. И Олежка-то тоже — чуть не зарычал. Страшно-то как, блять! Влад, вообще-то, драконил его специально. Если гниль приклеилась, жертва может начать злиться без повода, нервничать, мгновенно загораться. Ну и почему Олежка настолько чмоня, что благополучно этого даже не понял? — Я и сам бы съездил, — продолжает Влад. Глаза на мгновение отводит — ему чего-то самую малость неловко. — Поделать кой-чего. Чтобы всякие пакостины гадость к нему не тащили. Могилы известных людей часто используются для разного рода чернухи. Там энергетика мощнейшая, за счет обожания фанаточек в том числе. А Тимофей ее, как оказалось, вообще мечта чернокнижника. Нервный, слишком чувствительный, беспокойный, не раз пытавшийся покончить жизнь самоубийством, этакая «королева драмы»… И песни такие же. Депрессуха сплошная, но что-то в этом было. Они бы с Владом подружились. Ну, если бы Череватый не претендовал на его женщину. Но этому «адскому мальчику» он все равно благодарен. И за Ренату вообще, и за то, что согласился уйти, а не уничтожать ее дальше. Так чего бы и не… перекрыть дороги всяким недопрактикам, чтобы демоненка больше никто не побеспокоил? В знак благодарности. И ради Ренаты. — Влад… — выдыхает она совершенно восхищенно, едва не захлебывается в эмоциях. Он вроде ничего такого и не сказал, но то, какой смысл был вложен в слова… Он буквально только что выразил и доверие ее предчувствиям, и свою обеспокоенность за нее и даже… Настоящее уважение к ее прошлой любви. Многие мужчины бы на его месте были бы, как минимум, озадачены такой привязанностью женщины к покойному жениху, а, как максимум, возмущены. Но не он. И ей плевать, что все ее мысли слил ему Марбас. Потому что вновь он все ее страхи и терзания развевает по ветру в считанные мгновения. Вновь заставляет ее почувствовать настоящую, сильную опору. И Рената просто не может сейчас, глядя ему прямо в глаза, не взять его лицо в свои ладони. — Влад, я бы и не поехала без тебя. Потому что не собиралась с самого начала — едва в голову пришла мысль о ритуале для Олега, Дитрих сразу знала, что пойдет с этим к Череватому. Даже мысль против не возникало. Потому что… — Мы ведь с тобой… — продолжает она и прикусывает нижнюю губу. Она помнит, как он фактически… Завуалированно пообещал дождаться, когда она будет готова. Вот тогда, перед испытанием. — Я ведь твоя, верно? И все равно от некой легкой нервозности, от кружащего голову волнения не спрашивает прямо, пара они или нет. А пока Анатолий-Марбас готов был снова пересказать все, что роется в голове Ренаты, Влад шикает в сторону, требуя его замолчать. Вот это сейчас — его зона ответственности. Тогда, когда она сама подошла к нему, прямым текстом требуя секса, это не должно было стать чем-то серьезным. Влад себе в этом отчет отдавал. Просто случайное стечение обстоятельств. Просто… повезло. Скорее всего, она его первым встретила. А могла Олега. Александра, прости господи душу его грешную. Да кого угодно. И Влад убеждал себя в том, что это — просто секс, пока не увидел ее снова. Может, сначала имелся момент жалости. Он понятия не имел, чего переклинило, но такая стойкая госпожа, на деле делающая все, чтобы не утонуть в боли, накрепко запала в его проданную душу именно в тот момент. И вот Влад уже плетет вольта, чтобы поднасрать Якубович за ее длинный язык. А потом — привязывается все крепче и крепче, адскими печатями, дьявольскими веревками и самой тьмой. Только у него в этот раз получается что-то… светлое. Влад никогда не считал себя благородным. Да и хорошим, в принципе, тоже. Но вот по идеально красивому лицу Ренаты пробегает тень грусти, и Влад уже рвется вперед, как лев, на корню выгрызая все, что могло ее расстроить. Вот ее карие глазища загораются любовью, и Влад готов весь мир перевернуть, чтобы она только продолжала смотреть на него вот так. Его не понимали. Осуждали, критиковали. Она одна приняла — и с багажом в виде Марбаса, и со скверным характером, и с ядовитым языком. И Влад и правда бы звезду с неба достал, если бы Рената попросила. Да и если не просила бы. Сначала он от себя это гнал. Но сейчас как-то даже и не сомневался. Новый повод жить, не пытаться снова вздернуться — ее улыбка и вот такой вот сияющий взгляд. И тогда он наклоняется ниже. Прижимается своим лбом к ее и абсолютно мирно улыбается. Марбас едва не мурлычет, вторя самому Владу, когда он слишком ласково интересуется: — А у тебя были сомнения, госпожа? Он сказал, что подождет ее столько, сколько ей будет нужно. Даже если понадобится вечность. — Ты не смотри, что душу продал. Марбас не жадный. Поделите. Все остальное — твое полностью. И, коротко, почти по-детски чмокнув ее в губы, Влад прямо сияет — довольный. Но все равно — после недолгого молчания сыплется. Ну просто… не мог сдержаться. Все, вроде как, уже очевидно. Ему официального подтверждения не требовалось. Но если госпожа хочет… — Нет, я могу прям спросить, будешь ли ты моей девушкой, но мне даже Толик предложения интереснее делал, я ж не лох какой-то… И вот так постоянно — стоит Ренате ощутить тот самый «минус вайб», как Влад неизменно выводит его в плюс, даже не напрягаясь. И сейчас она вновь его за шею обнимает, жмется близко-близко, чтобы обжечь его губы своим дыханием: — Я уже твоя девушка. Твоя госпожа, а ты — мой победитель. Про Марбаса тоже не забываю, пусть не переживает. Мой личный царь зверей и демонов. И пусть она не видела серебряного льва так четко, как его носитель, как демонолог, все равно чувствовала. И сейчас улыбается ещё шире, когда слышит довольный утробный рык где-то на периферии соприкосновения обычного и тонкого миров, решая добить: — Декарабия нашему Марбасу и в подметки не годится. — Так, блять, — абсолютно наигранно ворчит Влад, — мне, может, вас вдвоем оставить? А то вы такие миленькие, шо пиздец… «Оставь!», — с готовностью рычит Марбас. И не сказать, что адский губернатор когда-то страдал низкой самооценкой, но Ренате удалось сделать так, что она буквально пробила потолок и вознеслась куда-то в атмосферу. — Обойдешься, — ворчит Влад вслух и сгребает Ренату в охапку и буквально вжимает ее в себя, — мое сокровище. Я жадина. Но Марбас сейчас — это неотъемлемая часть Влада. Он по итогу даже отказался от образа Толика в публичном пространстве, хотя и настоящего имени демона не называл. У них не было проблем, как у Берта с Декарабией. Они просто… дополняли друг друга, что ли, становясь союзниками, а не убийцей и его жертвой. — С павлином тоже разберусь, не боись, — чуть глухо из-за того, как крепко обнял ее, продолжает Влад куда-то Ренате в волосы. — Со всем разберусь. Нахуй он нам не нужен. Но Марбас — это Влад, и Влад — это Марбас одновременно. Он никогда не смешивал свою личность с адским львом, а тот претендовал на полный контроль лишь в самом начале их долгого пути. И Рената принимала это, принимала все, даже, по сути, его бесовскую сторону. Влад все еще улыбается слишком лучезарно. Даже тогда, когда вдруг отцепляет от себя одну руку Ренаты, чтобы тут же переплести их пальцы. Он опускает ее ладонь чуть ниже, на уровень своего пояса, чтобы как бы между делом бросить: — Не пугайся. Потому что в следующую секунду Рената может почувствовать шелк серебряной гривы. Марбас утверждал, что это — настоящее серебро, но ощущалось оно гораздо мягче любой самой дорогой ткани, к которым Дитрих привыкла. А потом огромная львиная башка и вовсе по-кошачьи тычется ей в бок, низко, басовито мурлыча, и Влад уже даже не пытается ворчать. Только признает очевидное: — Приручила. Обоих. Госпожа, как она есть. Он сейчас сам на колени встанет. Но первой это все же собирается сделать Рената. Ее целиком охватила невероятных масштабов эйфория, за ребрами затрепетало, низ живота обдало жаром — аж между ног все сладко сжалось. Она вновь закусывает нижнюю губу, но уже не от растерянности или волнения, а именно… Вот так вот абсолютно по-блядски развратно. Дитрих чуть отстраняется, чтобы Влад точно увидел это ее очень много говорящее выражение лица, а потом… Медленно-медленно опускается на колени, скользя ладонями по черному пиджаку с вышитыми красными языками пламени. Кстати говоря, Рената от него в восторге. Надо будет как-нибудь на готзал спиздить. И вот она уже, не разрывая зрительного контакта, собирается потянуться к ширинке, как вдруг… Телефон в ее сумочке, отброшенной на диван, вибрирует. Первое желание — не реагировать и не отвечать. Ей бы сейчас хотелось сделать кое-что гораздо более интересное. Но розовый айфон последнего поколения сдаваться не собирается. Сообщения приходят снова и снова. — Боже блять, — почти рычит Дитрих, со всем возможным раздражением закатив глаза. — Стой на месте. Я гляну, вдруг это братья. Учитывая прямо противоположные, но одинаково катастрофично проблемные характеры обоих, ответить стоит. И, поднявшись на уже дрожащие от желания ноги, Рената достает телефон. Но пишет ей не Берт и даже не Кристоф. Мама. Отец не связывался с дочерью совершенно намеренно — она из всей семьи давала ему отпор легче всех. Если бы Ренату что-то, сказанное Вальтером, не устроило, она бы послала его нахуй прямым текстом. И он прекрасно это понимал, потому дочке и не звонил. Он не мог ею манипулировать. Не мог на ней паразитировать так, как любил. А вот Мария Дитрих обожала включать игривую кошечку. Притворяться ласковой и порой до слащавого милой, когда ей что-то было нужно. Внутри у нее вряд ли были какие-то настоящие чувства к детям. Она искусно изворачивалась, как змея, и кто знает, что хуже — быть прямолинейно жестким, как отец, или обманчиво добренькой, как мать. «Рената, принцесса, как дела?». «Смотрели с папой вашу передачу». «Позвони на днях». «А лучше приезжай». Рената не знает, о чем говорил отец с Кристофом отец тогда. Не знает, как он опустил и ее, и Берта в телефонном разговоре вместе со всем проектом. Но чуйка подсказывает все сама — родители точно не в восторге. — Да когда же они от нас отъебутся-то, твою ж мать… — ворчит она, садясь на диван, и, отложив телефон на кофейный столик, запускает пальцы в волосы. Обломанный минет Влад переносит спокойно. Тем более, когда очевидно, что Ренату задели. Поэтому он плавно, едва ли не по-кошачьи, перебирается к ней, устраиваясь рядом и позволяя по себе почти растечься. Сам по волосам гладит, успокаивая… А Марбас едва не вздыхает — мать. Владу, на самом деле, это даже слишком знакомо. Ну… отсутствие родительского признания. Вот вроде, все есть, и даже больше. А теперь — еще и самая невероятная госпожа. Но где-то в глубине души все еще засел пацан, который хотел, чтобы его любили. Без повода, не за что-то — просто самого по себе. И даже иронично, что это все дал ему демон из самых глубин Ада, пятый из семидесяти двух демонов «Гоэтии», Великий Лев. Впрочем, Марбас это отрицал до сих пор, и тем не менее… Потому Влад и вцепился в него тогда, без колебаний отдавая душу. Потому и к Ренате сейчас так привязался. Ему просто всегда хотелось быть понятым. — Мой отец отхуярил меня до кровавых соплей однажды, — вдруг делится Влад как будто невпопад. — Прям кровищи — пиздец. И я в этом месиве полез петлю делать. Решил, что если я им не нужен, так пусть пострадают на могилке, как любят. Даже записку написал. Про то, что считает родителей виноватыми, что ненавидит и желает им сдохнуть. Бумажка почти сразу размокла от крови, но текст Влад помнил до сих пор. И хотя с матерью сейчас они могли даже разговаривать без криков, а она в слезах попросила прощения, уверенность в том, что она покроет его хуями, если будет повод, оставалась. — Пиздюк был, — пожимает он плечами в итоге. — Но когда почти сиганул, услышал рык. Прикинь, как я охуел. Рената задирает голову, лежащую у него на плече, так, чтобы видеть лицо. А на ее собственном сейчас читается невероятных масштабов нежность. Она ласково-ласково касается губами его колючего подбородка. — Тогда я Марбасу вдвойне благодарна. За то, что у меня сейчас есть ты. Опять же — это тебе не Декарабия, который, едва придя на зов, убил Тимошу, а потом беспардонно занял тело Берта. А сам Влад… Ренате больно даже думать о том, что он пережил. Она ведь смотрела оба его сезона «Битвы» и помнит и про то, что папаша его алкоголик. И чудесную историю уже из «Сильнейших» о том, что его семья от него отказалась, а тетя послала, хотя сама заказывала приворот на собственного мужа. Их с Череватым семьи отличались. Дитрихи росли в абсолютном богатстве, в настоящей роскоши, но в эмоциональном холоде и психическом насилии. Их пальцем никогда никто не тронул. Только, судя по некоторым давним обрывочным рассказам Кристофа, он получал от прадеда Фридриха в раннем детстве. И все же… — Я восхищаюсь тобой, — выдыхает Дитрих. — Несмотря на то, какое детство у тебя было, ты вырос достойным человеком и… настоящим мужчиной. Не тем, что лишь создает видимость. Скорее даже наоборот. Со стороны многие могли упрекать Влада за поведение, не зная ни черта о том, какой он внутри. А Рената часто видела мужчин лощеных, утрированно маскулинных, проецирующих на публику себя как благородных, а внутри являющихся интеллектуально ограниченными и не эмпатичными. Она таких презирала. Влад же… Он другой. — Наши с братьями родители — моральные уроды. И мне не стыдно. Отец — классический дьявол, и это не комплимент, это оскорбление для адских сил, — ибо, судя по Марбасу, среди них имеются гораздо более достойные персонажи. — А наша мать — голддиггерша. В прямом смысле родину продала за нашего папашу и его деньги. У них какой-то больной симбиоз, о котором я, если честно, даже знать ничего не хочу. По-моему они счастливы. Подобное тянется к подобному. Особой травмой Ренаты было то, что родители никогда не стеснялись своего животного секса. Им было все равно, если дома были дети. И если на Кристофа конкретно этот факт повлиял не сильно, то вот на близнецах отразился сполна — Рената, как и мать, выросла в классическую сексапильную роковую женщину, порой себя откровенно объективизирующую, а Берт так смущался самого соития, что, вон, дотянул с ним до двадцати пяти. — Я знаю, что в нашей семье поднимал руку прадед, — продолжает она. — Родственников со стороны матери у нас нет, она детдомовская, а со стороны отца все — чистокровные немцы. Прадед Фридрих, как все знают, был одной из центральных фигур Аненербе и СС в принципе, а прабабка — актрисой. Но я ее не застала. Она умерла от инфаркта ещё в девяносто втором, когда узнала, что ее сын с женой, наши дед и бабка, разбились в аварии. А прадед до девяноста двух дотянул. Знать не хочу, что именно он делал с Кристофом, но учитывая то, что он ставил эксперименты над людьми ещё во времена войны, там точно было что-то изощренное. И вновь она, даже говоря о страшных и неприятных вещах, расслабляется, потому рядом Влад. Потому что она почти лежит на нем, запустив ладонь под пиджак и ощущая, как под ней перестукивает его сердце. — Папаша наш — реальный фашист, воспитанный в худших традициях нацистской Германии. Я научилась на него огрызаться ещё в подростковые годы, но все равно была покорной очень долго. Окончательно наша связь оборвалась, лишь когда я встретила Тимофея. Посмотрела на жизнь другим взглядом, узнала, как вообще может быть. А отец его крыл, на чем свет стоит, в грязь втаптывал. Ну… Я и психанула. А ведь Вальтер и Влада ни за что не примет. Но Рената уже знает, как давать отпор. Пусть он только попробует сказать что-то в сторону ее чудесного Череватого. Правда она еще сама не знает, что он молчать не собирается. Больше всего на свете Влад терпеть не мог, как сейчас говорят, абьюзивных родителей. Вот таких вот, которые слишком дохера о себе мнят просто из-за того, что в свое время удачно трахнулись, что в итоге вылилось в ребенка. В случае Дитрихов — даже не в одного. И окажись их папаша хоть самим Сатаной во плоти, Влад бы и глазом не моргнул, посылая его… да даже не к черту. Друзей своих как-то жалко. Поглубже куда-нибудь. — Хочешь, прокляну? — вдруг предлагает Влад совершенно искренне. — Я своих проклинал. Прям серьезно. Это было одним из условий Марбаса. Так сказать, доказать верность. Эмоциональность и отчаянное желание навредить, как все время вредили ему, поспособствовали тому, что Влад, даже только начиная путь в чернокнижии, смог нормально так долбануть по всем родственникам. С кого-то снял, но уже гораздо позже. На тему кого-то просто попустило, иные были настолько жалкими, что им и без проклятий херово. С отца не снял. Потому что не забыл и помнил до сих пор это ощущение беспомощности, когда тебя бьют со звериной злобой, а ты нихуя не можешь сделать, потому что ты — слабый пиздюк. Алкашка выключала мозги. Да, у него были бинты с трупов, могильная земля, иные вещи, не очень приятные, но… Каждый раз, занимаясь самой страшной чернухой, Влад обращался даже не к таким стереотипно мерзким атрибутам, а к бутылке дешманской водки, как к подношению. Что в этом мире может быть страшнее водки? Только хуевые родители. — Не, я серьезно, — продолжает Влад. — Потому что это все херня. Когда делают детей, а потом такие «Это программа «Сдохни или умри», ща посмотрим, кто из вас, обезьянок, помрет первым». Это не закаляет. Это тупо заставляет ненавидеть… Но ни одна мразь не понимает, что на каждую силу может найтись сила еще больше. В конце концов, задело его не только из-за Ренаты. Если бы их папаша с мамашей не занимались херней, у Берта вполне хватило бы сил справиться с Декарабией. Да и Кристоф. Ну нормальный же мужик. Ну с ебанцой, но кто из них вообще нормальный? Да и… Ему даже про Тимофея несчастного долбануло. Мрази. — Я давно решил, что лучше сдохну, чем буду таким. — А вот это с губ срывается неожиданно даже для самого Влада. — Серьезно, сам себя грохну, если хоть раз сделаю своему ребенку больно. — Я понимаю, про что ты, — соглашается Рената. — Мне кажется, мы все… Выросли именно с таким мировоззрением. Ты бы видел Берта и Кристофа с мелкими Евы. Я уверенна, из обоих вышли бы отличные отцы в будущем, когда они бы проработали и закрыли все травмы окончательно. Насчет старшего из братьев, конечно, после случившегося с Христовой возникало вполне справедливое сомнение, но… В конце концов, ей, как сестре, очень хотелось видеть в нем лучшее. Про себя же… Не говорит. Рената с детьми была чуть более неловкой, чем Берт и Кристоф. Самым открытым, вне всяких сомнений, был именно ее близнец. Потом старший. А сама она не всегда знала, как с ними правильно обращаться. Да, самая социализированная из Дитрихов, но именно среди взрослых людей. Рената не ненавидит детей, совсем точно нет. Просто… теряется. Особенно учитывая, что с Тимофеем они эту поднимали. И от него, уже в полноценном браке, она родить искренне хотела. Когда бы они стали чуть старше морально, созрели… Тоже бы избавились от последствий травм. Она — от родительских загонов, он — от зависимостей. Научились бы быть ответственнее. Рената бы на полном серьезе отходила на вообще все возможные курсы, связанные с психологией воспитания. Потому что ей тоже… Важно, чтобы ее дети выросли в максимально здоровых условиях. Потом, когда жених умер, даже не успев выбрать дату предстоящей свадьбы, Дитрих и думать забыла о браке и, тем более, потомстве. Ей просто хотелось как можно скорее отбить своего брата из лап птичьего демона и… умереть? Но теперь Рената решила никогда не зарекаться. Она ведь была так искренне уверена, что больше никогда не влюбится, а тут — вот тебе. И кто знает… Может, если все будет идти так же хорошо, она все же и свадебное платье примерит на традиционной для их семьи церемонии в Кельнском соборе, и вновь задумается о детях… Но пока торопить события не хочется. Слишком рано. Все развивается хорошо. И в этой размеренности было слишком много приятных деталей, что можно было бы проглядеть, если бы они кинулись в омут с головой и в чем-то поспешили. Впереди предстоит ещё много шагов к окончательному исцелению, но главное — что рядом Влад. Он ее крепко держит, ведет за руку на этом пути и не дает упасть. Категорично запрещает, а она и рада — только сильнее тает в, наконец, вновь посветлевших чувствах. — А насчет проклятия… — продолжает она, чуть пересаживаясь, чтобы собственнически закинуть на Череватого и ногу. Всего оплела. — Знаешь, в обычное время слишком на них плевать. Вот ваще похуй. Где они, что с ними. Но если они решат лезть к нам с тобой или к моим братьям, то… Я тебя в этом решении только поддержу. И целует его в шею — прямо в полюбившуюся тату с богохульной версией кадуцея. Но вот сейчас… Без пошлости. Лишь бесконечно ласково прижимается губами к коже, ощущая, как под ней бьется пульс. — Мне с тобой хорошо, — выдыхает Рената, признаваясь. — Спокойно. Ты меня понимаешь, и… Я честно считаю, что большей опоры в жизни не ощущала. Даже подумать не могла, что так бывает. Дитрих никогда не забудет своего Тимошу. Их историю и все, что он для нее сделал. Но в их отношениях опорой всегда была больше именно Рената. Ее всегда это устраивало. Но теперь у нее есть силы двигаться дальше, и Череватый… Так, оказывается, приятно иногда почувствовать себя чуть-чуть слабенькой. Просто нежной девушкой в объятиях того, кто может взять и… Например, сказать: «Ты не будешь ритуалить одна». И не из жажды контроля, а из истинной заботы. — Был бы я… — Хотел сказать «чмоней Олежей», но осекся, потому что к Шепсу присосались остатки души ее бывшего жениха, и Влад не хотел бередить эту рану. — Короче, я бы мог сказать, что ты это заслуживаешь. Но по факту-то — это не надо заслуживать. Это же должно быть… само собой разумеющееся. Ну не должно быть по-другому. Единственное, за что он мог поблагодарит родителей — за то, как быть не должно. Не должно быть в семье так, что мать тащит на себе слабохарактерного отца, при любой возможности хватающегося за бутылку. Не должна она рыдать, потому что задолбалась от такой жизни, не должна срываться на ребенка, потому что не знает, как выплеснуть боль иначе. Не должны дети прятаться по углам, боясь попасться под горячую руку, и тем более не должны дети харкать кровью в луже такой же собственной крови. Мужик опорой должен быть. Чтобы реально прямо… как за каменной стеной. Чтобы уверенной быть, а не метаться потом «Какого черта я выбрала этого козла?». Не искать потом… чудесных ритуалов, чтобы исправить закоренелого козла. Влад бесовского влияния, в отличие от Олежки, не отрицал, но большая часть — просто козлы по природе своей. И вот сейчас, пока Рената говорила это, великий и ужасный одержимый чернокнижник таял. Она и сама, наверное, не понимала, сколько всего нового открывала в нем. Ведь… — Вдохновляешь же, госпожа. — Влад и сам едва не мурлычет, как большой кот, пока вырисовывает ему одному известные узоры кончиками пальцев по ее спине. — Всегда все ненавидели. Боялись. Мать все переживала, когда я на «Битву» пришел, что нашу семейку сожгут на костре. Но пока ты… вот это вот все говоришь… Когда тебя понимают, расцветает даже самая темная душа. А понимания, такой, казалось бы, банальной веры в него Влад всегда и хотел. — Ты в меня веришь, — заключает Череватый в итоге. Разоткровенничался, блять. Непривычно. — И я не подведу. И окажись твой папаша хоть самим Люцифером, я ему все равно скажу… «Іди нахуй». Тут смысл был понятен и без перевода, но Влад все равно сыплется. Обнимает Ренату, почти тиская, и воркует — потому что сам своей откровенности засмущался: — Что? Ну ты представь, как его перекосит, если я ему начну затирать, что ваша дочка — моя леді, найкраща жінка, яку я зустрічав, і дякую, що зробили її, але в іншому випадку ви такий мудак… Дитрих заливисто смеется — она не поняла ни слова, кроме «дякую», которое вроде как означает «благодарю», и такого очевидного «мудак». Ну и, разумеется, кроме общего посыла. — Зна-а-аешь… — тянет она, проводя кончиком длинного острого ногтя по линии челюсти Влада. — Никогда бы не подумала, что украинский язык может звучать настолько секси. Очевидно, что на первом месте для нее всегда был немецкий. Жесткий, хлесткий, на котором даже мягкие комплименты звучат, как призыв к захвату Польши. Тем более, что у их семьи было то самое классическое произношение, как у легендарного Тилля Линдеманна, с очень четко выговариваемой, почти рычащей буквой «Р». На второй Рената ставила, пожалуй, какой-нибудь итальянский. Но, кажется, из уст Влада даже самый забавный говор будет действовать на ее тело, как вспышка света на собаку Павлова. Потому что Рената ой как хорошо знает, на что Череватый способен. Якубович может хоть усраться, затирая, что не чувствует в нем сексуальной энергетики, когда сама любовная ведьма, очевидно, не так уж глубоко людей и читает. И вкус у нее на мужчин… Явно так себе. — Умоляю, скажи что-нибудь ещё, — Рената вновь мягко целует его в шею, но вот теперь поцелуи вновь становятся чувственными и влажными. — Я тоже скажу. Учитывая, как в современной России относятся и к немцам, и к украинцам, это будет даже забавно. — Ich persönlich möchte, dass du mich so fickst, dass ich meinen Namen verges. — Здається, моя пані зібралася затрахать мене до смерті? — с готовностью интересуется Череватый. И уже даже не в глазах бесы пляшут. Зачем, когда личный демон сидит рядом и заинтересованно ведет ушами, ведясь на ее лукавый тон? Марбас-то, кстати, как раз немецкий понимать может, а Владу достаточно только одних горящих глаз. — Я, звичайно, можу посперечатися… Для виду… Но сопротивление его, действительно, будет чисто игровым. Потому что возможно ли было вообще устоять, когда речь идет о Ренате Дитрих? И сейчас Влад подразумевал отнюдь не внешнюю красоту. Ее отрицать было бы глупо, но… не всем дано было увидеть, что душа у немецкой госпожи такая же прекрасная, как и тело. А вот Владу, который сейчас впился в ее губы не менее чувственным поцелуем, удалось. И, возможно, впервые за долгое время страшный, опасный и отвратительный мудак Череватый был… счастлив. *** Это хорошо. Это хорошо, что близнецов нет дома. Кристоф бы не хотел, чтобы младшие брат и сестра видели его таким. Он больше не чувствовал себя собой. Сломался, да? У него всегда были проблемы с определением идентичности. Личность была размыта, потому что все его личные чувства и желания продавливались и и выжигались с ранних лет. Отец желал видеть лишь свою полную копию. И то, уверен Кристоф, он бы и тогда нашел, до чего доебаться. И тем, не менее, годами он велся. Иногда, очень редко, показывал настоящего себя — и то, лишь близнецам, но с возрастом перестал делать и это. Рената, на самом деле, очень тонко прочувствовала этот момент, когда говорила о нем с Евой — сейчас ему хотелось оставаться в одиночестве. С одной стороны, это служило наказанием. Пустая квартира, дворец, в котором живыми существами остались лишь Кристоф да собаки с котом. А ведь… Ему было хорошо, когда дома были и брат с сестрой, и семья Христовых. Будто в сто пятьдесят пять квадратных метров вдохнули жизнь впервые с момента их приобретения. А теперь он изнывал от того, что единственным звуком в звенящей тишине стали завывания сквозняка, гуляющего из одной комнаты в другую. Но с другой стороны… Кристофу было так нужно. Он бы просто не выдержал, наверное, если бы его сейчас пытались утешить и согреть. И потому, что он заслужил свое состояние, и потому, что настолько привык не сюсюкаться самому и не принимать подобное в свою сторону, что становилось адски некомфортно, если кто-то пытался. Когда-то в детстве хотелось. Хотелось, чтобы отец, как у всех, покачал на коленях. Чтобы мать подула на сбитые во дворе коленки с нежной улыбкой. Чтобы даже прадед почитал сказки на ночь вместо обычных военных рассказов о дружбе с Гиммлером и Менгеле. Но всего этого не было. Никогда. И Кристоф просто научился в этом не нуждаться. И все же… Только что он вернулся с улицы. Отпустил с поводка Глиттера и Брунхильду, механически снял дорогущий швейцарский пуховик, поскольку и ему пришлось отказаться от излюбленных пальто на любой вкус из-за погоды. Покормил и добермана с таксой, и своего кота. А потом… Шел через коридор и вдруг… Завыл. Это хорошо. Это хорошо, что близнецов нет дома. Что дома нет никого. Потому что из его горла вырывается настоящий отчаянный крик, почти вопль, когда он бьет кулаком по стене, сбивая костяшки в кровь, а потом обессиленно оседает на колени. Но кричит. По-прежнему кричит. Вены на лице вздуваются от напряжения, а из глаз впервые за годы выдержки брызгают слезы. Это продолжается долго. Настолько долго, что просто поразительно, как соседи не вызвали полиция на «этих странных и гадких немцев». Но потом… Наступает опустошение — логическое завершение почти любой истерики. Кристоф приваливается спиной к стене, которую только бил, так и продолжая сидеть на полу. Он все испортил. Своим характером, своей несдержанностью. Собой. Еву. Отношения с Ренатой и Альбертом, что только потеплели. Он испортил даже банальное уважение к самому себе, что вдруг обрелось в последние дни после того, как он понял, с каким восхищением на него смотря младшие Христовы. Для него это по-прежнему было раз плюнуть — ну поставил на место старую религиозную фанатичку, ну вывалил кругленькую сумму на новое жилье и новые вещи. В порядке вещей. Но… Лишь потом он взглянул на произошедшее глазами детей и понял, что буквально перевернул их жизнь. А сама Ева, между прочим, с ним так и не связывалась, хотя он просил держать его в курсе. И, может, это было бы и к лучшему… Может, рано или поздно она бы исцелилась от этих больных чувств? От того, что он с ней сделал? Но правда в том, что… Кристоф бы, действительно, хотел, чтобы все вернулось в прежнее русло. Так, как было до его проеба. Дитрих лезет в карман своих дорогих брюк за телефоном. Ткань задевает сбитую кожу на костяшках, но ему плевать. Теперь вновь хладнокровно спокойный, словно не разрывался душой последние полчаса, он заходит в список контактов и находит Еву, все ещё подписанную как «Святоша». Губы от этого невольно кривятся. И все же он набирает ей. Гудки звучат долго. Настолько, что Кристофу кажется, что он вот-вот услышит переадресацию на голосовую почту, но вдруг… Сначала она молчит. Он тоже. Пока не набирается сил спросить: — Готова к свиданию? И даже звучать старается как можно мягче и беззаботнее. Ева не ответила сразу не потому, что не хотела, а просто… не было сил. Она бесцельно лежала на кровати, смотря на тонкую полоску света, проникающую сквозь темные закрытые шторы, и даже не сообразила сначала, что навязчивый звук совсем рядом — это ее телефон. Подорвалась, подскочила, словив предательское головокружение прямо так, лежа… И даже тишина на той стороне в этот момент ощущалась наградой. — Я… — выдыхает Христова и только потом понимает. — Боже, это сегодня? Прости, пожалуйста, я… Я совсем потерялась в днях… Удивительно, что съемки не пропустила. А теперь и вовсе впала в какую-то сонливость. От слабости тяжело было даже голову от подушки оторвать, но стараниями Агни, выставившей это все, как игру, Есфирь очень понравилось кормить старшую сестру с ложечки. Но сейчас Ева даже садится. Ее знобило, однако голова ощущалась неожиданно ясной. У Кристофа голос звучит слишком хрипло, как будто он долго кричал, едва его не срывая. И у нее опять сердце сбивается с ритма от тревоги и переживаний, но она не позволяет себе спросить. По крайней мере… не по телефону. Она не говорила никому из младших, что куда-то пойдет. Возможно, это будет проблемой. Но Ева все равно заверяет: — Я сейчас соберусь. — Хотя, по правде говоря, она не знала, что надеть. Хотелось выглядеть хорошо, как будто она не умирала все эти дни, но в шкафу не было ничего столь же красивого, каким было то платье Ренаты. — Только… Она старается. Правда, старается звучать как можно более непринужденно и спокойно, потому что Кристоф просил не говорить о любви, а Ева — слишком покорная. Она уже… настаивала. Повторяться снова не имела права. Но все же, так хочется переспросить… — Ты сказал… свидание?.. — А разве это не очевидно? — не может не усмехнуться Дитрих. К нему, такому жалко забитому на полу, не подходил даже собственный кот. Тилль, казалось, презрел его не меньше, чем он себя сам. Брунхильда надменно процокала мимо него в комнату Берта, и только Глиттер опасливо подошел, утыкаясь большим черным носом Кристофу в лицо. — Я же сказал, что не отказываюсь от тебя, — продолжает он в трубку, гладя добермана по морде. — Собирайся. У меня куплены билеты. Куда — не скажу, сама увидишь. Буду минут через сорок. И отключается. Потому что самому нужно привести себя если не в привычно божеский, то хотя бы в социально приемлемый вид. Сходить в душ, уложить волосы гелем, надеть новый повседневный костюм с небрежно распахнутым пиджаком. Вообще-то, в его арсенале имелись и смокинги, но сейчас это будет не к месту. Да и не по настроению. Он снова берет машину Ренаты, решая, что, раз осел в Москве, надо бы и свой «порше» как-то из Питера перегнать. Хорошо, что сестра пока катается с Череватым, а Берт собственными правами пользуется от случая к случаю. По пути наведывается в цветочный магазин на Арбате. Он бы не стал дарить что-то пошлое, потому что, после случившегося, букет выглядел бы, как насмешка. Но, раз это свидание, из которого Кристоф надеется вывезти здоровые отношения, прийти совсем без всего — некрасиво. Да и просто… Пусть Ева улыбнется что ли. После короткой консультации с флористом, он останавливает свой выбор на пышных белых азалиях в большом горшке. Не маленьком и скромном, а довольно крупном — точно половину подоконника займет. И все равно украшают его по просьбе Дитриха как надо — в хрустящую молочную бумагу. С белым цветом, наверное, должно быть очевидно. Обычно под ним подразумевают чистоту, но после той грязи, что он устроил, сам Кристоф вкладывает иной смысл — белое полотно, новое начало. А азалии — символ хрупкости и преданности. И пусть не стоит вянущим букетом, а цветет и пахнет, добавляя уюта пока почти пустой квартире… …Дверь которой ему открывает Филарет. И сразу обычно приветливый мальчик хмурит рыжие брови, категорично заявляя: — Уходи. Ты плохой. Кристоф его разуверять и не собирается. Только ловит себя на горькой мысли — странно, что ребенок понял это только сейчас. И все равно он мягко и спокойно просит: — Позови Еву, пожалуйста. Но необходимости в этом нет— в этот момент старшая Христова сама показывается из комнаты. — Ты забыл, что я тебе говорила? — мягко интересуется Ева, смотря на брата. Филарет вместо ответа насупился пуще прежнего. Она им говорила всегда, что даже самые хорошие люди иногда могут ошибаться. Это не делает их злодеями, плохими, ужасными. Они просто… ошиблись, вот и все. Но Филарет не понимал, да и не мог еще. Если Еве из-за него было так плохо, то как Кристоф может быть не плохим? А она ему все равно радуется. Филарет упрямо стоит, смотря на то, как сестра подходит к Кристофу ближе и осторожно касается мягких цветов. И улыбается. Папа раньше шутил, что если Ева просто воткнет в землю голую ветку, из него вырастет целое дерево. У нее раньше весь балкон был заставлен горшками с цветами, многие из которых буквально спасались с улицы… Пока в порыве гнева матушка не выбросила все. Долго Ева плакала над сломанным лимонным деревом, которое почти что с нуля и вырастила. И символично, что белые. Ева тоже в белом. Платье-миди, может быть, было даже слишком простым, но ей понравилось. Небольшой вырез, открывающий еще более ярко выделяющиеся ключицы, рукава пышные до сгиба локтя, а дальше — гладкие, закрывающие недавний порез. Только в талии вдруг большим оказалось. Она слишком махнула рукой на нормальное питание. — Красивые, — ласково-ласково улыбается Кристофу Ева. — Спасибо большое… Поможешь? — Я сам могу унести, — немедленно дуется Филарет. Обижается он еще сильнее, когда Ева возвращается к нему и щелкает по носу, парируя: — А я хочу попросить Кристофа помочь. Будешь много ворчать, быстро станешь дедулей. Для Филарета в его десять все, что дальше пятнадцати максимум, было жуткой старостью, и Ева ужасно любила над ним подтрунивать. Бурча себе под нос про вредную сестру, мальчик скрывается в гостиной, не забыв бросить на Дитриха предостерегающий взгляд, а Ева снова поворачивается к Кристофу. — Пойдем, — мягко зовет она. — У нас же еще есть… пара минут? Ева ведь успела заметить сбитые костяшки. И хотя кровь уже остановилась, она готова была поклясться, что просто сама по себе. Обработать бы… — Пара найдется, —на выдохе соглашается Кристоф. Снимает куртку и разувается, чтобы не нанести в квартиру грязь. Следует за Евой на кухню, присаживается за стол, под которым его длинным ногам явно не хватает места, но он не жалуется. По жизни привык. И смотрит на то, как она бережно распаковывает горшок с цветком. Христова выглядит бледной и сильно убавившей в весе, но потеплевшей при взгляде по азалии. Это… Не может не радовать. Кристоф искренне надеялся, что его небольшой подарок не выглядит как подачка или что-то в этом роде. Реакция Филарета на его присутствие могла бы резануть, но… Этого не случилось. Кристоф понимает гораздо больше, чем, наверное, кажется со стороны. В глазах этого маленького будущего мужчины он обидел его сестру. За Ренату старший Дитрих бы тоже порвал — она была предельно права, проведя ту параллель тогда когда на кухне, когда вскрылась вся… правда. Дитриху хочется закурить, но в квартире, где есть дети, он этого делать не станет. Поэтому чуть нервозно ищет, куда деть руки, в итоге потирая ладони о брюки. В его взгляде на Еву нет прежней тяжести. Лишь… Бесконечная вина. — Тебе очень идет, — наконец, подаёт голос он. — Это платье. На самом деле… Даже больше того подарка Ренаты. Потому что в этом была вся Христова — именно в белом цвете. — Правда? — И хотя переспрашивает Ева чисто машинально, улыбка становится только шире. — Я… «Я так рада, что тебе понравилось». Недосказанная фраза повисает в воздухе, но по одним глазам Христовой все было более чем очевидно. И не скажешь даже, что еще сорок минут назад она не могла найти в себе сил даже пошевелиться и всерьез ощущала себя так, как будто медленно умирает. Просто… он приехал. Наверное, Ева боялась. Не Кристофа, а того, что он может исчезнуть из ее жизни, всерьез решив, что так будет лучше. Она без него не исцелялась — просто медленно саму себя убивала, утопая в вине и горечи, и расцветала только сейчас, когда Дитрих снова был рядом. Как и азалия. Цветок, требующий правильного ухода и специфических условий. Но тех, кто не боится трудностей, она радует пышными нежными цветами. Им это подходит ведь, да? Кристоф, несмотря на то, что ему самому было плохо, приехал. И очень-очень старался. Ева могла долго говорить, как благодарна ему сейчас, но улыбка и сияющие глаза и правда говорили намного больше. Солнечный свет играл в ее рыжих волосах, и сейчас она, вся в белом и светящаяся особенным внутренним светом, действительно могла бы напомнить ангела. Но о причине того, зачем она заманила Кристофа на кухню, Христова не забывает. Вчера они как раз обрабатывали Есфирь ожог, потому что сестра полезла к горячей плите, поэтому аптечка здесь. Ева достает ее, кладет на стол, садится рядом с Кристофом… и только тогда замирает. Все предыдущие разы, когда она навязчиво пыталась его коснуться, заканчивались… сложно. И поэтому сейчас Ева аккуратно, но так же тепло интересуется, кивая на сбитые костяшки: — Можно? Болеть будет… На самом деле, он бы отказался. Его не слишком смущает эта травма — просто царапины. И боли Кристоф тоже не боится — с самого детства. Только не после прадеда Фридриха. Но сейчас… Он буквально перемолот через мясорубку. Его пережевало вместе с костями и изрыгнуло обратно в реальность. Ошметки привычной личности сопротивляются, но сильная усталость берет свое. Поэтому Дитрих глубоко вздыхает и кивает: — Хорошо. Можно. И дальше молча наблюдает, как она аккуратно достает антисептики, пластыри… И все равно рефлекторно хмурится, едва не вздрагивая, когда Ева касается ваткой его руки. Не от боли. От самого контакта. Кристоф к такому не привык. Всегда, с самого детства, любые ссадины обрабатывал сам. А сейчас ещё и… Примешивается мысль о том, что сам он касался Евы отнюдь не так бережно. — Не заклеивай, — просит Дитрих. — Пластыри будут мешаться, и я просто их отдеру. В этом был весь он. Если что-то раздражало, то он это отдирал и выкидывал, и неважно, больно это или нет. — Ладно, — просто соглашается Ева. Она больше не хотела настаивать, навязывать — от страха, что тогда он исчезнет окончательно, в первую очередь. Пусть… все будет так, как и должно быть. Уже поняла — такая нежная азалия вызвала в ней гораздо больше тепла и нежности, чем все те объятия, на которые она буквально вынуждала. — Тогда поехали? Провожать ее не выходит никто. Только Есфирь на мгновение показывает свой курносый носик, пока Ева одевается, но ее обратно утаскивает Филарет. И опять ворчит. Ева вздыхает устало, но ничего не говорит — лишь чуть поспешно выходит из квартиры даже вперед Кристофа. И вот, они снова перед машиной. В голове не успевает даже мелькнуть какой-нибудь тревожной параллели, потому что Кристоф открывает ей дверь. Как… раньше. И такой даже совсем маленький жест заставляет сердце сочиться сладкой нежностью, дарит веру в то, что все еще… может быть, как раньше. Для Евы ничего не изменилось, она не испытывала к Дитриху ни страха, ни ненависти, ни отвращения, и поэтому гораздо важнее было вселить эту веру и в него. Ева старается. Правда, очень старается. И пока она улыбается, даже атмосфера в машине как будто становится менее неловкой. Они ведь… давно не находились так близко друг к другу. И тишина — тоже сейчас не лучшая подруга. Поэтому, едва они трогаются, Ева по-хозяйски тянется включить музыку, как будто делала это сотню раз. Играет все тот же Рамштайн, и хотя песню Христова пока не узнает, при случае она обязательно упомянет, что вроде как стала… немного разбираться. Ведь когда она оставалась одна, именно эти песни Ева себе и включала. Такая… иллюзия присутствия. Но громкость все равно делает чуть тише. Хотелось поговорить. — Они по тебе скучают, — как-то даже слишком легко признается Ева. — Филарет собирается позвать тебя на свой день рождения. На следующей неделе. Они никогда не праздновали праздники не в кругу семьи. И даже сейчас, когда в новой школе они обзавелись ворохом новых друзей, Филарет сказал, что будет праздновать одиннадцатилетие с сестрами и братом. И… Вот тут он и осекся — Ева по глазам видела и понимала, чье имя он не назвал. Правда ведь скучали. Даже если сейчас, по-взрослому вступаясь за сестру, которую спасать было и не от кого, этого не признавали. — Он заказал мне слишком мудреный торт. Мне правда пришлось записывать все пожелания. — Это тоже традиция семейная, да. Возможности купить действительно красивый торт никогда не было, и Ева научилась печь сама — тем более, это занятие одобрялось матушкой. — Не знаю, что получится, но обычно было вкусно… — Я не… Кристоф осекается. Хотел сказать, что не уверен, что его присутствие будет уместно — видел же то самое… разочарование в глазах у пацана. И полагал, что Филарет в своей реакции прав. Более чем. Но Дитрих, и правда, успел к мелким привязаться. Ему все же было приятно видеть то самое детское восхищение в их глазах, будто он… Достойный человек. — Я приду, если он хочет меня видеть, — продолжает он. — Я собирался подарить им с Прохором «Плейстейшн». Они были в таком восторге от приставки Берта. Вот, видимо… Повод будет. В конце концов, кем он будет, если опустит руки? Мальчуганы имеют полное право не понимать от него подарок. Даже демонстративно разбить, если захотят. Но Кристоф будет стараться. Он уже очень старается. Перемалывает самого себя по факту-то. Делает все, на что хватает сил. Ехать им до нужного места всего семнадцать минут — чуть дальше Китай-Города. И вскоре они подъезжают к Евангелическо-лютеранскому кафедральному собору Святых Павла и Петра. Светлое здание в неоготическом стиле. Кристоф, как обычно, выходит из машины первым, открывая Еве дверь, чтобы тут же подать руку. — Я подумал об этом месте ещё в тот раз, — рассказывает он. — Кстати, в этом соборе пасторами почти всегда были настоящие немцы. За редким исключением. И службы ведутся тоже на русском и немецком. Но… Сегодня мы здесь не за этим. У входа уже собираются гости — не прихожане. Ведь сегодня здесь — большой органный концерт по произведениям Иоганна Себастьяна Баха. — Орган — тот инструмент, который всегда заставлял меня чувствовать себя странно, — поясняет Дитрих. — Я одновременно не слышал в жизни ничего красивее и возвышеннее, но в то время по сравнению с таким величием… Начинаешь чувствовать себя чем-то мелким. Натуральной вошью. — Никогда не слышала орган в живую, — откликается Ева, и в этот момент на ее губах снова расцвела улыбка, ведь ничуть не меньше, чем цветы, Христова любила музыку. — Я тебе говорила когда-нибудь, что умею играть на фортепиано? Старшая дочь Павла и Варвары Христовых родилась в Рождество, и уже тогда матушка посчитала это знаком. Даже имя выбрали, чтобы максимально обозначить ее избранность — Евангелина. А когда стало понятно, что Еве действительно доступно то, что не могут услышать обычные люди, матушка начала особенно тщательно беречь ее душу. Это ограничивалось не только отсутствием подруг и внушением того, что все мужчины — зло, но и исключительно женскими занятиями, которые должны были выработать в ней смирение. Ева умела играть на фортепиано, шить, вышивать, готовить и печь, ухаживала за цветами. Знала, конечно, не так много фактов, как тот же Кристоф, и в основном все ее знания ограничивались церковной сферой, но могла поддержать беседу и… Не быть «вульгарной дрянью», как называла это матушка. Наверное, у нее был бы шок, когда она узнала бы, что они сблизились с Ренатой. Впрочем, шок бы у нее случился и если бы она увидела дочь рядом со старшим Дитрихом. А за то, что уже произошло между ними, Варвара Павловна, вероятно, ее бы просто убила. Мысли о матери отзываются болезненным уколом в сердце. Она ведь так и не рассказала Кристофу о ее угрозах об опеке, но смолчала и сейчас. Не только потому, что это казалось неправильным, навязчивым, но и… В конце концов, слова матушки могут остаться и просто угрозами? Зачем они ей? А сейчас Еве так эгоистично хочется, чтобы все просто было хорошо. Внутреннее убранство собора отличалось от храма преподобного Пимена Великого в Новых Воротниках. Ева не была здесь раньше, да, поэтому засмотрелась на необычный контраст белоснежных стен, золотых украшений и красных тканей. Золота здесь действительно было больше, чем в церкви, где они встречались ранее, но это не ощущалось чем-то… чрезмерным. За престолом был изображен известный сюжет Тайной Вечери. Но даже не сама картина привлекала внимание, а… витражи. Взгляд Евы останавливается на Иисусе в центре, и она все же крестится три раза, хотя не опускает головы. Почему-то это ощущалось, как прощание. Прощание, о котором Ева едва ли пожалеет. А вскоре начинается непосредственно концерт. За инструментом — молодая женщина, представленная органисткой храма. И когда она вступает… Ева была не знакома с Бахом ранее. Но в этом и не было необходимости — достаточно было просто… слушать. От одних мелодий чувствовалось что-то светлое, возвышенное, как будто ты приближаешься к солнцу. Именно так Ева воспринимала голоса своих покровителей ранее — чистое, неоскверненное чудо. Но как только ты достигаешь высшей точки, музыка низвергает тебя в самые глубины Ада. Тяжелые, гулкие ноты заставляли сердце бешено стучать где-то в горле, а пальцы нервно комкать юбку платья, не находя себе места. Лишь на мгновение она коснулась ладони Кристофа и тут же ее отдернула. Не потому, что испугалась его — боялась расстроить. Руна «соулу» на запястье горит, а с душой творится что-то странное. Еве казалось, что она очищается. Как будто вся боль, вина, ощущение собственной никчемности, страх отваливаются от нее уродливыми кусками, заставляя снова засиять. Время концерта пролетает даже слишком незаметно, но состояние абсолютного восторга не исчезает даже тогда, когда они снова оказываются на улице. — Это… это просто… — Кажется, что сейчас счастливая Ева способна была озарить даже наступающие сумерки. Она забывает и застегнуть куртку, но от того, как было внутри, не чувствовало холода. — Это… И замирает буквально в полушаге от Кристофа, едва не задыхаясь от переполняющего счастья, которое не поддавалось описанию. И потому лишь запоздало осознает, что снова к нему… слишком близко. Но сам Дитрих шаг назад не делает. Не отшатывается и не отходит в сторону. Лишь мягко ловит Еву за здоровое запястье, придерживая — асфальт в этом месте покрылся тонкой корочкой льда. — Скажи, что невероятно? — усмехается он, разделяя ее восхищение. — Я много раз слышал орган, но каждый раз, словно первый. В Кельнском соборе их, кстати, два. Сорок восьмого и девяносто восьмого годов. Начинает идти небольшой снег. Зима в этом выгоду выдавалась странной и аномально теплой что в Москве, что в Петербурге, но в феврале явно решила отыграться и взять свое. Осадки же все равно выпадали не так часто, и вот сейчас им посчастливилось застать небольшой снегопад. Невесомый и порхающий. Медленный, неторопливый, без порывов ветра. Снежинки, танцуя, плавно опускаются и таят, едва достигая одежды, кожи или даже земли, но зато ярко оседают на волосах Евы. Медные локоны собирают на себе белые крапинки, и Кристоф не может не оценить это зрелище даже чисто эстетически. В Кельне снег и вовсе — редкость. Обычно зимой температура редко опускается ниже нуля. И когда это все же происходит, то город начинает выглядеть просто сказочно. А сейчас Дитрих ненавязчиво тянется поправляет волосы Христовой, плотнее закутывая ее в пушистый шарф. Этот снег быстро размокает, и если ветер все же подует, она может простудиться. — Когда-нибудь ты услышишь его вживую тоже, — продолжает он тему органов. — А учитывая масштабы и акустику нашего семейного собора, то и вовсе ахуеешь, честно. Ты знаешь, что ему в этом их молодежном «тик-токе» целый тренд посвящен? И Кристоф говорит об этом настолько уверенно, что и сам не понимает, что прямым текстом обещает свозить Еву на свою историческую родину. Вот только едва ли он пожалеет, даже если осознает. Потому что… Говорит от души. Зато Ева понимает сразу. И ей действительно понадобилось немного времени, чтобы выравнять совсем сбившееся дыхание. От улыбки сводит щеки, они почти болят, но сейчас впервые за долгое время Христову буквально разрывает от счастья. — Я… я бы очень хотела, — выдыхает она. Масштабов величия Кельнского собора Ева не могла даже представить, потому что за всю жизнь выезжала дальше Москвы только в рамках испытаний. — Я почти нигде не была, но я… Я правда очень хочу. И снова невысказанное — с тобой. Окажись они в другой ситуации, предшествовали бы этой встрече другие обстоятельства, Ева, возможно, его бы поцеловала. Она не знала, хватило бы смелости коснуться губ, но она могла глупенько клюнуть его в щеку, покраснев до самых кончиков ушей. Но сейчас Ева выбирает… быть аккуратнее. Осторожнее даже. И сейчас она высвобождает руку из его хватки, но исключительно для того, чтобы самой коснуться ладоней. Едва ощутимо, ненавязчиво, но ласково, а той, что со сбитыми костяшками — вдвойне. И у нее наконец-то снова горят глаза, когда Ева поднимает голову, чтобы снова на Кристофа посмотреть. И даже мысли не возникает взгляд отвести. — У тебя руки холодные, — почти шепчет она. Не переплетает пальцы, никак не делает прикосновение более серьезным, только самыми кончиками пальцев. — Тогда… поехали? На волне абсолютного восторга Ева готова была прямо сейчас сорваться в Кельн, но пока — только домой. — Поехали, — соглашается Дитрих и… сам берет ее за руку, чтобы отвести к машине. — Руки у меня холодные всегда. Но умоляю — не шути про горячее сердце. Потому что сам он считал, что его сердце — льдина. Тот самый айсберг, способный погубить целый блестящий Титаник в лице такой светящейся Христовой. Но… Не даром же вокруг твердят о глобальном потеплении, верно? Кристоф помнит эти разговоры еще с тех пор, как сам был ребенком. А Кельнский собор он обязательно ей покажет. Может, даже… Было бы неплохо и вовсе выбраться в по-настоящему родной город и вместе с братом и сестрой? Они тоже захватят свои пары, в старой квартире прадеда Фридриха места хватит всем… Пары. Кристоф и не думал, что когда-нибудь сможет применять это слово в отношении самого себя. Однако, сейчас он за руку усаживает Еву в машину и после весь путь, слушая музыку, монотонным бархатистым тоном пересказывает ей тексты Линдеманна. Прям как тогда, когда только забирал Христовых с их старой квартиры. И даже на душе… Не так плохо, да? *** Несмотря на то, что Альберт из всей семьи, наверное, был самым страшным затворником, его имя гремело по Москве… в основном, в новостях, связанных с благотворительностью. Альберт Дитрих поспособствовал реконструкции одного из самых крупных детских домов. Ему буквально посвятили целую выставку и приглашали перерезать красную ленту в день открытия нового здания. Он страшно смущался, краснел и сбежал одним из первых, но до сих пор на счет детского дома поступали денежные пожертвования весьма крупных сумм. И главное, что шли они на дело. Ни один из воспитанников больше не ощущал себя обделенным в чем-то, не таким. Дети его знали. Стараниями Берта, многие обрели родителей, но до сих пор вспоминали своего ужасно неловкого рыжего друга. А самые маленькие считали его почти Дедом Морозом и каждого прихода ждали, как праздника. Альберт Дитрих помогал приютам для животных. Привозил корм, гулял с собаками, пиарил, как мог. Слабостью его были старички. Несчастные собаки и кошки, забившиеся в угол по своим клеткам. В их глазах уже не было надежды, и Берт старался всеми силами, чтобы даже последние дни их жизни были озарены светом. Наверное, если бы Брунхильда не была столь свирепа, а Глиттер — гипервозбудимым паникером, в их квартире было бы гораздо больше питомцев. Фонды помощи болеющим детям — тоже. Даже если знал, что… ничего уже не поможет. Декарабия, которого раньше получалось держать в узде лучше, любил нашептывать, что, например, несчастный мальчик, которого жрет рак — не жилец. Берт игнорировал, но каждую потерю воспринимал, как личную. Плакал. Долго. Единственное, что он так и не смог перестать игнорировать — дома престарелых. Ведь каждый раз, когда Берт пересекался с пожилыми людьми, его захлестывало паникой. Перед глазами вставало другое лицо — жесткое, демоническое. Им с Ренатой повезло — они застали прадеда Фридриха совсем недолго, в отличие от Кристофа. Но на психику впечатлительного Берта прадед тоже успел наложить отпечаток. Сейчас, когда Декарабия разошелся, стало труднее. Многие Берта пугались. Отказывались от помощи, поэтому все чаще она была именно анонимной, хотя он никогда к признанию и не стремился. Но… вместе с тем, Берт помогал и не только финансово. Звоня в дверной звонок Сониной квартиры, Берт едва не приплясывал от нетерпения. Он не предупредил о том, что заглянет, но… все правда случилось неожиданно. И когда Егорова открывает дверь, картина перед ней предстает неожиданная. Несмотря на мороз, Берт, вечно болеющий от любого сквозняка, стоял без шапки и в частично расстегнутой куртке. Уши и нос — красные от холода, волосы взъерошенные, ладони от мороза не слушались и были все исцарапанные, а костяшки ободранные. На скуле назревал синяк, да и в целом, Берт выглядел так, как будто добирался к Соне с боем. Но все равно — он сиял, как солнышко, когда сбивчиво залепетал: — Сонь, Сонечка, тут тако-о-ое! Из-под куртки доносится демонстративное «мяу»… в два горла. Егорова смеется, даже не зная, стоит ей удивляться или нет. Хлопает глазами, а потом качает головой и затаскивает Берта в квартиру, поскорее закрывая дверь. — Вы, блять, Дитрихи, просто такие: «угадай, че выкину». Каждый по-своему, — ворчит она, раскрывая куртку, чтобы столкнуться взглядом с двумя комками чуть плешивой, но мягкой шерстки. — Я в ахуе. Но котят все же забирает. Крохотные и напуганные, они липнут коготочками к свитеру Берта, оставляя на нем маленькие зацепки, но в итоге в руки все же даются. Пищат и цепляются теперь уже за рукава Сониной кофты. — Ты где их нашел? — вздыхает она. — Давай, раздевайся, и будем тебя обрабатывать, а этих ребят откармливать. — Я их отбил у собаки! И Берт совершенно ни о чем не жалел. Раздевается он буквально на ходу, демонстрируя порванный рукав свитера, а из карманов вываливаются пакетики с влажным кормом. Истину про то, что кошкам нельзя давать молоко, Берт запомнил быстро. И такой счастливый — к Соне бы сразу прилип, но с окровавленными и грязными руками не решился, поэтому сначала пошел в ванную. Приспособился уже. — Я просто шел… И в общем, смотрю, на них собака крысится! И мне жалко стало, — восторженно начинает Берт. От мыла и воды исполосованные котятами руки щипало, но Дитрих даже не замечал. — Решил ее отогнать. Но пока гонял, они уже на дерево полезли. Ну и я это… тоже полез. А при условии того, что физическая подготовка у него была почти на нуле, картина была комичная. Тем более, что котята, увидев лезущего за ними самоубийцу, принялись отбиваться, как могли. — Но я достал! — Сам собой гордый донельзя. В этом весь Берт. Не зря родители изначально… не вкладывали в него никаких надежд. — Смотри, черный на Кристофа похож. Я подумал, что надо сначала накормить и согреть, а потом заберу… Ему отдам. Пусть веселится. И в сущности, Берт не сомневался, что Кристоф в восторге не будет. Маленький котенок будет требовать любви и внимания, играть хотеть, и старший Дитрих будет в ужасе… Поэтому он отдаст его Христовым. И в глазах детей точно станет героем — мальчишки рассказали ведь, что животных у них никогда не было. Будут Кристофа обожать. Кто молодец? Берт молодец. — А рыжий — на меня, — улыбается Берт в итоге. — Ну скажи, да? У него даже мордаха такая же. Нет, я, конечно, надеюсь, что в нем не сидит агрессивный птичий демон… Соня делает вид, что крайне задумчиво приглядывается к рыжему, хмурит брови, оценивая… И тоже вновь растягивает губы в улыбке. — Действительно, похож, — соглашается она. — Такой же очаровательный. Через пару минут оба котенка уже сидят на кухонном полу, с аппетитом уплетая разложенный по блюдечкам мокрый корм. А Егорова в это время, конечно же, обрабатывает мелкие царапинки на руках сегодняшнего супергероя. Берт сидит на стуле, светящийся, действительно, как солнышко в морозный день, и явно ни о чем не жалеет. Соня тоже. — Каждый раз, когда я думаю, что ты уже ничем не сможешь меня поразить, ты выдаешь что-то… Такое, — мягко усмехается она, присаживаясь рядом. — Ты вообще сам знаешь, что ты просто невероятный? Но будь… Аккуратнее, хорошо? Особенно с уличными собаками. — Не переживай! — взбудораженно откликается Альберт и наконец позволяет себе обнять ее. И даже не притягивает ближе — сам льнет. — Я когда в приюты еще ездил, я понял, что им обычно… просто страшно. Или больно. И пусть говорят, что у собак чувств нет, но… еще и обидно, что их все бросили и теперь гоняют. Если бы у него не было Брунхильды, считающей себя единственной хозяйкой сердца младшего Дитриха, он бы взял себе собаку из приюта. Может быть, даже не одну. Берт всегда был сторонником того, что лучше не покупать, а взять брошенное несчастное животное. И доброты бы его сердца хватило, чтобы найти подход и к крокодилу. А Бруна была подарком Ренаты на их общий день рождения. Иронично, что сам Берт тогда же подарил ей Глиттера, запомнив мельком брошенное сестрой то, что она мечтает о добермане. — Я, может, потом и ее поищу. Вряд ли далеко ушла. Мне показалось, что у нее что-то с лапой. У меня есть пара знакомых ветеринаров, я уже успел сходить с этой братвой, — иначе бы даже не заикался о том, чтобы нести микро-Кристофа его большому брату-человеку, — представь, если я еще… Мирную атмосферу кухни в мелкие осколки разбивает звук похоронного марша. Удивительно, что Берт не потерял телефон, пока проводил операцию спасения. Но сейчас, даже не доставая его, Берт знал, кто звонит. Счастливая улыбка меркнет, в глазах остаются льдинки, Дитрих сжимается весь, когда отстраняется от Сони. Он не может не ответить. Как и не может заставлять ждать. Это то, что было вдолблено в Берта первую очередь годами. И хотя сейчас сердце сжимает липкий ужас гораздо сильнее того, что он испытывал перед Декарабией, он достает смартфон и почти сипит: — Привет, пап. Что-то случилось? И кто бы знал, насколько сложно ему было выдавить даже это короткое «пап». Соня тоже напрягается, стоит ей увидеть его реакцию. Она пока знала о семье Дитрихов не слишком много, но реакция Берта была слишком красноречива. А сам горе-отец, внезапно вспомнивший, что у него есть дети, жестко усмехается. Так уж он поверил в то, что Кристоф сказал, что с близнецами не общается. Покинув Петербург, старший сын вышел из-под его зоны контроля. И это раздражало. Слабак, на которого слишком легко повлиять. И ладно младшие — на них давно можно было бы махнуть рукой. Но, тем не менее, пока и они носят фамилию Дитрих, пусть будут добры не позорить ее. — Здравствуй, Берти, — и это сокращение из его уст звучало совсем не ласково, а, скорее, не скрываемо пренебрежительно. — Ничего отцу рассказать не хочешь? Он намеренно не задаёт прямых вопросов — дает сыну возможность исправиться и выложить все самому. Пусть поведает о том, как они с сестрой порочат память прадеда Фридриха прямо на телевидении. О том, как ведут непонятные дела с недопрактиками без рода из племени, часть из которых ещё и принадлежит к крайне недружественным нациям. Небось, ещё и домой их притаскивают? И главное — продавливают Кристофа, заметно отдалившегося от отца и матери. Берт быстро считывает причину звонка — Кристоф. Отец никогда не интересовался младшими детьми, а сейчас, потеряв доступ к старшему, все никак… не мог выпустить из своих щупалец. И в моменте Берту становится так… стыдно. Потому что так и не спросил в итоге, что заставило брата сорваться из Питера в Москву. Потому что даже не узнал, о чем говорил отец с Кристофом, когда близнецы уехали на испытание. Но получается, что… Кристоф сказал что-то такое, что не понравилось отцу, что заставило его сейчас звонить самому младшему и самому нелюбимому из детей. Для того, чтобы… узнать правду? Прогнуть Альберта было проще всего, потому что он отца боялся, и Вальтер это прекрасно осознавал. И сейчас Берт ощущал себя буквально загнанным в угол. Он до крови закусывает щеку изнутри, нервно трясет головой, а потом… ловит взгляд Сони. Она берет его за руку и переплетает их пальцы. Берт вспоминает, как это вообще — дышать. Отец хочет узнать что-то о Кристофе. Но Берт не скажет. Да, Кристоф может поступать, как ублюдок. Да, младший Дитрих все еще помнит черные синяки на запястьях Евы и страшные слова Декарабии, пересказавшего произошедшее в красках. Да, он отвернулся от них на долгие годы… Но сейчас он старается. Буквально всеми силами. И он все еще остается их старшим братом. И сейчас, когда у Кристофа появляется шанс на другую жизнь, Берт просто не имеет права облажаться и подставить его. Сделал бы для них с Ренатой то же самое Кристоф? Берт не знал — ядовитое влияние отца на старшего брата было слишком очевидно. Но Берт постарается. Продержится, как сможет. Тем более… присутствие Сони вселяло в него уверенность, и Берт снова жмется к Егоровой, когда говорит: — Я работаю над программным обеспечением одной крупной зарубежной фирмы сейчас. Вчера обновлял сервера безопасности у другой. Не могу говорить названия, сам понимаешь. А голос почти звенит от напряжения, но Альберт не сдается. — Но я знаю, что ты звонишь не ради этого, — продолжает он ровно. — Что-то не так? Соня крепче сжимает его пальцы, а свободной рукой гладит по спине, на самом деле, готовая даже вырвать из его рук телефон, если понадобится. На низком старте, так сказать. А Вальтер вновь хмыкает, и даже на дальнем расстоянии можно почувствовать, как он дьявольски ухмыляется. Отец игнорирует слова сына о его достижениях — ему всегда было плевать. Тем более, учитывая, что программирование для него — не дело. В его глазах Альберт — напуганное дитя, которое выбрало профессию не из-за технического склада ума, а из-за того, что жаждет всю жизнь прятаться в конуре, забившись с ноутбуком в самый дальний угол. Ни намёка на стержень Дитрихов, на их врожденное умение вести за собой. Даже поступление Ренаты в медицинский он считал более полезным формированием навыков, чем то, что избрал ее близнец. И все равно… Девчонка умудрилась бросить и это. И все ради татуированного сопливого мальчишки с толпой малолетних фанаточек. Хорошо, что умер — искренне считал Вальтер. — Я надеялся воззвать к вашему благоразумию, — с сильным немецким акцентом тянет он. — Если оно, как мне хотелось бы надеяться, все же имеется. Я даю вам шанс. Тебе и твоей сестре. Шанс исправиться. Вы погрязли в болоте низкосортного окружения и столь же низкопробных занятий. Но вы можете одуматься. И главное — не тянуть на свое дно своего старшего брата. Чтобы мы стали настоящей семьей. Потому что в его глазах — именно на их с Марией детях генетика дала сбой. Возможно, все дело в том, что Мария русская. До этого все чистокровные немцы рода были одинаково сильны и морально, и физически. Никому и в голову не приходило ныть. А ныли ли они? Долгие годы трое детей Вальтера и Марии Дитрих были лишены любви, понимания, тепла. Это было осознанное, планомерное уничтожение. Но как только они вырывались из-под контроля родителей… Оказывалось, что настоящая жизнь совсем другая. В ней ты не должен бороться за каждую крупицу внимания, воспринимая даже унижение как награду. В ней тебя могут любить. Уважать. Интересоваться тем, чем ты занимаешься. В ней тебя могут так ласково-ласково гладить по спине, не оставляя даже в самый сложный момент. Ладонь Сони между лопаток ощущается как солнце, и Берт к нему тянется, но не в том извращенном смысле, что был принят в их семье. Берт свое солнце нашел. Рената позволила сама себе найти новое. И хотя от груза ответственности становится почти дурно, Альберт не сомневается ни на секунду — Кристоф тоже должен увидеть, что все может быть по-другому. И у него получится. А Берт внесет в это даже если маленький, но все-таки вклад. — Ты прекрасно знаешь, что Кристоф нас терпеть не может. — Берт старается, чтобы голос даже не дрогнул. Любая эмоция будет считана отцом, а младший Дитрих просто решает, что… Ему ни в коем случае не нужно знать, что отношения старшего сына с младшими детьми более-менее налаживаются. Даже несмотря на то, что произошло между ним и Евой. — И знаешь, что нам с Ренатой в вашей… настоящей семье никогда не будет места. Пожалуйста, поверь. Пожалуйста, просто, блять, поверь. Берт и к Богу готов был воззвать, если бы это помогло. Отец должен поверить в его первую робкую попытку откуситься, даже несмотря на то, что на открытую агрессию младший сын так и не решился. Боялся, что может себя выдать. — И я не могу решать за Ренату, но, думаю, ты тоже знаешь, что она скажет. — И «иди нахуй» в этом списке буквально будет самым мягким оскорблением. — Это все? Если да, прости, мне нужно работать. И только Соня в этот момент могла видеть, как от перенапряжения его трясет. И не только. Берт заторможенно касается лица и даже не сразу понимает, что за влага остается на пальцах. А это ведь была кровь. Впервые за долгое время — не от фокусов Декарабии. Потому что их родной отец — яд гораздо страшнее, чем адский маркиз. Вальтер разочарован. Он по-змеиному цокает языком, цедя: — Я всегда знал, что не могу положиться ни на тебя, ни на твою сестру. И если Рената ещё могла быть хорошей девочкой, пока пубертат не взял свое, то ты всегда был слабаком. И будешь. Можешь и дальше выставлять себя публичным клоуном, но будь добр — смени фамилию. Соня, прижавшаяся к Берту очень близко, даже смогла расслышать эту речь, несмотря на то, что он не включал громкую связь. Ее затрясло и саму — вот только от гнева. Егорова собиралась, действительно, выхватить телефон и высказать старому фашисту все, что о нем думает, но тот отключается первее. И по итогу она только, почти рыча, откладывает гаджет на стол, чтобы в следующее мгновение уже развернуть Дитриха к себе всем корпусом и взять его лицо в ладони. Из носа течет кровь, пачкая пальца, когда Соня касается дрожащих губ. — Чш-ш, — успокаивает она, в первую очередь концентрируясь на его переживаниях, а не на собственном гневе. — Не запрокидывай голову. Но ты и сам знаешь. И подрывается, чтобы вытащить из морозилки пачку замороженных овощей. Прикладывает к его переносице — после приколов от Декарабии вычитала в интернете, что это помогает остановить кровотечение. И, конечно, оперативно тащит со стола салфетки — сразу штук пятнадцать, сколько получилось захватить свободной рукой. — Пусть катится в ад, — наконец, позволяет себе выдохнуть Егорова. — Серьезно. И сосет там демонические хуи. Ты не обязан менять фамилию и отказываться от собственного рода и наследия только из-за того, что последняя пара поколений оказалась полными уродами. Дыхание медленно выравнивается, хотя в ушах продолжает звенеть. Берт старается сосредоточиться только на Соне, на ее голосе, на тепле рук, и за счет этого у него получается игнорировать тревожный клекот Декарабии в голове, соблазнившегося запахом крови. — Знаешь… страшилки такие? В Средние века по Европе были распространены легенды… про детей-подменышей, — чуть отстраненно начинает Альберт. — Считалось, что эльфы, тролли или другие сказочные народы похищали младенцев и воспитывали их как представителей своего народа. А чтобы родители не обнаружили подмены, вместо него оставляли куклу или что-то, похожее на человеческого ребенка. Иногда это могло быть просто полено, на которое наведен морок. Родители могли годами не замечать подмены. И я… — Он нервно сглатывает, качая головой. — Я правда думал, что я — вот такое вот полено. Иллюзия ребенка. Наверное, даже не удивительно, что Декарабия выбрал сосудом именно его, а не попытался вселиться в Ренату. Просто у Берта всегда личности были лишь… осколки. Они держались, когда рядом была сестра, но были скорее лишь монстром Франкенштейна — так Берту казалось. Он никогда не ощущал себя… действительно полноценным. До момента, пока не встретил Соню. — Но я просто… просто… — И даже дух перехватывает у самого. — Я обычно просто соглашался. Он знает, что меня прогнуть проще всего. Но я просто… Я не знаю. Брат говорил, что он ему звонил, и я не знаю, о чем они говорили, но… Берт буквально — дважды герой сегодняшнего дня. И сейчас свободной рукой, не перепачканной в крови, снова переплетает пальцы с Соней. — Я решил, что не должен ему никак дать понять, что Кристоф с нами, — подытоживает Берт. — Но мне бы в жизни смелости не хватило… Если бы не ты, Сонь. — Не преуменьшай собственную заслугу, — мягко возражает она, поглаживая костяшки его пальцев. — Я была рядом, да. Но ты все сделал сам. Никакой ты не подменыш, никакое не полено. И не слабак. Доброта, эмпатия и чуткость — это не слабость. Ты искренне заботишься о брате и сестре. И ты — большой молодец. А сама она ещё все этому Вальтеру обязательно выскажет — пусть только попробует сунуться к ним снова. Особенно если лично. И пока котята, уже съевшие весь корм и облизавшие блюдца до блеска, принимаются, смешно спотыкаясь, носиться друг за другом по кухне, Соня аккуратно целует Берта в обе скулы поочередно. — Мой самый замечательный, — улыбается она. — Все у нас всех ещё будет. А ублюдки подавятся собственной желчью, я тебе гарантирую. Так всегда и происходит. — Будет, — вторит ей Берт, все еще немного оглушенный, но снова — счастливый. Он ведь правда уверен был, что все дело в Соне. Соне, что дарила ему невероятную уверенность в себе, пробуждающую желание горы свернуть. В том числе, ради нее. Он никому не позволит считать Соню… низкосортной. — Потому что мы вместе. Их родители же друг другу горло перережут, если в этом будет необходимость и выгода. А Берт… Он ведь не шутил, когда говорил об их семейной традиции в Кельнском соборе. И он не просто не сменит фамилию. Однажды Берт обязательно подарит ее самой невероятной ведьме на свете… А потом и их детям. Если Соня захочет. И с ним, с Ренатой, с Кристофом темная история их фамилии обязательно исчезнет. У них всех все еще будет. Или даже… уже есть. *** Как бы Олег не старался, слова Ренаты засели ему в голову. Он прокручивал их туда-сюда, пока они с Сашей возвращались со съемок, уже дома, за ужином, в душе и почти засыпая. И ни к чему так и не пришел. Дитрих считала, что он заражен. Именно этого Олег и опасался, когда заговорил с Ренатой тогда о необходимости упокоения Тимофея. Впрочем, все его сомнения сошли на нет, когда он оказался непосредственно на кладбище. И Олег все еще не жалел о том, что сделал. Как бы вообще Ренате в глаза смотрел, если бы знал о возможности прощания, но не сделал ничего для этого? Но после этого с ним возился Саша. Да и сам Олег в собственных знаниях был уверен. Он не ощущал в себе призрачного заражения. Душа Тимофея была упокоена, и в мире не должно было остаться ни крупицы. Но Тимофей настиг его снова. Во сне. Он не был похож на того надломленного, но светлого парня, душу которого Олег спасал на кладбище. На некогда красивом лице кожа висела ошметками, открывая голое мясо. В дыре около челюсти можно было увидеть, как шевелятся сгнившие зубы, когда Тимофей клацал ими, как стереотипный зомби. Его ладони были сожжены до костей. Выше запястья кожа тоже оставалась вздутой и черной. В воздухе пахло гнилью и этим ни с чем не сравнимым запахом сожженного мяса. Тимофей смотрел на него в упор. По крайней мере, так казалось, ведь глаза его навеки затянулись слепой пленкой. Он улыбался, но эта улыбка больше не предвещала ничего хорошего. И тогда сожженный палец указал куда-то ему за спину. Олег повернулся. Зеркало. Огромное. Они часто ему снились, и Шепс подошел ближе, почти не опасаясь. Но звенящую тишину его сознания вдруг разрезало зловещее: — Ты такой же, как и я… Ты такой же, как и я! Увидев собственное отражение, Олег понял, о чем он. Красивое лицо медленно разлагалось. Прямо в этот момент остекленевший глаз вывалился из глазницы, потому что ему не на чем было держаться. И рефлекторно Олег попытался его подхватить… Но руки у него — такая же сожженная плоть. А вместо сердца в груди дыра. Оттуда горелым пасло сильнее всего… В реальность Олег врывается резко. Жадно хватает ртом воздух, неосознанно подрывается, пока не понимает, что он — в своей комнате. И рядом — старший брат, лицо которого приняло просто непередаваемое выражение. Горло драло, и младший из братьев рефлекторно вцепляется в Сашу… Олег еще не знал, что перед резким пробуждением кричал имя Ренаты. Саша бы ни за что не признал, что сдал позиции, как практик. Кажется, это было очевидно всем и каждому, но не ему. Потому он, не ощущая абсолютно ничего сверхъестественного в ауре младшего брата, лишь недоумевал от происходящего и… злился, блять. — Олег, ты сдурел? — возмущенно интересуется он. Он мирно спал в своей спальне, разумеется, самой большой в квартире, когда до него донеслись вопли младшего. И ладно бы просто кошмар — какого черта он так надрывался с именем этой фашистки на устах? Вообще-то братья полноценно об этом так и не говорили, несмотря на то, что Саша выражал свое недовольство Дитрихами при любом подвернувшемся случае. Но то, что произошло только что — вопиющий акт пиздеца. Больше Саша молчать не будет. — Нет, братец, серьезно, из ума выжил? — продолжает он. — Твоя немочка мало того, что фашистка, так ещё и с Череватым трахается. Тебе заняться нечем? Найди себе нормальную бабу. Надеюсь, между вами ничего не было? Ибо тогда бы Саша посоветовал бы заодно провериться на венерические заболевания. Чисто из вредности. В моменте Олег ловит себя на искреннем желании брата ударить. В груди сердце билось так быстро, что даже больно. Олег кладет руку на грудную клетку, бессмысленно пытаясь выравнять дыхание. Но он не мог. Он, блять, задыхался, потому что чувствовал, как его сожженная плоть сходит, обнажая белые кости, как черви жрут его тело, ощущает в воздухе запах гнили и гарь. У него никогда не были просто снов. С момента, как в нем проснулся семейный дар, даже самые абсурдные сновидения стали предвестниками чего-то дурного. И сейчас все его существо параноидально вопило, что что-то не так. Не магическое, а именно человеческое. Конечно, блять, не так. Мертвый Тимофей, который уже не должен был иметь с ним связи, который уже упокоился с миром, сказал об этом прямо. Но Олег в своей комнате, в Сашиной квартире. Он не чувствовал, что с ним что-то не так — радары медиума не ощущали присутствия духов. Рядом был Саша, и его гораздо больше волновала личная жизнь брата — значит с ним точно все хорошо. Но перед глазами — обеспокоенное лицо Ренаты. Олег ее отверг. Влад, вероятно, успокоил. Возможно, даже в постели. Неприятные мысли снова накатывают ворохом, но Олег пресекает их на корню. Почему он не хотел даже слушать Ренату?.. — Со мной… Ты не чувствуешь, что со мной что-то не так? — интересуется Олег у Саши, даже забывая о том, как брат не любит, когда игнорируют его нотации. — Да все с тобой в порядке, — ворчит тот. — За исключением того, что ты посреди ночи орешь имя этой Дитрих, как помешанный. Ему не понять. И не только потому, что сам он не по женщинам. На самом деле, вряд ли бы Олег когда-нибудь привел домой ту, что Сашу бы стопроцентно устроила, в этом он был слишком похож на их мать, но… Рената Дитрих переходила все возможные границы, блять. — Олег, не будь дураком, — продолжает давить старший брат. — Не знаю, чем она тебя приворожила, но ты всегда казался мне более благоразумным. Она же… «Шлюха» — хотел сказать Саша. — Прекрати страдать ерундой, — в итоге кривится он. — Найди нормальную, а не страдай по желчной и вульгарной бабе Череватого. — Замолчи, — вдруг едва не рычит Олег. Моментный гнев ослабевает так же быстро, как и начинается, и по итогу он добавляет совсем устало: — Пожалуйста. Ты не можешь о ней так говорить. Он никогда не считал Ренату желчной и вульгарной. Да, он не во всем был согласен с методами их работы. Да, ее язвительные комментарии в адрес других практиков и коллег иногда вызывали много вопросов. Иногда и вовсе хотелось закатить глаза. Некоторые комментаторы писали, что Дитрих пришла в состав сильнейших покрасоваться своим внушительным декольте. Но Олег ведь видел другую ее сторону. Даже до того, как впустил в свое тело ее жениха, понимал, что в глубине души Рената гораздо мягче, чем кажется. Весь ее образ — это как шипы у роз, которыми самые прекрасные цветы буквально защищаются от врагов. И Ренату жизнь заставила вырастить такую же броню. Ненормальная, желчная и вульгарная «баба» не стала бы до сих пор возиться с одержимым братом, а скорее предоставила бы его самому себе. У нее не было бы подруг — Олег сам видел, что они неплохо общаются с Евангелиной. Она не стала бы даже плакать, прощаясь с погибшим женихом, до сих пор храня память о нем, а тем более — не стала бы переживать за Олега. Она ведь правда выглядела очень взволнованной и, кажется, даже расстроилась, когда он не стал ее слушать. Почему отверг? Почему даже не попытался поверить? Слишком уверен в себе? А Влад вот уверен в Ренате. Во рту стоит желчь. Олег качает головой, сбрасывая остатки мерзкого сна, прилипшего к нему, как паутина. Саша сейчас взорвется. Обязательно взорвется. И потому быстрее, чем из его рта вырвется новый поток яда в адрес Ренаты, Олег уточняет чисто теоретическое: — Что будет, если впустить в себя душу мертвого, в которого вселялся демон? Старший Шепс, действительно, теряет дар речи, и все едкие комментарии так и застывают на прикусанном языке. Он медленно осознает, о чем его только что спросил брат. А главное — зачем. Неужели он додумался… — Ты делал это? — захлебывается возмущением Саша. — Ты впускал в себя такую душу?! Шестеренки вертятся со скоростью света, аж меча искры от перенапряжения. Где его брат мог добыть подобного духа? И как это связано с Ренатой Дитрих? И тогда ответ пробивает голову копьем. Немка никогда и нигде не говорила, что именно случилось с ее женихом, даже когда ее донимали расспросами на финале двадцать четвертого сезона. Для всех главная версия — молодой рэпер сам загубил свой организм зависимостями, не выдержало сердце. Кто-то даже говорил о возможной тщательно скрываемой передозировке. А… Учитывая, что близнецы так и не объяснили, откуда у младшего из них демон… Два и два сложить не так уж и трудно. — Ты это делал это… Ради нее? — кажется, Саша находится на самой грани от того, чтобы войти в привычный режим бешеной истерички. Аж голос трясется. — Олег! Мне и до этого казалось, что ты ебанулся, но!.. Ты позволил этой дряни воспользоваться собой? Такая искалеченная душа могла тебя убить! Нет, если младший брат продолжит в том же духе, Саша донесет все их матери. И тогда разговоры с Олегом будут вестись совсем другие. — Я знаю, что это было опасно, — даже слишком резко огрызается младший Шепс в итоге. О смерти, правда, не догадывался. Но сейчас, когда Саша так благородно открывает ему глаза… Жалел ли Олег о том, что сделал? Что подверг себя настоящему риску ради того, чтобы Рената могла попрощаться с Тимофеем? Ни на секунду. Даже если бы после этого действительно умер. Рената Дитрих превратилась в странную гиперфиксацию. Немного болезненную, но вместе с тем… чистую. И ведь, кажется, это произошло еще до того, как он увидел рядом с ней призрак ее мертвого жениха. И даже до того, как они встретились в рамках «Битвы сильнейших». Это произошло тогда, когда он впервые увидел немку-демонолога еще по телевизору. Рената была одновременно и прекрасной, сладко пахнущей розой, и опасной венериной мухоловкой, которая смыкает свои челюсти и больше не выпускает жертву. А Олегу нравилось. Боже, блять, как же сильно ему нравилась Рената Дитрих!.. И опасная, и ядовитая, и нежная, и трогательная… И вот сейчас, в эту странную болезненную ночь Олег готов был это признать. Так поздно. Когда она уже с другим. Когда теперь снова счастлива. Перед глазами снова встают картинки того, как они миловались с Череватым в готзале, и младший из братьев даже слишком резко подрывается с кровати. Он все еще не чувствовал ничего странного. Но опасениям Ренаты был готов поверить с большей охотой, чем слушать брата. Только вот… — Я сам разберусь, — огрызается Олег, вылетая из комнаты на кухню, чтобы попить воды. И не знал ведь даже, что уже скоро пожалеет о своей самостоятельности. *** В это же время в квартире Дитрихов было так же не спокойно. Берт не хотел уезжать от Сони, но посчитал, что должен предупредить Кристофа и Ренату о звонке. И сделать это лучше было не по телефону, ведь… Если родителям вдруг забавы ради захочется нагрянуть в Москву, им нужно будет возвести настоящую оборону. Защищаться. И если насчет Ренаты сомнений не было, то за Кристофа Альберт… волновался. Правда, переживал. Рыжий котенок, с лёгкой руки Берта окрещенный Птицем, что даже польстило Декарабии и заставило его, привлеченного кровью своего сосуда, заткнуться, остался с Соней. Берт пообещал, что все заботы о нем возьмет на себя, а его ведьма просто обзаведется личным фамильяром, которого уже, кажется, полюбила. Черного Дитрих, как и обещал, забрал с собой, и сейчас планировал с ним незаметно пробраться в квартиру. Мало ли, вдруг старшие уже спят, а может и вовсе еще не вернулись со своих свиданий… Но стоило ему открыть дверь, как охранница Брунхильда вынеслась из его комнаты с оглушительным лаем. Следом за ней зацокал когтями по полу Глиттер, который тут же сунул мокрый нос в открытую куртку Берта, пока Бруна скакала у его колен. Даже Тилль, привлеченный шумом, показывается из гостиной и страшно шипит, когда из-под пуховика Берта раздается громкое мяуканье. Тревожник Глиттер пролетает почти весь коридор, а Бруна даже пугается, пока Альберт судорожно шепчет: — Да тихо вы, заразы, вы же сейчас… Но когда он поднимает голову, то натыкается на взгляды обоих старших, которые явно не ложились и вряд ли собирались. И Берт и сам замирает, застигнутый врасплох, чтобы в итоге выдать: — У меня две новости, хорошая и плохая, с какой начать? Ренату и саму Влад завез домой всего минут двадцать как — она и успела только переодеться в домашнюю одежду. Если, конечно, за домашнюю одежду можно было считать футболку самого Череватого, но это так… Детали. Она бы осталась у него на ночь и сегодня, если бы тоже не хотела поделиться с братьями новостями о внезапно активизировавшейся матери, сообщения которой, естественно, успешно оставила без ответа. С Кристофом поговорить ещё не успела, да и хотела уже писать Берту, но он так удачно явился домой сам. И не один. — Кажется, хорошую мы уже видим, — с беззлобной иронией тянет она. — Но я бы все равно выбрал начать с плохой, — заканчивает за нее Кристоф. — И нахера нам ещё один кот? Тилль, словно в солидарность с хозяином, сидится у его ног и надменно фыркает. А сам старший Дитрих всегда выбирал начинать с плохих новостей — чтобы хорошие потом хоть немного возвращали душевное равновесие. — Вообще-то я тоже хотела с вами поговорить, — кивает Рената. — И, желательно, выпить шнапса. Поэтому руки в ноги и на кухню. Это будет их первый разговор втроем за… неделю? И она уходит первая, чтобы достать и подготовить стаканы, пока Кристофу вынужденно приходится взять в руки котенка, чтобы Берт мог раздеться и разуться. Держит отчаянно мяукающий комок чуть на расстоянии, намеренно демонстрируя аж напыжившемуся Тиллю, что это — не его инициатива, его просто заставили. И обращается к брату, обращая внимание на небольшой, едва заметный синяк: — Только не говори, что ты его ещё от кого-то отбивал. Тон максимально вредный и скептичный. Кристоф, конечно, кошатник, но слишком верен своему породистому немецкому рексу. — Не от кого-то, а от собаки, — немедленно парирует Берт. Котенка он не забирает даже тогда, когда уже раздевается, демонстрируя и пострадавший в ходе приключений свитер с россыпью зацепок. — Ты что, не уважаешь собак? Хорошо, что он все-таки решил забрать черного котенка домой. Он как будто бы немного снизил градус напряжения, которое обязательно появится, когда Берт озвучит свою сомнительную новость. Да еще и… он понятия не имел, что собирается сказать им Рената. Дьявол, ну не беременна же?.. — Я решил назвать его микро-Кристофом, — деловито продолжает Берт, подходя ближе. Он треплет котенка между ушами, и тот мурлычет в ответ, явно не смущенный ни старшим Дитрихом, ни воинственным сородичем. — Смотри, на тебя похож. Но… Ладно, наверное, лучше намекнуть? — Я хотел отдать его тебе, но если ты против, можешь его кому-нибудь подарить… Кому-нибудь, у кого животных нет, но они очень хотят… — И тут же, как будто ничего и не было, направляется на кухню, крича: — Фройляйн Дитрих, я тебе сейчас помогу! Кристоф закатывает глаза. Ни за что не признается, но ход оценил. Ему, действительно, было важно вновь завоевать доверие семьи Христовых, хоть он и искренне считал, что они правы в своей реакции на него. Но ведь… Если он будет развивать отношения с Евой, то не стоит ли попытаться исправиться и в их глазах? К тому же… Скучал по мелким и сам. В конце концов, приходится взять котенка с собой и на кухню — Глиттер и Бруна вряд ли как-то ему навредят, но вот Тилль может и раздать лещей. Кристоф не изверг. Мелочь ни в чем не повинна. А Рената и Альберт уже накрыли на стол — у каждого по стакану мультифруктового шнапса из груш, яблок и абрикосов с терпко-пикантными нотками трав и пряностей, а по центру — тарелка с баварскими колбасками на закуску. И тут сестра огорошивает братьев невозмутимым: — Меня на днях заставили попробовать сало. И я в восторге. Так что я купила его домой и сейчас и его нарежу. — Фройляйн Дитрих, ты ещё борща нам свари… — скептично хмурится Кристоф. — Ну, это уже слишком, — прыскает со смеху она в ответ. — Ты должен знать, что из всех супов я приемлю лишь немецкий пивной. Да, такой, действительно, есть — горячее блюдо, которое подают лишь в холодное время года. И в бульон добавляют настоящее пиво. Бекон, пряности, зелень — за счет всего этого калорийного сочетания этот суп был одним из самых любимых у прусского короля Фридриха Второго. И лишь когда все трое отщепенцев семьи Дитрих усаживаются за стол, берясь за свои бокалы и чокаясь, Рената дожидается, когда братья выпьют, пьет сама, берется за кусок сала… И выдает: — Мне писала мать. Сюсюкалась, как обычно, мол, принцесса, как дела. Приезжай к нам. Я ничего не ответила. Кристоф давится колбаской. Берту приходится постучать ему по спине, а котенок, сонно устроившийся на его коленях, продирает глазки и смотрит на каждого поочередно маленьким невдупленышем. — Со мной больше никто не связывался, — выдыхает старший Дитрих, прокашлявшись. — Но мне пиздец не нравится эта подозрительная активность. — Согласна, — подтверждает Рената и переводит взгляд на Альберта: — А у тебя что за плохая новость? А вот теперь все становилось еще более подозрительно. Ведь… — Вообще-то, — начинает Берт осторожно, — отец звонил мне. Хорошо, что Кристоф больше не успел ничего съесть, иначе у него были бы все шансы умереть от приступа удушья. А новость от близнеца удивляет даже Ренату. Берт шумно выдыхает, неловко поведя плечами, но потом вспоминает слова Сони, что успокаивали его даже в качестве воспоминания. И теперь мысль о том, что им нужно возводить оборону, стала лишь крепче. — Он позвонил и сразу начал требовать что-то ему рассказать, — продолжает младший Дитрих. Только потом он переводит взгляд на старшего брата и осторожно продолжает: — Я не знаю, правильно ли я поступил, но… Он все цеплялся про то, что мы тянем тебя на дно, и пока мы с фройляйн Дитрих не исправимся, мы никогда не станем настоящей семьей. И ведь знал, на что давить, потому что настоящая семья — это все еще несбыточная мечта Берта. Но теперь… Теперь он внутренне был готов скорее строить собственную, чем снова ждать подачек от родителей. — Я сделал вид, что мы не общаемся. Не знаю, насколько получилось, но я старался. — И Берт все-таки не может не признаться со смущенной улыбкой: — Так старался, что чуть Соне на кухне все полы кровью не залил. От перенапряжения долбануло. Но это уже был не просто шаг, а настоящее достижение. — Но я теперь боюсь, что… Они могут лично нагрянуть. Особенно если активизировалась мама. И особенно если отец говорит мне больше двух слов. — Пляшущую вокруг его ног Бруну, во имя запаха колбасок вспомнившую все команды и пытавшуюся исполнить их разом, приходится отпихивать. — А еще он требовал, чтобы я сменил фамилию. Вот… Что Кристоф, что Рената кривятся практически синхронно. И пока сестра решает добавить шнапса, старший из братьев тянет: — Я никогда не понимал, что им от нас нужно. Это не тот случай, когда они зависят от нас финансово. Скорее даже наоборот — это нам перепало наследство. Наверное… Отцу всегда был так важен общественный имидж, что… Несмотря на всю историю нашей семьи, их с матерью считают идеальными и вознесенными. И свою настоящую мерзкую натуру он может показать только с нами. — Паразитирует, — со вздохом соглашается Рената. — Ему просто скучно. Других мотиваций я не вижу. А мама… Это мама. Она что угодно для него сделает. Они вместе буквально две гиены, потешающиеся над всем остальным миром. И почему… Тоже неясно. По праву рождения? Просто потому, что родились в семье при деньгах и привыкшей считать себя выше других. Так это не их заслуга. И не повод для гордости. Кристоф кивает. Залпом выпивает содержимое своего стакана и хлопает брата по плечу: — Ты молодец, Берт. Что остался собой и не прогнулся. Потому что сам старший брат… Очевидно поступил с точностью до наоборот. — А если они заявятся… — продолжает он. Это будет катастрофа. Они не оставят без влияния ни одной сферы жизни своих детей — особенно личной. И что-то Кристофу подсказывало, что эти двое вживую способны довести даже самую сепарированную Ренату. Особенно, если начнут танцевать на костях ее погибшего жениха. — Я сомневаюсь, что он поверил, — выпивает свою порцию алкоголя и она. — Потому что он не верит никогда и никому. Но его паранойя уже не зависит от нас. И, к сожалению… Придется как-то отбиваться. Берта передергивает. Разговор с отцом и породил в нем уверенность о том, что родители могут нагрянуть в Москву, и слова Кристофа это только подтвердили. И это правда будет катастрофой. Вальтер и Мария знали слабости каждого — ведь сами, в сущности, их и порождали, заставляя цвести буйным цветом, а не пытались их побороть, как нормальные родители. И они просто не упустят возможности пройтись по всем больным местам. — Ну, им же придется нас предупредить, да? — уточняет Берт. — Они же явно пожелают теплый прием, красную ковровую дорожку, какой-нибудь ресторан… Что отец, что мать всегда считали Москву городом грязным, поэтому они точно пожелают приехать в роскошь. И тогда, хочешь не хочешь, придется обращаться к детям, потому что сами возиться ни за что не станут. По крайней мере, так казалось Берту. — Он прямо акцентировал внимание на том, что у нас с Ренатой… низкосортное окружение и низкопробные занятия, — продолжает младший Дитрих. И тоже залпом выпивает содержимое стакана, хотя и все равно закашливается. Но… так спокойнее. — Значит «Битву» смотрит. И вряд ли ограничился одним выпуском. И… Соня была настроена очень гневно и решительно. И хотя Альберт ни на секунду не сомневался, что ей хватит сил отразить нападение даже их родителей, он ведь уже знал, что под образом сильной ведьмы скрывается хрупкая и ранимая душа. Отец такое любил. С маниакальным садизмом снимал всю броню, ковырялся в старых ранах, заставляя их опять сочиться кровью, доставал самые болезненные эпизоды жизни… И пусть Берт знал о прошлом Сони не так много, было очевидно, что таковые у нее найдутся. — Я бы предложил куда-нибудь уехать, но вы не согласитесь, наверное. Просто… мы, по сути, свободны еще два испытания точно, и… — И в итоге решает тоже добавить шнапса. Нервы, блять. — Короче, я не хочу втягивать в это Соню. Правда. А раз он зациклился на «Битве», то мне кажется, что в первую очередь… он нападет туда. Ведь что может быть лучше, чем лишить детей только что обретенного счастья? Попытаться разрушить только установленное между ними и их партнерами доверие? Кристоф и Рената ловят себя на той же мысли — о Еве и Владе. Никому из присутствующих не хотелось бы, чтобы родители вцепились в… их единственные оплоты спокойствия? Старший Дитрих только начал по кирпичику строить что-то с Христовой, а сестра, хоть и понимала, что Череватый бы и сам откусился на раз-два от любых наездов, не желала слушать потоки дерьма в его сторону. И все же… — Даже если бы мы куда-то уехали, это бы только дало отсрочку, — рассуждает Кристоф. — Но не спасение. — К сожалению, факт, — соглашается Рената. — К тому же, мы должны появляться на готзалах. Далеко не спрячешься, да и… Должны ли мы бежать? Если отец захочет, он нас и из-под земли достанет. Тут только давать отпор. — Так, — морщится старший из братьев. — Давайте не будем нагнетать. О том, чтобы выбраться куда-то я, кстати, думал и сам. Но не хочу, чтобы это было связано с родителями и было побегом. Просто… Культурные выходные в Кельне. Как вы на это смотрите? Сестра поджимает губы. В последний раз она была в Кельне с Тимофеем. Тогда он сделал ей предложение прямо около семейного собора. Какова вероятность, что, попав на до боли родное место, она просто не… Сломается под тяжестью воспоминаний? И, тем не менее… Влад раз за разом доказывал ей, что он способен вытянуть ее со дна каждый раз, как ее начинает туда затягивать. В конце концов… Если она выбрала его, смогла двигаться вперед, то… Не отказываться же от собственного наследия, верно? — Только туда сейчас прямых рейсов нет, — напоминает Рената. — Придется делать пересадку в Стамбуле. Ебучие закрытые границы и все в этом духе. — А мне родной Кельн дороже быстрого и комфортного перелета, — усмехается Кристоф. — Возьмем… Своих. Да слетаем, а? Берт все еще не отказался бы от возможности сбежать. Позорно, да. Возможно, бессмысленно. Но ему было бы гораздо спокойнее оказаться желательно на другом конце земли в момент, когда к ним решат нагрянуть родители. И все же… Берт снова вспоминает о Соне. Да и несмотря на то, что ситуация была пиздец, старшие были настроены решительно. И это вселяет уверенность. Берт вообще всегда очень легко заражался чужими настроениями, и сейчас это играло ему на руку. Напряженные плечи немного расслабляются, и он тянется за телефоном. Ни Кристоф, ни Рената пока не спрашивали, но младший Дитрих все равно поясняет: — Что? Я хочу узнать у Сони, как у нее дела с загранпаспортом. Это, между прочим, дело не быстрое… Интересно, как Егорова должна реагировать на вопрос об этом, при условии, что в последний раз Берт говорил о поездке в Кельн в контексте семейной традиции со свадьбами? — Как хорошо, что у меня Влад беспроблемный, — смеется Рената. — У него точно есть. А Кристоф только сейчас понимает, что вот у Евы-то точно нет. Она сама ему сказала, что никогда нигде не была. Ну… Тоже не проблема, в принципе. Они едут не сию секунду. Обычно загранпаспорт делается в течение месяца, но с деньгами Дитрихов этот вопрос можно уладить гораздо быстрее. А вот Соня, которая, на самом деле, уже ложилась спать, недоуменно пялится на сообщение на экране. У нее все необходимые документы тоже имеются, но… «Поговорим об этом лично, что бы вы там ни задумали» — пишет она в ответ. Вот уж точно — девизом Дитрихов должен стать мем «угадай, че выкину». А пока Рената добавляет себе и братьям ещё по порции шнапса, торжественно вознося стакан: — За Кельн и за Дитрихов, как они есть. Хуй кто заставит нас от себя отказаться. Пусть она сама и собиралась менять фамилию в случае замужества. — Как Трамп божится сделать Америку вновь великой, — подхватывает Кристоф. — Так и мы вернем нашей фамилии было величие, не основываясь на запугивании. Как последние поколения. Все трое чокаются, и, наверное, эта ночь, несмотря на тревожные новости, становится самой спокойной за очень долгое время.