Все хорошие девочки попадают в ад

Даже несмотря на не самые лучше вести о родителях, Кристоф чувствовал себя намного лучше. Стержень, к которому он привык, явно был все ещё надломлен, но теперь появилась в то, что все возможно исправить и даже… сделать лучше? И пусть на следующий день младшие брат и сестра, выгуляв собак, вновь уехали к своим половинкам, одиночество больше не пугало. Потому что и сам старший Дитрих оставаться дома не собирался. Ему ещё нужно сплавить неугомонного котенка, которого он точно не хотел звать Кристофом-младшим. Обойдется. Благо, пушистая мелочь хотя бы прилично себя вела — котенок не пытался ни порвать рубашку, ни поцарапать самого Дитриха, пока он пихал его под свою куртку, справедливо решив дойти до Христовых пешком. Хотя о визите даже не предупредил. И вот, спустя пятнадцать минут, он уже звонит в дверь. Полная уверенность в себе ещё не восстановилась, и он опасался возможной негативной реакции детей, особенно взрослой Агнии, но… Хотя бы не был прежним чмоней и мог свободно и широко расправить плечи. Котенок — не подкуп. Просто, как бы Кристоф не вредничал, он все же оценил идею Берта. У мелких никогда не было домашних животных, а он считал это большим упущением. У всех детей должны быть питомцы. Даже их ужасные родители, Вальтер и Мария, заводили немецких овчарок, когда их дети росли. Не для них, разумеется, но что Кристоф, что Берт с Ренатой очень их любили. Отпирает замки именно самый страшный из возможных вариантов — Агния. Молодая девушка тут же хмурится, складывает руки на груди. Она — единственная не рыжая в семье, и родной темный оттенок словно даже добавлял ей серьезности и… угрозы. — Не ругайся, — Дитрих примирительно поднимает в воздух свободную руку, которой не придерживает котенка у себя под курткой. — Я с миром. — А ты думаешь, я должна тебя за что-то ругать? — тянет средняя из сестер Христовых, выгнув бровь. Так. Все ясно. Она ждёт от него прямого признания проеба. Кристоф даже теряется, не зная, как правильно себя вести. Не скажет же он, что ему жаль, что он… Почти надругался над ее старшей сестрой? Будет звучать просто ужасно. Интересно, Агния вообще в курсе, что именно произошло? Или просто догадывается, что он Еву сильно обидел? — Я не знаю, — по итогу натягивает улыбку Дитрих. — Это ты мне скажи. А лучше позови своих. У меня кое-что для вас есть. — Нам ничего от тебя не нужно, — возражает Христова. — За пиздюков не решай, — парирует Кристоф, расстегивая молнию куртки, чтобы, наконец, явить на свет потрепанный комочек. Агния замолкает. Сама понимает, что не хотела бы лишать Прохорова, Филарета и Есфирь питомца. Но, тем не менее, она все равно слишком неохотно уступает ему место, чтобы он мог войти в квартиру. А Кристоф, решив, что это — его маленькая победа, зовёт: — Ева! Встречай гостей! Но старшая Христова не появляется. Зато, как по команде, высовываются младшие. Как в мультфильме, три головы высовываются из-за дверного проема — самая маленькая Есфирь, над ней Прохор, а над ними самый высокий Филарет. — А она там с самого утра с кем-то разговаривает… — робко подает голос Прохор. — Даже дверь не открывает… Мы думали, что с тобой… И стыдливо замолкает под слишком серьезным взглядом старшего брата. Филарет совсем немного сменил гнев на милость, но только потому, что в день, когда Кристоф увозил Еву, она вернулась очень счастливая. На утро испекла печенье и даже позвала младших раскрашивать его глазурью, а еще все хлопотала у цветка, и даже Филарет понимал, что у нее слишком мечтательная улыбка. Но ему нравилось. Нет, правда нравилось видеть старшую сестру счастливой… Но сегодня что-то снова было не так. Филарет чувствовал это, хотя Ева сегодня даже с ними не завтракала. И корнем зла посчитал Дитриха, поэтому и стоял сейчас, насупившись. Лишь одна Есфирь не теряла духа. В силу возраста, она не могла даже догадываться о причинах плохого состояния сестры. И сейчас, увидев выглядывающую из-за куртки Кристофа кошачью морду, совсем по-взрослому прижимает руки к сердцу, явно подсмотрев этот жест у матери, и восклицает: — Это нам?! Спасибо! Она максимально бережно принимает котенка из рук Кристофа и почти пищит от счастья, а уже в следующую секунду успевает повиснуть у него на шее, потому что Дитриху пришлось сильно нагибаться. И, явно позабыв обо всем на свете, Есфирь несет котенка на кухню, собираясь «дать ему водички»… И на ходу сочиняет имя. Только вместо традиционных Пятнышек, Ночек и Облачек с ее уст срываются имена ангелов. И не каких-нибудь… Искушенный демонолог вроде Ренаты признал бы имена ангелов-управителей семидесяти двух демонов «Гоэтии». И хотя в исполнении четырехлетней девочки они звучат искаженно, одно звучит вполне четко. Нелекаэль. Ангел-управитель Моракса — адского Графа и Правителя, занимающего двадцать первое место. — Не спрашивай, — по-взрослому махает рукой Прохор. И ему очень хочется разрядить обстановку, но Филарет упрямо ворчит: — Нам от тебя ничего не надо. Уходи. — Филарет! — пихает его в бок младший брат. — Ты же… он Еве нравится! В пылу назревающей потасовки оба мальчика забывают о том, что, вообще-то, обсуждают это непосредственно в присутствии самого Кристофа. Филарет отвешивает Прохору подзатыльник, а тот в ответ наступает ему на ногу. — Он ее обидел, — упрямо повторяет старший из мальчиков. — Но сейчас же все хорошо! — возражает Прохор. — Они же… на свидании были! Это он уже сделал вывод сам, потому что Ева им ничего не рассказала. «Любопытным Варварам на базаре нос оторвали», — грозила им старшая сестра, вернувшись домой поздно вечером. — Тогда — тоже было! — А теперь начинает закипать уже сам Филарет. Очередной подзатыльник от младшего заставляет его почти закричать: — Зачем тогда обидел?! И пока их стычка не переросла в настоящую драку, надо было вмешаться. И Дитрих вмешивается. Подходит к мальчикам, аккуратно отводя их друг от друга, чтобы спокойно начать: — Послушайте. Да, я обидел вашу сестру. Сильно обидел. Но я этого не хотел. И я клянусь, что стараюсь все исправить. Клянусь, что этого никогда больше не повторится. — Все мужики так говорят, — фыркает Агния, что и сама собиралась разнять братьев, но по итогу остановила себя, чтобы посмотреть, что именно предпримет Кристоф. — Но умеют ли меняться на самом деле? Или просто впустую раздают обещания? Обидел один раз, обидит и второй. — Если я обижу ее во второй раз, — спокойно отвечает он. — То вы больше никогда меня рядом с ней не увидите. В этом я тоже даю слово. Ведь Дитрих прекрасно понимал, насколько у него тяжелый и дерьмовый характер. Никогда этого не отрицал и не считал себя святым и априори правым во всем. Но он старался. Искренне старался. — Я хочу, чтобы Ева была счастлива, — выдыхает Кристоф. — Хочу этого не меньше, чем вы, хотя признаю, что в вас прав больше — вы ее родные. Но раз она сама доверяет мне, то я сделаю все, что в моих силах, чтобы ее доверие не обмануть, — и он не был бы собой, если бы не добавил: — В противном случае поставите мне по свечке за упокой. Договорились? — А ты умирать собрался? — озадаченно интересуется Прохор. Филарет цокает на него языком, заявляя: — Я тебе потом объясню. Это он тоже в Евиной «Битве экстрасенсов» подсмотрел. Ну, про порчи всякие и так далее. Но блистать знаниями Филарет не спешил. Казалось, что это… неправильно. Но сейчас на Кристофа он смотрит совсем по-другому, ведь Ева была совершенно права, когда сказала, что младшие по нему скучают. Филарету тоже хотелось так. Взять — и одним махом решить все проблемы их семьи. Просто появиться — и Ева, которая так долго была грустной, снова счастлива. Да и… он бы очень хотел быть таким же крутым, как Кристоф. И хотя так быстро Филарет его простить не мог, сейчас он, скрестив руки на груди, неловко ворчит: — Приходи ко мне на день рождения. Ну… если захочешь. Ева же точно обрадуется, да? И именно в этот момент хлопает дверь. Кажется, как раз комнаты Евы. — Агни! — зовет старшая Христова еще до того, как показаться. — Агни, ты мне срочно… И осекается, останавливается резко, когда видит Кристофа. Потому что на щеках еще не успели высохнуть мокрые дорожки слез, а глаза припухли и покраснели. Еще и мальчики тут же — ситуации более глупой представить нельзя было. Но отпираться не было смысла, и Ева только тихо интересуется: — Вы долго гостя собрались на пороге держать?.. А Дитрих моментально хмурится, едва заметив ее выражение лица. Проходит через прихожую, даже забывая разуться, чтобы мягко взять Христову за подбородок и посмотреть прямо в глаза: — Что случилось? Ты плакала? И вот в нем вновь закипает тот же праведный гнев, что и тогда, когда он забирал всю семью от шизанутой матери. И пусть Кристоф совсем не экстрасенс, что-то ему подсказывает, что и сейчас без мамаши не обошлось. — Эта… Тебя доставала? — предполагает он. — Ева? — сводит брови и Агния, тоже подходя ближе, и под ее взглядом Кристоф отпускает ее сестру. — Он про мать? Она что, тебе звонит? Ева поворачивается к братьям. При одном упоминании матушки лица Филарета и Прохора перекашиваются от ужаса, хотя они и стараются храбриться. И Ева все равно вцепляется в руку Кристофа, на выдохе шепча: — Не здесь. Она одними глазами умоляет Агнию отвлечь и переключить младших, пока даже не догадываясь о хвостатом сюрпризе, уже хозяйничавшем на их кухне. А Кристофа настойчиво тянет за собой, к очевидному недовольству младшей сестры. Выдохнуть у Евы получается только тогда, когда за ними закрывается дверь ее комнаты. На подоконнике стояла та самая азалия, которую Христова с кухни все же перенесла к себе. Хотелось… любоваться ей и дальше, начинать день вот так. Но сейчас ей даже не до улыбок. — Прости, — едва не умоляет Ева. А голос все равно дрожит, потому что накатывал новый поток слез. Но плакала-то она не из-за Кристофа. — Прости, я просто… Я думала, что это дальше не пойдет… или что я… смогу разобраться… Но матушка проявила дивную настойчивость. И в новом звонке она, как чувствовала, прошлась по всем самым болезненным местам. И теперь вопрос стоял уже не в том, удобно Еве, неудобно — речь шла о безопасности младших. Агни забрать не могут — ей в этом году исполнится двадцать один. Но Филарет, Прохор, Есфирь… — Она уже второй раз звонит… Про опеку… — Так, блять, — ругается Дитрих, проводя рукой по волосам. Вообще-то он это предвидел. Просто искренне надеялся, что Варвара Павловне хватит ума не лезть. Что ж… Хочет войны — будет ей война. А пока Кристоф подходит к Еве, чтобы в успокаивающем жесте взять ее руки в свои и спокойно пообещать: — Не беспокойся. Я все решу. Я изучал вопрос — если подавать в суду на тему лишения родительских прав, разбирательства займут около трех месяцев. Сделаем официальными опекунами тебя и Агнию. Но всем придется дать показания. Суды чаще всего встают на сторону матерей, но с грамотным юристом разобраться с вашей мамашей не составит труда. У меня есть связи. И главное — деньги. И он займется этим не только потому, что не допустит больше ни одной слезинки на прекрасном лице Евы. Кристофу и самому не все равно на судьбу младших Христовых — слишком привязался. Да и, в принципе, принципиально считал, что таких родителей необходимо наказывать, а их детям давать шанс на хорошую жизнь и светлое будущее. Это Ева ещё не знает, что он так-то готов будет в будущем оплатить обучение каждому из ее младших в любом университете, какой они выберут, даже заграничном… — И, кстати, наследство вы все равно получите, — продолжает он. — Лишение родительских прав не подразумевает лишение обязанностей. Конечно, с вашей ничего и не стрясти, но хотя бы в будущем сможете продать ту квартиру. — У нее… тоже деньги есть… — запоздало признается Ева. Получаемые за съемки деньги оказывались у матушки, не работавшей в своей жизни ни дня, разными путями. Иногда — оплата чего-нибудь в школе у младших. Ева потом узнавала, сколько они должны. Иногда — лечение, хотя матушка чувствовала себя прекрасно, а дети в семье Христовых получали необходимые таблетки крайне редко. Иногда — просто ультимативное «Пусть лучше полежат у меня». Иногда — угрозами. Разными. Что младшие будут наказаны. Что они все попадут в Ад, если их старшая сестра не будет благодарной. Еве оставлялась самая мизерная сумма, а остальное исчезало в руках матушки. Двадцать четвертый сезон, «Реванш», первые выпуски «Битвы сильнейших»… Сумма должна была накопиться приличная, и сейчас она пойдет в ход. И плевать было на наследство, вообще на все. Еве просто глупо, по-детски хотелось, чтобы все было хорошо. Она и на все муки Ада, матушкой обещанные за связь с «фашистом», была согласна — только чтобы их больше никто не трогал. Не могла больше вынести это выражение ужаса на лице младших. — Прости, прости, пожалуйста, я сейчас… — все бестолково лепечет Ева, а дурацкие слезы опять настойчиво грозят пролиться. И сейчас она даже не могла объяснить, почему именно — такая каша была и в сердце, и в голове. — Спасибо тебе большое, Кристоф, я… Что? «Сделаю все, что захочешь»? Это звучало отвратительно и глупо. И даже… грубо, наверное. Но вбитое за годы в голову «Ты должна быть благодарна» никуда не делось, и Ева теряется окончательно, когда понимает, что не знает даже, что должна сделать. — Прости, — по итогу едва не умоляет она. — Я сейчас… сейчас успокоюсь… — Спокойно, — мягко отзывается Кристоф и даже позволяет себе, отпустив ее руки, взять ее лицо в свои ладони и погладит щеки большими пальцами. — Сколько бы у нее ни было накоплений, я крайне сомневаюсь, что у нее больше денег и, тем более, влияния, чем у меня. Не бойся. Я не дам в обиду твою семью. В конце концов, Дитрих осознанно взял на себя ответственность за всех Христовых еще в тот момент, когда твердо решил забрать из того Ада, в котором они жили годами. С чего бы вдруг ему от них отказываться? Даже если часть из них ему больше не доверяет, как раньше. — Я понимаю, почему она тебя пугает, — продолжает он. — Эта женщина держала вас в страхе и давлении всю жизнь. Но, как бы сейчас надменно это не прозвучало, в моем мире она — не более, чем вошь. Ебливая грязь из-под ногтей, которую мы вычистим и оставим ни с чем. Посмотрим, как закудахчет на божественном суде, да? И позволяет себе дальше больше. Притягивает Христову к себе, бережно обнимая и гладя по волосам. Впервые в жизни Кристофу настолько сильно хочется, чтобы кто-то чувствовал себя рядом с ним в безопасности. Раньше, подражая отцу, он любил внушать страх. Но только не теперь. Только не с Евой. И в его объятиях ей и правда становится гораздо спокойнее. Как будто стремительно накатывающая истерика пугается и уходит, возвращая возможность нормально дышать, существовать и осознавать происходящее. И даже матушка больше не кажется такой страшной угрозой, как буквально несколько мгновений назад, когда Ева хотела рассказать все только Агнии. У нее не было ни малейшего представления, что они будут делать даже вместе с сестрой, но Ева просто понимала — одна уже не вывезет. А потом просто… приезжает Кристоф. Она все еще не знала, зачем, но зато была абсолютно уверена в одном. — Я бы без тебя умерла, — еле слышно шепчет Христова. — Нет, правда, я… И это даже не было трагичное преувеличение, приукрашенное флером ее чувств. Просто… факт. Рано или поздно она бы не выдержала. Проклинала бы себя, ненавидела, но не смогла бы иначе — убила бы себя. Не справилась бы. А потом появился Кристоф. И изменил все. И в моменте стало вдруг так страшно стыдно, что она опять вынуждает себя касаться слезами. Но вместе с тем — так сильно не хотелось, чтобы Кристоф ее отпускал. Вообще. Никогда. Глупая все-таки, да? — Прости, — спешно добавляет Ева, попытавшись отстраниться. Догадается же точно, о чем думает. — Прости, пожалуйста, я… Все, я, вроде бы, в себе… А становится все более неловко. — Ты просто, — на выдохе продолжает Ева, — ты просто… Ты даже сам не понимаешь, сколько для нас делаешь… Но, что иронично, сам Кристоф неловкости не чувствует совершенно. Будь он собой, к примеру, двухнедельной давности, поспешил бы отстраниться первым, но… Сейчас все ощущалось правильно и даже будто комфортно? Но он все равно позволяет отстраниться ей, действительно, догадываясь, что сама Ева могла подумать. Они же не спешат, верно? — Я делаю все это не ради благодарности, — подмечает Дитрих. — Но не буду отрицать, что мне искренне нравится чувствовать себя более достойным человеком благодаря этим поступкам. Отец бы его прибил за подобные метаморфозы. Это ли разве тот самый Кристоф, который боялся говорить о личном даже с родными братом и сестрой, предпочитая скрываться за масками и чуть что уходить в исторические факты и абстрактную философию с нотками агрессии? — Еще раз повторяю: все решим, я беру этот вопрос на себя. А ещё я притащил вам котенка. Нашел его Берт, не буду приписывать все регалии себе, но, кажется, Есфирь счастлива. — О боже, — шепчет Ева, а у самой улыбка еще шире становится. Стоило ли говорить, что она тоже, вообще-то, всегда мечтала о питомце? — Ты просто… ты сумасшедший, знаешь? Но… — И в моменте позволяет себе маленькую вольность, говоря: — Ты самый лучший. И целого мира достоин. И все равно меня не переубедишь. И все равно, ей понадобилось еще немного времени — и совсем немного объятий — чтобы выйти из комнаты к младшим, настойчиво ведя за собой Кристофа. В гостиной — целая суета. Котенок уже освоился и сейчас скакал с какой-то из игрушек Есфирь. Мальчики окончательно оттаили, и даже у Агнии потеплел взгляд. По крайней мере, больше недовольства она не показывала. — Ева-а-а! — кричит ей Есфирь, бросаясь с объятиями. — А Кристоф — самый лучший! — Я и не сомневалась, — улыбается старшая из сестер, потрепав ее по волосам. — Как назвали? — Нелекаэль! — страшно важно восклицает Есфирь, улыбаясь от уха до уха… и даже не замечает, как заметно хмурится Ева. Это не удивительно — то, что Есфирь в своем возрасте знает имена ангелов. Но Ева, «говорящая с ангелами», всегда относилась к любым проявлениям этих существ слишком серьезно. И сейчас она бросает озадаченный взгляд на Кристофа, прежде чем присесть на корточки перед Есфирь и аккуратно спросить: — А почему именно так, милая? — Потому что дядя-ангел сказал, что он скоро придет! — с готовностью делится малышка. — И другие дяди-ангелы — тоже! И вот тогда… стало жутко. А Есфирь, словно ничего и не произошло, побежала дальше играть со своим котенком, названным в честь ангела, защищающего от враждебных духов и клеветников, управляющего математикой и геометрией. И глаза у котенка в этот момент показались даже слишком умными. *** Рената никогда не делала активного упора на социальные сети. Не была приучена выставлять слишком многое на весь интернет, по сути, ещё с того момента, когда впервые обрела славу — а случилось это, конечно, из-за Тимофея. Нет, для нее не значило буквально ничего выставить фото, например, в белье, у нее было множество красивейших фотосессий, в том числе и довольно эротических, но личным она не делилась и, в принципе, была довольно далека от контакта даже с поклонниками. Слишком закрытая. В ее случае, как и с Кристофом, общественность видела лишь красивый фасад, понятия не имея, что скрывается за ним. Никаких эзотерических каналов фройляйн Дитрих тоже не вела. Во-первых, откровенно жадничала знания Аненербе — есть грешок. Во-вторых, Рената не занималась ни личными приемами клиентов, ни даже какими-либо другими консультациями. И в-третьих… В какой-то степени она разделяла взгляды Сони, считавшей, что магия не для всех. Не потому что надменна, а потому, что практиковать без должных знаний и подготовки элементарно опасно. Тем не менее, личный тг-канал у нее все же имелся. Туда Рената постила лишь эстетики — собственные фото, как селфи, так и профессиональные, а так же красивые обработки тех мест, которые посещала — практически вся Германия, некоторые другие страны Европы, США, Москва и Питер… И вот здесь можно было найти много Тимофея. Рената держала чат открытым, и модерировал его Альберт. Он, должно быть, надеялся, что сестра не видела периодических набегов псведо-фанаток «Хэллбоя», винящих ее в том, что это точно она довела до смерти их любимого исполнителя. Конечно, они имели в виду немного другое, но… По сути — были близки к истине. Подобные комментарии быстро удалялись, но Рената все равно успевала их замечать. Никак не переубеждала, молчала. Пусть люди считают так… как считают. И каково же было ее удивление, когда после того, как крайний выпуск был показан в прошедшую субботу, ее чат заполонили… родственнички. Причем глупых комментариев из разряда «руки прочь от нашего Владика» практически не было. Напротив — большая часть искренне восхищалась их динамикой, как пары. Даже скидывали эдиты под известную «Me and the Devil» с ними двумя. Поэтому, отправляясь на сегодняшние съемки готзала, Рената и вовсе не переживала. Не то что бы ее волновали зрительские оценки и раньше, но… В этот раз ощущалась стойкая поддержка публики. Хотя наряд она все равно выбирала не намеренно — пиджак Череватого заприметила ещё в прошлый раз. И сегодня надела черные колготки в мелкую сетку, короткие кожаные шорты с высокой посадкой и… собственно, да, тот самый чёрный пиджак с красными языками пламени на голое тело. И, уже совершенно не скрываясь, держалась за локоть Влада, когда экстрасенсов запустили в готический зал. Его собственный кожаный пиджак навевал… приятные ассоциации с тем самым ее кожаным платьем для их первой ночи. Но без ложки дегтя обойтись не могло. Потому что Марат предложил сразу начать со зрительских баллов, выбирая первой жертвой Соню… Заработавшую четыре и девять. В этот раз Егорова реагирует спокойнее, без слез, но все равно не может удержаться от комментария: — Я все равно не устану повторять, что люди слишком любят бесятину. А от бесовской помощи не бывает ничего хорошего. — Соня, — лицо ведущего принимает самый озадаченный вид, — правильно ли я понимаю, что сейчас вы осуждаете методы работы… своего молодого человека? Или как одной фразой сделать сразу два выстрела — ударить и по их отношениям, и дать тему для обсуждений общественности. И если с последней частью Берт мог согласиться, то первая заставила его скривиться. Потому что… ну, по факту же ведь. Но то, как преподнес это Марат… — Да бред это, — внезапно пожимает плечами Влад, и вездесущий Башаров переключается на него. — То есть, Влад, вы не согласны с тем, что сказала Соня? — А чего мне соглашаться с тем, чего нет? — остается все таким же невозмутимым чернокнижник. Как будто бы и не видит вовсе, как закатывает глаза Соня, которую ему профессионально удавалось выводить из состояния душевного равновесия буквально парой слов. — Я считаю, что это выбор каждого, к кому обращаться. Вон, я к Толику, Евка к ангелам… Христова, сегодня заметно расцветшая по сравнению с предыдущим готзалом, не удерживается от нервного смешка. Сегодня она снова была в белом, и хотя выбранную Агни блузку Ева все еще считала слишком откровенной — по факту, просто просвечивающей, — рукава были выполнены из обычной ткани и все еще закрывали шрам. А длинная юбка-шорты показалась отличным решением — она одновременно и закрывала изрезанные ноги, и была чем-то… необычным. Даже на черные лодочки согласилась. Ей снова хотелось наряжаться. — Меня не приплетай, — просит Ева. — Я не выбирала. Меня выбирали. — Ладно, — пожимает плечами Влад, хотя закатывает глаза. Что-то вроде «Могла бы и подыграть, я ж твоего мужика обожаю». — В общем, я хочу сказать, что от темных сил можно получить как плюс, так и минус. — Значит Альберт получает минус? — тут же интересуется Башаров. — Поэтому Соня недовольна? — Просто Декарабия — мудак, — с легкой руки объявляет Влад. — Был бы кто другой, мы бы тут пободались. — А может хватит говорить обо мне так, как будто меня здесь нет? — подает голос Берт, замечая, как ведущий инстинктивно отодвигается подальше. Раздражения младший Дитрих и не скрывал. — Соня права. И Влад прав про то, что Декарабия — мудак. Все? Он бы ведь с удовольствием променял любую, даже вселенскую мощь просто на… обычную жизнь. С Соней. Но Егоровой мало простого согласия с ней. Она вступает в натуральный спор с Владом, даже слишком агрессивно доказывая, что любая демоническая помощь — обманка априори, что последствий хороших быть просто не может. И вот теперь не выдерживает Рената. Перебрасывает идеально уложенные волосы за спину и предельно спокойно говорит: — Сонь, ты когда-нибудь сталкивалась с демонами высшего порядка? Прям плотно и по-настоящему. Не с мелкой бесней, не обладающей разумом, а лишь инстинктами. Если бы сталкивалась, то знала бы, что, по сути, ситуация с ними мало отличается от… людей. Каждый наделен своим характером, своими силами, свойствами, отвечает за что-то свое, занимая определенное место в иерархии. И если ты решишь осведомиться хотя бы о демонах Гоэтии, то увидишь, что среди них очень много помощников. Покровителей магов, например. И даже тех, кто охотно делится знаниями и, внимание, лечит болезни. Декарабия — мудак. И я ненавижу его всем сердцем, хоть и вынуждена работать. Но я… Лично знаю одного демона, в котором моральных качеств побольше, чем в некоторых людях. Так что все относительно. Нельзя усираться на какую-то тему, рассматривая ее однобоко. Конечно, фройляйн Дитрих говорила о Марбасе. И демону-льву явно польстило искреннее тепло в ее голосе, потому что в следующее мгновение она уже смогла услышать раскатистое утробное урчание и почувствовать, как мягкая львиная голова трется о ее бедро ласковее прирученной домашней кошки. А сама Рената с довольной улыбкой жмется к Владу, позволяя ему в уже привычном жесте оплести рукой свою талию. Соня же, которую, по сути, попрекнули недостатком знаний, готова закипеть. Но молчит, объективно понимая, что… Со демонологом тягаться было бы неразумно. Тем более — когда это сестра твоего парня. А едва не хихикающий Марат возвращает всеобщее внимание к волшебному зеркалу, чтобы узнать баллы Влада и Дитрихов — у первого выходит восемь целых и четыре десятых, а у вторых восемь целых и две десятых соответственно. И едва Череватый вновь взлетает на самый верх турнирной таблицы, занимая почетное первое место, Рената по-лисьи ухмыляется и с нескрываемой гордостью открыто целует его в щеку. — Влад, только честно, — снова начинает Башаров, — просили своих «родственничков» голосовать за возлюбленную? И как будто даже не видит, как его сегодняшнюю высокопарность передразнивает Берт. Нет, им и следовало ожидать того, что сегодняшний готзал так или иначе будет посвящен теме их отношений, но у младшего Дитриха от такой навязчивости начинал дергаться глаз. Или это от конфликта Соня-Влад-Рената, напряжение от которого все еще витало в воздухе? — Да оно мне надо? — усмехается Череватый. Камера успеет выхватить серебряный блеск в его глазах в момент, когда он снова смотрит на Ренату, обнимая ее крепче. — Они сами вольны выбирать сильнейшую ведьму… — Она и без твоих подачек обойдется. Сегодня, кажется, все благоволило Башарову, потому что в диалог вмешивается младший Шепс. Олег выглядел болезненно бледным и раздраженным. Волосы у лица были мокрыми из-за холодной испарины, но взгляд, который был направлен на Влада, был почти воинственным. Впрочем, Череватого это никоим образом не смутило. — А тебе завидно что ли, Олег? — интересуется Влад почти ласково. — Так я за тебя могу попросить. — Мне от тебя ничего не надо, — едва не огрызается Олег в ответ. — Но меня бесит, что ты считаешь, что без тебя Рената ничего не может. — Да это тут скорее ты так считаешь, — не удержавшись, хмыкает Берт. Распетушился-то вон как, надо же. Как будто и не в Дитрихе вовсе птичий демон засел. — Влад об этом ни слова не сказал. Но от Олега при этом так сильно несло… завистью. Даже смотреть на Ренату стал совсем по-другому. Если до этого это была скорее неловкость, то сейчас… Мог бы — от Влада за руку оттащил бы, ага. Берт это чувствовал. Почувствовал и сам Влад. Он усмехается, прежде чем объявить: — Олегу просто завидно. И я сейчас совсем не про оценки. Зато неловко становится Ренате, потому что это чувствует и она. И натурально не знает, какую эмоцию юзануть. Какое-то время назад Дитрих, и правда, рассматривала Олега. До того, как влюбилась во Влада окончательно и бесповоротно, желая отныне быть именно его женщиной. Нет, какой-то ее части глубоко внутри приятно чисто по-женски, но… Шепс, и правда, упустил свой шанс. Однако, куда больше ее волнует ее сейчас не его ревность. Ее искренне по-человечески волнует его состояние. Неужели Олег так и не понял, что с ним явно творится что-то не то? Его аура кажется ещё более ослабевшей, и теперь это явно начало сказываться и на физическом, и на ментальном здоровье. И в какой-то момент Рената ловит себя на совершенно искреннем порыве подойти к нему, чтобы смочь хоть немного успокоить и подлатать, учитывая, что ему сегодня ехать на испытание, и она даже делает этот небольшой шажочек вперед, как тут… — Даже не смей, — требует Саша. — Не подходи к нему вообще. — Ты, как брат, мог бы и заметить, что… — хмурит брови она. — Пока я замечаю только то, что от любого взаимодействия с тобой становится только хуже, — вновь перебивает старший Шепс. — Так что выкинь все эти грязные мыслишки из своей головы. Грязные мыслишки? Он сейчас серьезно пытается ее в чем-то уличить? Рената выгибает бровь, подмечая: — Ты видишь то, чего нет. Берт только открывает рот, собираясь бросить что-то вроде «Да сдался ей твой никчемный брат», но в этот раз Башаров всё-таки срабатывает, как надо. Он быстро объявляет тройку сегодняшнего испытания — братья Шепсы и Ольга Якубович. Олега администраторам приходится именно выводить, потому что все справедливо опасались, что он кинется либо на брата, либо на Череватого, и на этом съемки заканчиваются. — А это нормально, что его бесоебит так, как меня, когда только Декарабия вылез? — интересуется Берт у Влада. И все же, несмотря на то, что Соня терпеть не могла Влада, Берту он… даже нравился. Простой, без пафоса, но цену себе знающий. Сильнейшим себя Влад считал вполне справедливо — не случайно он снова занял первое место в турнирной таблице. Да и просто… Берт понимал, почему Рената с ним. С Владом спокойно было даже младшему Дитриху, потому что Череватый вселял уверенность. Как в песне этой — «да ладно, я все решу, да ладно, не кипишуй». — Не ссы, звериного пополнения пока нет, — смеется Влад. А Ренату по спине гладит, и во взгляде его читается уверенное — «Это не твоя вина». Ничего. Олежа еще придет сам просить о помощи. А пока он от нее просто откажется. — Все под контролем. А пока… Он не без иронии косится на Соню. И предлагает: — Хочу вас в гости позвать. Всех. У меня дом за городом. Немножко такой… отпуск без эзотерики. Ну шо, вы в деле? — Это как в «Until dawn»? — смеется Берт. И при условии, что за игры шарит только он, поясняет: — Там тоже загородный дом, зима, лес и типа местные вендиго, которые хотят тебя сожрать. Красота же. — Ой, да кто тебя жрать будет, — сыплется Череватый. — Даж обглодать нечего. Но предложение в силе! — И выдерживает паузу, перед тем, как сказать: — Вообще, я б еще и Кристофа позвал, но тогда мы пиздаки не закроем всю ночь… — Именно, — смешливо закатывает глаза Рената. — А лично я бы хотела, чтобы ночью ты был занят мной, а не длительными дискуссиями в стиле: «кто кого круче подъебнет». Очевидно, что она уже согласна на поездку. С Владом Рената — хоть на край света. А вот Соня воспринимает приглашение куда более скептично. Да, ей Череватый не нравился. И его методы работы, и сам по себе. Наверное, они просто слишком разные личности. Даже, можно сказать, диаметрально противоположные. Но Егорова, действительно, очень старается разделить рабочие обиды и обычную жизнь. И сейчас, глядя на Берта, который, кажется, очень хочет поехать, она все же соглашается: — Ладно. Но надеюсь, что хоть там реально обойдется без эзотерики. И без упоминания бесов. — Да что ты все к этим бесам прицепились, — усмехается Рената, закидывая руку ей на плечи. — Сама ж всегда первая эту тему и поднимаешь. Соня вздыхает. Тяжело. Она могла бы спросить у Дитрих, с чего вдруг та так воспылала любовью к демонам, учитывая все, что натворил Декарабия, но при взгляде на ухмылку Влада вопросы отпадают. Знать Соня не хочет. И вот четверка уже готовится покинуть особняк Стахеева, чтобы временно разъехаться по домам и собрать необходимые для поездки вещи, как вдруг к ним подходит Ева. Однако Христова даже не успевает рта открыть, потому что Череватый решительно заявляет: — Евка, погнали с нами! Без лишней скромности, Влад считал, что он как Юлий Цезарь. Он планировал и заняться Ренатой, и играючи посраться с Кристофом, и довести до нервного тика Соню, и доканать пернатого засранца в Берте — по возможности. В конце концов, они тут все почти одна семья, епта!.. — Мне начинать бояться? — с улыбкой интересуется Ева в первую очередь у Дитрихов и Сони. — Типа того, — подтверждает Берт с самым серьезным видом. — Владос собирается везти нас на съедение лесным духам. К счастью, с чувством юмора у Евы оказывается все в порядке, потому что шутку младшего Дитриха она понимает. Хотя выезд никуда она не планировала — не сейчас, когда матушка продолжает изводить настойчивыми звонками и сыпать угрозами. Но Влад сегодня проявляет исключительную настойчивость: — Да ну вы шо! Лес, красота, ебучий шашлык, немного бесов! Мечта, а не отдых, как раз самый сок! — Он просто очень хочет посраться с Кристофом, а тот без тебя не поедет, — переводит на более понятный для всех язык Берт, чем слишком очевидно Еву смущает. Тем не менее, она быстро берет себя в руки и с улыбкой интересуется у Ренаты: — Это что, они тогда до утра не успокоятся?.. — Пошто, — сокрушенно вздыхает та в ответ. Но решение хозяина дома оспаривать не собирается. В конце концов… Ладно. Это даже лампово — выбраться куда-то вместе новой сформировавшейся… семьей? Близнецы предупреждают Кристофа о поездке уже по факту — когда приезжают в квартиру собрать вещи. Старший брат демонстративно закатывает глаза, но, услышав, что пригласили его вместе с Евой, ворчит все же больше для виду. Тилля придется оставить одного на все выходные, но, благо, у кота есть автокормушка и автопоилка, в вот собак решают взять с собой — пусть порезвятся на природе без поводков. По итогу приходится распределяться по двум машинам — Рената и Соня с Бертом едут с Владом, а Кристоф и Ева следом. Младший Дитрих и Егорова занимают заднее сидение с Глиттером, а его сестра едет спереди с Череватым, держа на коленях Брунхильду. Дом Влада находится в ближнем Подмосковье, поэтому, благо, дорога не отнимает много времени, а по пути даже попадается не слишком много проблемных участков с пробками. Словно сама вселенная соблаговоляет хорошему, душевному уикенду. И неважно, что посреди рабочей недели. Когда вся компания прибывает на место, машины паркуют в гараже, а собак тут же выпускают на волю — доберман и такса с громогласным лаем несутся осваивать участок. На природе, и правда, легче дышится, хоть температура и ощущается заметно холоднее, чем в городе. Рената, почти отпустившая тревоги прошедшего готзала, вспоминает, как Влад возил ее в поле прокричаться. И на губах расцветает улыбка от мысли о том, сколько всего изменилось с того момента. Именно тогда он впервые дал ей понять, что на него можно опереться — и духовно, и физически. И теперь… Она снова пышет жизнью. Вот и сейчас жмется к Владу, глядя на резвящихся в саду собак. Прям… Семейная поездка. То, что было нужно. Рената не удерживается, поднимается на носочки, чтобы чмокнуть Череватого в нос, и, сияя чистым счастьем, просит: — Мой победитель, а я ещё помню, что ты готовишь. И я заказываю чертов штрудель. Кристоф усмехается, беря на себя их с Евой вещи: — Закрой ей гештальт, ворошиловец. Наша мать никогда ничего не пекла. О кулинарных талантах Череватого можно было слагать легенды. Собственно, именно поэтому в своем телеграм-канале он недавно объявил бой сладкому. Только подозрительно часто его стал захватывать некий Демон Обжорства. И это даже не началась масленичная неделя, а блинчики со сгущенкой — это святое… — Чтоб ты понимал, — смеется Берт, — она даже у меня ни разу штрудель не просила. — Потому что ты не понимаешь, это другое! — для важности подняв палец вверх, парирует Влад. И теперь уже сам целует Ренату в висок, обещая: — Будет тебе и штрудель, и что захочешь. Только мне понадобится помощник, делать тесто… «А раньше тебе хватало меня», — трагично вздыхает Марбас, — «Братву на баб не меняют…». — На госпожу можно, — сыплется Влад, так и не выпуская Ренату со своих объятий. И так слышать спор демона и чернокнижника могла только она. «Ну, тоже верно», — соглашается адский лев, — «Но это не отменяет того, что ты — кидалово, а она — золотко». И зачем им Олег со своей внезапно вспыхнувшей ревностью, когда тут уже есть Марбас?.. Но сначала единогласно решают начать с нормальной еды. И тут получается особенно антуражненько — у Череватого не нашлось углей, зато были самые настоящие дрова. И топор. Берт не мог не пошутить, что таким только рубить головы каким-нибудь лесным тварям, но первый же и притих, когда Ева совершенно серьезным тоном объявила: — Тут никого нет. По крайней мере, пока. — Они и не приходят обычно, — поддакивает ей Влад, пока искал, чем разжечь свои прекрасные дрова. Вот у него серьезное лицо сохранять получалось уже сложнее, хотя и говорил-то, собственно, о вещах правдивых: — Иногда с леса выходят, в ворота постучат да повоют. И один мелкий хмырь как-то пробирается на территорию, его Марбас гоняет, но я не знаю, откуда лезет… И хотя у него и самого был личный демон, пусть и сильно уступающий Марбасу, Берт неуютно ежится. Не хватало еще, блин, нападок мелких бесов — с Декарабией бы справиться. И потому, пока Череватый продолжает свои поиски, Берт из вредности больше щелкает пальцами. Дрова занимаются рыжим пламенем. Влад только вздыхает устало, интересуясь у как будто бы пустоты: — А мы почему так не можем?.. «А мы и покруче можем, блять, чем надутый павлин», — ворчит Марбас. — А просто костер еще хотите? — интересуется Берт. Соня, до этого момента расслабленно бросающая Глиттеру какую-то палку и со смехом наблюдающая за тем, как Брунхильда доберману мешает, путаясь в его лапах, тоже подходит ближе. Обнимает младшего Дитриха, присоединяясь к общей беседе: — Ладно, все же выбраться сюда было хорошей идеей. Даже несмотря на все эти здешние бесовские вибрации. — Бесы бесами, — вступает и Кристоф, вальяжно облокотившись спиной о кирпичную стену гаража. — Но лично я бываю на природе очень редко. И каждый раз вспоминаю наши немецкие легенды. У нас богатая мифология и развитый эпос. Туманные замки и все тому подобное. Вы, кстати, знаете, что ваш Чайковский для Одетты и «Лебединого Озера» вдохновлялся реальным сказанием об озере у замка Нойшванштайн? И обожал посещать Баварские Альпы. — Я думала, ты с желанием поумничать подождешь хотя бы до вечера… — деланно сокрушенно вздыхает Рената. — А вибрации тут такие, потому что я почти физически чувствую, что неподалеку есть погост. Да, Череватый ведь часто высказывался, что мечтает о доме рядом с кладбищем. Видимо, как обычно, по-мужски решил вопрос, да? — А ты сейчас не умничаешь, именитая демонолог фройляйн Дитрих? — беззлобно откусывается старший брат, усмехаясь, и продолжает: — Нам необходим трип по Германии. Особенно по старым замкам. Непередаваемые ощущения. — Напоминаю, что мы ещё не спросили никого про Кельн, — вновь деловито вмешивается и сестра. — Так вот, хотите вы этого или нет, но в этом месяце мы устраиваем Кельнский уикенд. Соня задирает голову, чтобы с легким прищуром посмотреть на Берта. Так вот к чему спрашивал про загранпаспорт, да? О документах думает и Кристоф, сразу обещая Еве: — Оформим тебе все в лучшем виде и самом скоростном варианте. — Ты сумасшедший, — в очередной раз более чем справедливо выносит вердикт Ева, качая головой. Но даже если бы она попыталась, счастливую улыбку скрыть бы не смогла. Как и порывистое желание броситься Кристофу на шею, но тут удержаться все-таки получилось — ей все еще было слишком неловко, как ей казалось, его смущать своей навязчивостью. И это еще Влад не обмолвился о том, что количество жилых комнат в доме ограничено. — Да я сам в шоке, как мы к этому пришли, — заявляет Берт, состроив для Сони самые невинные глаза. Как будто бы не он вовсе изначально был инициатором разговора об отъезде куда-нибудь. Но про вероятность того, что к ним могут нагрянуть родители, все Дитрихи пока, не сговариваясь, молчат. — Но вам реально понравится. Я честно считаю, что Кельн — самое пиздатое место на земле. А Влад тем временем невозмутимо бросает Ренате: — Я у тебя даже тут самый лучший. У Череватого-то загранпаспорт был, и к поездкам он был всегда готов. Не мужчина, мечта. И тем не менее, пока этот мужчина-мечта занимается обещанным мясом, он не может не продолжить: — Кстати, в тему мифологий. Вот вы знаете, кто такой чугайстер? — Я не уверен, что хочу знать, — честно признается Берт, но Влада было не остановить: — Это лесной дух, похожий на голого одноногого деда… — Лицо Альберта принимает непередаваемое выражение. — И ему никто и ничто не способно навредить. Но для человека он не опасен. Он очень любит выйти к костру и пожарить на нем пойманную мавку, потому что он их жрет… А костер, разожженный Бертом стараниями Декарабии, горел так ярко-ярко. — А еще он иногда увлекает людей в неистовый танец, который не выдерживает обувь, — подытоживает Череватый. И самым ангельским тоном интересуется: — Берти, готов танцевать? И неважно, что в нем самом сидит адский маркиз — на младшем Дитрихе уже не было лица. А Ева берет Ренату под локоть и, кивая на Кристофа и Влада, со смехом шепчет: — По-моему, сейчас начнется. Фройляйн Дитрих вновь сокрушенно вздыхает, укладывая голову Христовой на плечо с самым обреченным видом. И традиционно шепчет: — Eins, zwei, drei… — Нечисть — это мелко, — фыркает Кристоф. — В Германии всегда имели дело с рыбами покрупнее. Едва наши земли захватила христианизация, начались повальные сделки с самим Дьяволом. Если честно, я даже поражен, что святая инквизиция самые яркие костры разжигала в Испании, а не у нас. Мы же буквально имеем предка с душой, проданной за строительство Кельнского собора. И любой дурак знает историю доктора Фауста, которую популяризировал позже Гёте. А ведь это был реальный человек, реальный талантливейший ученый, что так же точно пошел на сделку в обмен на безграничные знания и мирские удовольствия. Люди в Германии всегда были беспощадны. Беспощаднее любой нечисти — и речь не только про Вторую Мировую. Взять ту же легенду о Гамельнском крысолове. Он не получил свое вознаграждение за избавление города от крыс и просто… С помощью мощного колдовства увел из города всех детей, сгинувших безвозвратно. Так что… Голым одноногим дедом наш народ не напугать. У нас есть братья Гримм. Соня еле сдерживает смех. Динамика общения Влада и Кристофа просто неистова. — Но заметь! — немедленно парирует Влад. — Ты плюс-минус понимаешь, где встретить Дьявола. Да ты его, блять, в большинстве случаев сам и зовешь. Прелесть нечисти в том, что ты ее даже у себя дома можешь найти. Вообще любую, на любой вкус. Фауст хорош, но взять, например, богинку… Чем дальше, тем более несчастное выражение принимало лицо Альберта. Но этих двоих было уже не остановить. — Она преследует рожениц и беременных и похищает детей, — продолжает Череватый. — И вот такая страхолюдина, с огромной башкой, вздутым пузом, кривыми ногами, гнилыми зубами и огро-о-омными грудями, которые она вот так… — И Влад даже слишком красочно изображает настолько огромную грудь, что ее можно было перекинуть через плечо. — И вот эта вот красотка реально залезала в дома, чтобы сделать подмену, или просто убивала детей в утробе. — А, — хмыкает Берт, — то есть теперь, когда я начну рассказывать, что я приемный, я могу говорить, что меня богинка спиздила? Но его попытки привлечь внимание обоих и отвлечь их друг от друга были провальными — Влад и Кристоф опять разошлись. А вот Ева все-таки бледнеет. Ее всегда действительно пугали разного рода страшилки, связанные с детьми, особенно с маленькими… Или это просто сказывалась близость сразу двух демонов? — Но есть и хорошая нечисть. Типа инклюза. Это такой мелкий дружок, который обычно прикидывается неразменной монетой. И она не только всегда возвращается к хозяину, но и тащит с собой другие деньги. У меня вот инклюз как-то был. — И вот тут Влад дьявольски широко улыбается. — Понимаешь, да? Я очень люблю Дьявола, но это ж — целая наука со всеми передружиться. А то все Дьявол да Дьявол… — Братец, прости, — вздыхает Рената, все ещё обнимающаяся с Евой. — Но мой фактит. — Я, конечно, безмерно счастлив, что вы все тут такие дипломатичные, когда дело касается мелкашей, — вновь фыркает старший Дитрих. — Но меня учили ориентироваться на силу и масштаб. А реальная сила в нашем мире именно за Дьяволом. Как я уже однажды говорил Еве, — он лукаво стреляет глазами в ее сторону. — Дьявол даже ближе к людям, чем холодные и принципиальные небожители. И этим он тоже несомненно выигрывает. У всех. — Силе нас учил отец, — напоминает его сестра, потихоньку включаясь в дискуссию. — Это он всегда считал, что необходимо примыкать к тому, кто крупнее. А более слабых подминать под себя. В том и заключалась идеология нашей семьи на протяжении всего прошлого века. Да, по сути, всей нашей родины. Но чем это для Германии кончилось, м? Страна оказалась так же точно подавлена кем-то сильнее. В нашем случае — Соединенными Штатами. — Однако, — возражает Кристоф. — Наш прадед всё равно избежал наказания. Вся страна — нет, а он — да. И все благодаря Дьяволу. — Но даже здесь есть баланс, заложенный самой природой, — продолжает Рената. — На каждого великого демона приходится по ангелу-управителю. Скажи же, Ев? Нет, я тоже между Богом и Дьяволом без колебаний выберу последнего, но все относительно. Пока мы смотрим на общий масштаб, мы упускаем детали. Несмотря на все очевидные плюсы сатанизма, мы имеем… Например, Декарабию. Чем не ложка дегтя? — Соглашусь, — кивает Соня. — Вы мою позицию вообще знаете. — Так же и с государствами, — далее рассуждает фройляйн Дитрих. — США продавили Европу радикальным либерализмом, в котором тоже не было баланса, и что случилось? Например, ту же Германию, как и другие страны, заполонили нелегалы, разрушающие последние аутентичные культурные слои. А теперь к власти приходит Трамп, резко забирающий назад все предыдущие слова. Переворачивая игру. И сейчас в диссонансе… Ну, буквально весь мир. Разве нет? — Я обожаю, когда мы сплетаем политику и веру в Дьявола, — усмехается Кристоф. — Дуреешь с этой прикормки? — вторит ему Рената. — Даже знать не хочу, откуда ты взяла это ужасное выражение, — морщится в ответ старший брат. — А у вас всегда такой разгон? — не может не удивиться Егорова. — От мифологии до мирового устройства. — Пожила бы с нашим отцом, обожающим философствовать с ночи до утра семь дней в неделю, и не такого бы наслушалась, — объясняет Рената, пожав плечами. — Подводя итоги, — откашливается Кристоф. — Да, важен баланс. Нельзя слепо следовать за силой, но… Как бы там ни было, решает всегда авторитет, — и вновь улыбается, возвращая внимание любимейшему из оппонентов — Владу: — Так что там с мясом? В воцарившейся на мгновение тишине особенно устало звучит брошенное Бертом Соне: — Теперь ты понимаешь, почему я приемный? — Ну вот и взывай к Сатане, — с легкой руки разрешает смеющийся Влад, ничуть не уязвленный тем, что сегодняшний раунд оказался не за ним. Ну, относительно. Победительницей он все равно считал Ренату. — Чтобы мясо быстрее жарилось. И не думай, что одним раундом мы ограничимся!.. Тем не менее, уже вскоре они перебираются в дом. Как раз начинало смеркаться, поэтому собак, после всех рассказов Влада про местную нечисть, к нему тянущуюся, приняли решение тоже забрать с собой. Впрочем, опечаленными они не выглядели, по крайней мере, Брунхильда, уже пляшущая под столом в ногах своего слабохарактерного хозяина, выпрашивая хотя бы кусочек мяса. — Бруна, не позорь, — ворчит Берт, потому что Глиттер в это же время сидел молча, просто строил самые несчастные глаза. — Ты бы видел нашего Нелека, — смеется Ева, пока помогает расставлять посуду. Так, для удобства, было решено сокращать имя котенка, названного в честь ангела. — Он даже не просит. Он просто лезет на стол и ворует. И глаза такие наглые. Я уже не могу с ним бороться. — Ну, не зря же я хотел его Кристофом-младшим назвать, — невозмутимо откликается Берт, заставляя Христову засмеяться. И все было прекрасно. Но в моменте Ева обнаруживает, что им не хватает еще одной кружки — Влад собирался развести на свой «дьявольски божественный» самогон всех, даже ее. Она поднимается, чтобы взять кружку, идет с ней к столу… А потом — звон бьющихся осколков. Кружка разлетается в пыль, и собаки только и успевают отскочить. Ошарашенная Ева сжимает взорвавшиеся болью виски, кривится, но этот звук, ставший уже почти забытым — так редко она слышала его рядом с Кристофом — только становился громче. Ангельское радио. — Чувствуете?.. — опасливо спрашивает Ева. Новая волна боли заставляет опасно пошатнуться на ногах. — Ангел идет… — Да не к нам, — медленно возражает Влад, так и замирая с мясом на вилке. — Ну, мож мимо пролетит, как самолет… — Ангелы мимо не летают, — только и успевает возразить Ева, прежде чем очередная вспышка боли заставляет почти закричать. Обеспокоенный Кристоф тут же оказывается рядом. Бережно берет ее за плечи, не давая в случае чего упасть, и обращается к сестре: — Ты что-то об этом знаешь?! Что-то чувствуешь? — Родной, я демонолог, — напоминает Рената, тоже подходя ближе. — Аненербе делали акцент на Ад. Да, множеством теоретических знаний об ангелах она все равно обладала, но изначально прадед Фридрих — чернокнижник. Знания и прямые переговоры — не одно и то же. Но, тем не менее, мозг все равно работает судорожно, мысли роятся, шестеренки скрипят… — На каждого демона приходится по ангелу-управителю… — продолжает фройляйн Дитрих, вслух рассуждая. — А у нас здесь буквально сразу два… И переводит взгляд на Влада, одними глазами спрашивая, связано возможное прибытие с Марбасом или нет. — Нашли крайнего! — заметно более низким тоном заявляет Череватый, глаза которого полыхнули серебром. — Мы с Мармеладычем вообще кореша! Он меня не трогает, я не выебываюсь! А когда контроль снова возвращается к Владу, он и вовсе выглядит озадаченным тем, что у них есть какие-то связи с ангелами. Но по мере приближения незванного гостя Еву почти скручивает, и она оседает в руки Кристофа, шепча совсем тихо: — Это… не Махасиях… Ответ приходит сам собой. Берт с грохотом поднимается, перевернув стол — однако он ничуть не смущен этим. Ведь это и не Берт вовсе. — Заставь его развернуться, — цедит Декарабия. — Он не должен меня обнаружить! — Я не могу! — возражает Ева, а вместе с ней вскрикивает и Берт. Берт, тело которого выгнуло под неестественным углом — как будто позвоночник сломан. Однако контроль все еще остается за Декарабией, и он угрожающе каркает: — Заставь! Ева теряется совсем. Она понятия не имела, что делать, но Декарабия продолжал ломать Берта. Голова несчастного Дитриха выворачивается на триста шестьдесят градусов, когда он оборачивается к Ренате, пытающейся подобраться к брату, и приказывает: — Только посмей, сука! Я его убью! Соню же просто отшвыривает потоком мощной энергии. Сидеть остается лишь один Влад. Влад, пугающе ледяным тоном спрашивающий: — Ну убьешь ты его, и что? Другое тело искать будешь? — А их что, мало что ли? — огрызается птичий демон в ответ. — Я могу забрать его! И, конечно же, он указывает на Кристофа. Тело старшего Дитриха должно было подойти так же хорошо, как и младшего, ведь они одной крови. Но это же заставляет Еву до побелевших костяшек сжать предплечье Кристофа, почти шипя: — Только рискни. Она понятия не имела, чего хочет Влад, но то, как он ей подмигнул, заставило Христову действовать. Ева закрывает глаза, пряча лицо на груди Кристофа, и шепчет слова импровизированной молитвы. В рамах мелко дребезжат стекла. Ева судорожно умоляет развернуться, уйти, говорит о том, что не все люди здесь смогут пережить появление небожителя… А в этот момент Влад поднимается. Контроль снова берет Марбас, и именно поэтому идеальный союз чернокнижника и Череватого успевает подобраться к Декарабии. Длинные волосы играют на руку. У Берта сломаны ноги, поэтому он на коленях, и Влад резко дергает его за рыжие пряди, заставляя поднять голову на него. Серебряные глаза пересекаются с золотыми, и тогда Влад начинает читку. Это был далеко не первый экзорцизм Череватого. И хотя обычно он работал с демонами более низкого ранга, Марбас был сильнее Декарабии. И за счет этого Влад… прожимает. Тянет Декарабию из тела Берта, как вжившуюся в плоть опухоль, как отвратительного клеща, качающего кровь. Расчет был прост — адский маркиз напуган. И за счет этого он ослабил внимание. Стекла перестают дребезжать. В кухню снова робко суют нос испуганные собаки. Ева открывает глаза, хотя вести диалог с неизвестным ангелом не перестает, как и Череватый не замолкает. И в широко раскрытых глазах Берта становится все меньше золота, а изо рта тянется будто бы черный дым… Пока он вдруг не делает жадный вдох. Младший Дитрих вздрагивает, а потом почти сипит. Сипит, бездумно царапая ногтями грудную клетку, пока даже слабый поток воздуха не перестает поступать в горло. Берт стремительно синеет, потом бледнеет, и в этот момент Марбас рядом с Владом рычит: «Он сейчас остановит ему сердце!». Владу приходится остановиться. Берт мешком падает на пол, и черный дым обратно втягивается в его тело. Но Дитрих делает жадный вдох, а Влад громко матерится. — Мудло пернатое, блять, чтоб ты сдох, — действительно рычит Череватый, оборачиваясь к дрожащей Еве. — Ушел? — Ушел… — опасливо откликается она. — Это Рахиль. И ему… нужен Декарабия… — А-а-а, Рахат-Лукумыч? — немедленно переспрашивает Марбас. Ну кому, как не ему, про это все знать? А Владик пока перекурит… — Так это ж хорошо! А Ренату трясет. Она ощутила себя ровно настолько беспомощной… …Как тогда. Когда Декарабия явился впервые. Когда этот урод проделал то же самое с Тимофеем, только в том случае… Довел дело до конца. А ведь она помнит. Она помнит, как в одно блядское мгновение прекрасное лицо ее любимого жениха омрачело, как его исказила болезненная гримаса, как любимые темно-карие глаза загорелись этим уродливым кислотным золотом… Как его так же выгибало, как его перекручивало, как ему было больно, а Дитрих не могла сделать ни-че-го. Она знала, как работает экзорцизм. Рената пыталась. Вспомнила абсолютно все заклинания на латыни, использовала наработки прадеда на немецком, но… Не помогло. Вздутые черные вены. Навеки застывшая маска ужаса. Белоснежная бледность, мертвенная синюшность. Остановленное сердце. Слабое сердечко, что… Билось только для нее. А затем замерло навсегда. По ее же вине. Рената ведь была уверена… Что почти свыклась с присутствием сраного Декарабии. Смирилась, что от него никуда не деться. И вечным наказанием для нее стали страдания родного брата, каркающий насмешливый голос и горящие желтым глаза. Больше банальных подъебов и редких бытовых поджогов он себе, в принципе не позволял, а немецкие заклинания прадеда Фридриха держали демона в узде. Но сейчас… Рената поняла, что все, что она считала «флэшбеками» ранее… Было не тем. Сейчас стало больно и страшно по-настоящему. До блядского оцепенения. В это же время в себя приходит Соня, неплохо ударившаяся затылком о стену — до искр из глаз, звона в ушах и легкой дезориентации. Егорова тотчас на ватных ногах подходит к Берту, суставы которого, к счастью, вернули прежнюю форму. Из его носа вновь течет кровь. Кристоф же, все еще держащий в своих руках Еву, гладит ее по волосам, прижимая к себе близко-близко, пока в серо-зеленых глазах читается натуральная, но тихая, зловещая ярость. Не на кого-то из присутствующих. Больше на самого себя, потому что прежде… Он будто не так уж много значения придавал одержимости родного брата. — Все в порядке? — хрипит старший Дитрих. Христову из объятий он выпустить не может, поэтому цепко следит взглядом за тем, как Соня усаживает Берта на диван. А затем смотрит на Влада, с заметно повысившимся градусом уважения кивая: — Спасибо. Тишина звенит. Тишина давит. Нарушает ее лишь хрип звучащего в унисон дыхания каждого из присутствующих, кроме… Застывшей статуей плачущего ангела Ренаты, так и смотрящей на Берта. Даже скорее… Сквозь. — Я его… еще слышу… — в этой страшной тишине шепчет Ева. — Он говорит, что ему нужен Декарабия… Что он еще вернется… Что все это время Декарабии удавалось его обманывать, но теперь… Рахиль собирается забрать его с собой… Но Ева знала, что появление ангела не сможет выдержать никто — хотя, возможно, Марбас и Декарабия справились бы. Ангелы — чистый свет. Их облик столь же ярок, как и громки их голоса, раз за разом уничтожающие черепную коробку Евы. Им бы выжгло глаза. Они бы валялись сейчас здесь все с пустыми кровавыми глазницами, потому что не выдержали бы болевого шока. — Хуйня это все, — болезненно напряженно говорит теперь уже Влад, как будто ее мысли прочитал. А может, так и было. В глазах Череватого — боль, боль за Ренату. Но пока он не может позволить себе больше, чем притянуть ее к себе и коротко поцеловать в висок. Однако сейчас ему нужно сделать кое-что еще. Влад подходит к Берту, которого и не выключило-то толком — он то болезненно вздрагивал, то странно обмякал, то глаза и вовсе закатывались. Череватый бросает короткий взгляд на Соню, но Егорова не противится, когда чернокнижник берет Берта за руку, начиная читку. Он, конечно, не так хорош в усмирении, как Рената. И тем не менее, Влад старается возвести вокруг заебавшего даже его павлина каменные стены, чтобы тот не прорвался. А заодно — немного привести в чувство младшего Дитриха и оценить масштаб ущерба. — Долбануло, — качает головой Влад. — Хромать точно будет. Повезло, что хотя бы не остался парализованным овощем, блять. Марбас, подлатывая раздолбанного Берта, соглашается — позвоночник ему сломали. И если бы Влад не остановился, сердце бы затихло. Оно и сейчас билось заторможенно, поэтому его пришлось разгонять. Ева вслух этого не говорит. Влад — тоже. Но все негласно понимают, что для ангела гораздо проще убить сосуд и забрать демона, куда бы то ни было, чем всерьез заботиться о жизни Берта. — Я постараюсь поговорить, — тихо, но решительно обещает Ева. — В конце концов, он же пошел на уступки сейчас… А Влад тем временем заканчивает работу. И как только звучит последнее слово читки, Берт резко подрывается. Он жадно хватает ртом воздух, явно не понимая, что вообще только что произошло… и какого черта ему так больно. — Хуйня, — повторяет Влад, поднимаясь. И только сейчас запоздало отвечает на благодарность Кристофа: — У меня не получилось. Спасибо было бы, если бы ебучий мудила свалил. А Влад не из тех, кто считал достойной провалившуюся попытку. И снова — тишина. Череватый возвращается к Ренате и вместо того, чтобы ее привычно обнять, подхватывает на руки. Очевидно, что вполне мирная атмосфера сегодняшнего вечера была напрочь испорчена, поэтому Влад говорит: — На втором этаже — жилые комнаты. Разбирайте, кто куда. И это… — А это уже Кристофу. Сам бы сделал, но сейчас реально боялся отпускать Ренату. — Его бы довести. Ноги-то реально ломали. Но старший Дитрих все равно благодарен. Сейчас он понимает, что имела в виду Ева, говоря про то, что он сам не осознает, как помогает. А Влад буквально только что предпринял попытку спасти Альберта, сразу остановившись, как только понял, что экзорцизм может навредить, и… Вон, как бережно прижимает к себе явно окончательно потерявшую себя Ренату. Кристоф всегда хотел для младшей сестры именно подобной любви. И сейчас он, сначала убедившись, что с Евой все в порядке, и она точно может стоять на ногах, подходит к брату, помогая ему встать на ноги и позволяя на себя опереться. Предельно осторожно помогает ему подняться по лестнице, заводит в рандомную пустующую спальню и усаживает на кровать. Соня растерянно семенит следом — она буквально… Впервые настолько сильно испугалась чего-то. Это не было похоже ни на один ее прежний магический опыт, и что хуже всего — весь этот ебаный хоррор случился именно с ее возлюбленным. Когда Кристоф уходит из комнаты, чтобы проведать Ренату и забрать с собой Еву, Егорова присаживается перед Бертом на корточки, берет его руки в свои и нежно-нежно целует костяшки пальцев. Молчит долго, будучи не способной подобрать слов из-за последствий шока, но потом… — Эй, хороший мой… Ты как? Он сам ощущал себя куклой Вуду в руках неумелого мастера. Как будто ребенок, впервые в жизни ее сотворивший, тыкал иголкой в произвольные места и смотрел, что будет. Болели ноги. Ныла шея. При любом шевелении болью отдавало в спину. Берт не мог даже… поймать ощущение собственного тела. Заторможенно смотрел на то, как Соня касается его ладоней, а даже прикосновения ощутить не мог. Ни ее тепла. Ни мягкости кожи. Вообще, блять, ничего. Даже сердце за клеткой ребер стучало очень больно. Воспоминания остались в голове какой-то бесформенной жижей, кучей гниющего фарша, в который его превратил Декарабия. — Ощущение, как будто… чуть не умер, — рассеянно откликается Берт. И даже подобие улыбки ощущается скорее болезненной судорогой. — Или… не как будто?.. И хотя после вмешательства Влада, которое сам Берт еще не осознал, ему стало легче — он хотя бы мог функционировать, — состояние все еще оставалось оглушенным. Дитрих неловко заваливается на бок, роняя голову на подушку. Ноги при этом остаются на полу, но Берт даже не ощущает неудобства. Нехорошо. Вот сейчас прямо… совсем нехорошо. Берт бы подумал, что спит, если бы все так не болело. Словно в этот момент все его существование резко свелось к боли. И причем боль-то такая… Мозгу кажется, что должно быть еще хуже. Фантомная, что ли?.. — Сонь, — глухо зовет Берт, — ложись тоже, я… Сил нет совсем… Егорова слушается, но все равно сначала аккуратно поднимает его ноги на кровать. Первичный шок проходит, оглушенность спадает… Уступая место злости. Не на Альберта. Ни в коем случае не на него. Соня и до этого не жаловала адских отродий, ни высшего ранга, ни, тем более, низшего, но теперь… Декарабия, действительно, едва не убил, блять, ее парня. Если бы она не испытывала к Дитриху настоящих чувств, наверное, уже бежала бы. Как можно дальше. Но сейчас она испытывает лишь праведный гнев на мерзкого пернатого выебня и почти панический страх за своего партнера. Соня и сама забирается на кровать. Сначала думает осторожно переложить Берта на спину и улечься головой ему на грудь, оплести всего, но потом понимает, насколько ему, вероятно, физически больно, поэтому по итогу она просто ложится сзади него, обнимает и прижимается к его спине, зарываясь лицом в рыжие волосы. — Силы будут, — обещает Егорова. — Берт, главное, не отчаиваться. Ты не один. И никогда не будешь. У тебя есть я. Есть брат и сестра. И даже их пары. Мы все с тобой. Это, очевидно, нормально, что сейчас тебе плохо… Но силы будут. Правда. — Не, Сонь… — качает головой Берт. Шеей шевелить больно, что аж зубы приходится сжать на мгновение, поэтому он не рискует повернуться к Егоровой лицом. Только вслепую почти находит ее ладонь, чтобы сжать, как ему казалось, крепко — на деле сейчас едва-едва. — Я не отчаиваюсь… Я просто… Он даже забывает, что хотел сказать. Усталость наваливается такая, как будто он мир спасал, но Берту не хочется закрывать глаза. Ему как-то даже эдиты делали под эту песню. «Ты живёшь в моем сознании и приходишь в страшных снах, прячешься в моих ладонях и живёшь в чужих чертах» — Берт ее хорошо запомнил. Закрой глаза — снова столкнешься с ним. Это был частый сон. Звенящее ничто, красный свет, а напротив него — его полная копия с огромными черными крыльями и горящими желтыми глазами. — Сонь, я просто… — хрипит Берт. — Я устал… быть угрозой… Его ведь, на самом деле, вполне устраивало быть тем самым никчемным Дитрихом, приемышем, слишком отличающимся от остальной семьи. Он любил Ренату. Любил Кристофа. Терпеть не мог их родителей. Но ему и не хотелось быть… ярким, выделяться, блистать. Берт бы с удовольствием остался бы серым ничтожеством, если бы это значило, что рядом с собой он больше не услышит звук раскрываемых огромных крыльев. — Я иногда думаю, что это не так уж и плохо — умереть, — признается Дитрих, как будто сам и не здесь вовсе — взгляд стеклянный почти. — Не потому, что я не боюсь, а просто… Тогда я не буду опасным. Не буду отравлять Ренату… Бояться, что наврежу тебе и даже… даже не вспомню потом, что сделал… Думать, что наврежу Кристофу… Декарабии он ведь нравится… Головой Берт понимал, что не должен был всего этого говорить сейчас. Только не Соне, только не пугать еще сильнее. Но слова рвались наружу, и Берт продолжает: — Но я и… умереть не могу… Он не даст, пока я не надоем… Понимаешь, да? Я настолько себе не принадлежу, что могу быть… только угрозой, но я не могу это остановить… Только ныть, блять. — Я просто устал… — Эй, — шепчет Соня куда-то ему в шею. — Солнышко ты мое лучезарное… А вот сейчас ей становится больно. Она закусывает нижнюю губу так, что та белеет. Услышать такие слова от возлюбленного… Это страшно. По-настоящему страшно. И сейчас Егорова натурально паникует — ощущает, как сердце в груди начинает глухо и гулко ухать так, что пульсацией закладывает уши. Все внутри ноет, разрывается и буквально по швам расходится. Но Соня все равно прижимается к Берту крепче. Не сдерживает предательского всхлипа, когда все же возражает: — Я понимаю, Берт. Я, правда, понимаю, про что ты говоришь. И я представляю, что ты чувствуешь. Но я… Правда, считаю, что то, что ты сейчас говоришь… Это именно отчаяние. Ты будто сдаешься. А я… Я… Я не могу этого допустить… Соня привыкла быть сильной. Местами даже грубой и немного вероломной. Привыкла и продавливать, если в том есть необходимость. Она ценила честность. Ценила, когда рубят прям откровенную правду-матку. Но понимала, что с Бертом так нельзя. Он чуткий и ранимый, с ним нужно быть деликатнее. Но ей так хотелось, чтобы он… Ее услышал. Почувствовал ее поддержку. И все равно Егорова боится сделать своими словами ещё хуже. Не хочет, чтобы они звучали как обвинение или что-то в этом роде. — Извини, — в итоге выдыхает она, вновь шмыгая носом. — Я понимаю, что ты устал. Наверное, утро вечера мудренее, да? Лучше отдохни, мой хороший… А она будет охранять его сон… Даже если самой придется захлебнуться в слезах. — Сонь… А Берт даже не осознавал в полной мере, что говорит. Просто… слова шли сами собой. Не внушенные беснующимся в черепной коробке Декарабией, а именно его собственные, переполненные болью и бесконечной усталостью от себя самого. Может, и отчаялся. Но разве мог… не отчаяться? Декарабия срывался с цепей, созданных Ренатой, все чаще. А сам Берт становился все слабее не только морально, но и физически, чтобы его сдерживать. И это больно. И страшно. Он ведь… так сильно боялся навредить. Наверное, вредит и сейчас? Тем, что не справляется. Но едва не остановившееся сегодня сердце колотится так больно, и Берт сам сейчас — одна сплошная боль и вина. Перед всеми сразу, но перед Соней — особенно. — Сонь, я так… я так себя ненавижу… — В жизни никому не решился бы признаться в этом, даже сестре. Только Соне вот. — Правда, вот знаешь… всей душой, если она у меня еще есть… Если она… не сгорела… А глаза-то все-таки закрываются. И как бы Берт не старался бороться, сон приближался. Сон, не суливший ничего хорошего, только новую порцию страха и тревоги. Сон, в котором его снова будет ждать Декарабия. И потому именно сейчас Берт вдруг отчаянно признается: — А тебя — люблю… Вот больше всего на свете люблю… Или она и так уже поняла?.. Поняла. Давно поняла. Егорова не из тех женщин, что любят… Торопиться с громкими признаниями и планами на будущее в самом начале пути. Только не после того, как она провела почти два года в отношениях с мужчиной, который ее скрывал и изначально не имел цели жениться. Соне было сложно верить в серьёзность чьих-либо намерений. Но Берту она… Верила. Плакать лежа — плохая идея. Особенно на боку. Слезы стекают по переносице, мочат волосы, пропитывают подушку, пока она тихо-тихо всхлипывает, стараясь не разбудить задремавшего Дитриха. И Соня не знает, слышит ли он ее уже, когда она едва слышно надорванным дрожащим голосом отвечает: — Я тебя тоже… *** Когда Влад отнес Ренату в свою спальню, к ним почти сразу заглянул Кристоф — убедиться, что с сестрой все в порядке. Ну… Насколько это возможно. Но почти сразу он и ретировался, потому что прекрасно понимал, что ей сейчас не поможет никто, кроме Влада. Она так беззащитно и доверчиво цеплялась за его шею… И потом, когда пара осталась уже наедине, Череватому буквально пришлось раздевать Ренату, как беспомощного ребенка, чтобы уложить под одеяло. И теперь она лежала, обняв подушку, и просто смотрела на него. Не могла уцепиться взглядом больше ни за что, буквально ощущая Влада единственной ментальной опорой. Внутри больно. Внутри плохо. На каждой, даже отвлеченной мысли, липким отпечатком оседали воспоминания. Картинки перемешивались между собой, заставляя видеть то умирающего в агонии Тимофея, то едва не повторившего его судьбу Берта. И Рената даже вновь поймала себя на мысли, что… Она будто предает память о женихе тем, что теперь испытывает чувства к другому мужчине, да? Если бы не она, Тимоша был бы жив. И Дитрих знает, что они бы не расстались никогда. Она бы вышла за него замуж, они бы завели детей… И она, действительно, была бы верна ему всю жизнь. А сейчас?.. Верна ли она его памяти?.. Вспомнилось прощание на кладбище через Олега в качестве посредника. Вспомнилось то, как Тимоша… Признался, что ему страшно остаться без нее. Он любил ее настолько, что не покидал два года после смерти в ущерб себе… И даже ушел по итогу именно потому, что испугался навредить именно ей. — Влад… — хрипло шепчет Рената. — Обними меня, пожалуйста… Предательница, да? А Влад не заставляет себя ждать. Так и не найдя в себе силы раздеться самому — руки аж ходуном ходили, — он, до этого проверяющий защиту дома, заваливается рядом, сгребает Ренату в охапку, прижимая к своей груди. Так близко, чтобы между ними ни миллиметра расстояния не осталось. И только тогда позволяет себе едва ли не зарычать: — Это — не твоя вина, поняла? Я гоню эту хуйню прочь. Ты не виновата ни на секунду в том, что адский павлин о себе что-то возомнил. Но себя Влад по-своему виноватым считал. У него был шанс погнать пернатого ссаными тряпками. Если бы знал, мог попробовать другой вариант экзорцизма, но… Все произошло так стремительно — и его тактика не сработала. Шанс Влад проебал, и теперь был зол вдвойне. Костьми ляжет, но не даст зазнавшемуся уроду снова тронуть Ренату или кого-либо из ее семьи. Это теперь — его зона ответственности, блять. И Рената больше не будет разбираться с этим одна, как было последние несколько лет. — Всех победим, всем задницы надерем, слышишь меня? — продолжает Череватый настойчиво. — Декарабия еще взвоет, что вообще в мире воплотился. Я тебе это гарантирую. Он больше никогда и никого пальцем не тронет. А Берт восстановится. Я еще завтра ему энергии подкину. Все хорошо будет. И Марбас рычит рядом, только подтверждая его слова. Но говорит и о другом. О том, что тревожило и самого Влада, хотя он и старался не показывать виду. И сейчас он, особенно ласково гладя ее по волосам, говорит именно об этом: — Если ты думаешь, что мы поторопились… Можно как в «Людях в черном». Амнезия от фонарика, помнишь? Если тебе некомфортно сейчас, мы можем начать все заново. Потому что комфорт и спокойствие Ренаты стояли выше всего остального. И если у нее зародились сомнения, Влад готов был сделать шаг назад, чтобы потом, если она этого захочет — сразу три вперед. Но она вдруг даже немного резковато задирает голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Хлопает ресницами совсем глупенько и растерянно. — Что?.. — хмурится Дитрих. Ну… Конечно. Марбас. Марбас снова покопался в ее голове. Рената испытывает ещё более сильный прилив стыда, осознавая, что Влад мог подумать. Да, она до сих пор местами очень скучает по Тимофею. Да, она все ещё чувствует себя виноватой. Да, она всегда будет его помнить. И да — ее сильно дизморалят новые возникшие чувства после старых, потому что в собственных глазах казалось правильным оставаться вдовой до конца жизни, но… В том и дело, что эти чувства — другие. И Череватый тоже другой. И это… Хорошо. Рената не видела в нем замену. Она видела в нем именно его самого, она искренне влюбилась именно в этого человека за то, какой он есть. — Влад, нет, — мягко, еле слышно начинает Рената и очень ласково целует его в линию челюсти. — Мне с тобой комфортно. Даже… Намного более чем. Ты вновь вдохнул в меня жизнь. И я… Я не хочу тормозить, потому что осуждаю себя за какие-то моменты. Потому что ты… Ты же такой… Такой… Ты буквально заслуживаешь всего на свете. Только самое лучшее. Потому что сам такой. Он буквально только что, помимо и так огромного списка всего, что делал для нее ранее, еще и спас ее брата. Попытался расправиться с Декарабией. И лично Рената считает, что то, что это не удалось сделать с первого раза, не провал. — Я очень дорожу тобой, — добавляет она. — Я не хочу тебя отпускать. Потому что с каждым новым днем я все сильнее влюбляюсь в тебя. Вот. Она это сказала. И в этот раз даже не по-немецки. И тем самым Ренате удается смутить не то что Влада — Марбаса даже. Он так и замирает, хлопая глазами, оборачивается на такого же озадаченного льва… А потом смеется. Еще крепче сжимает тонкую талию Ренаты, буквально подминая под себя, и коварно щекочет бока, пока не заставляет ее засмеяться, пусть и, скорее всего, чисто механически. В коротких перерывах успевает целовать везде, куда только дотягивается, и утихомиривается только тогда, когда у самого уже сил смеяться нет. И просто устраивается рядом — уже спокойнее. Переплетает их пальцы и заявляет: — Я не про «отпускать» вообще, даже не говори такие вещи ужасные, тьфу на тебя. Я хотел сказать, что если тебе нужно время — все будет. Мы-то никуда не денемся. Если я гоню лошадей, я могу сделать шаг назад, чтобы потом влететь с ноги. Но в итоге… И все же мимолетно пробегается по ее боку, щекоча легко-легко. — Госпожа меня законтрила. Причем легко и непринужденно, играючи, можно сказать. Влад никогда не признается, какую бурю внутри вызвали ее слова про самого лучшего — он же буквально… да в жизни ни от кого такого не слышал. И от Ренаты это слышать было втройне приятнее. — Я тебя ни за что не осуждаю, если что. Анатолий осуждает, что ты выбрала меня, а не его, но… — А улыбка у Влада все такая же лучезарная, несмотря на то, что некоторое время назад его едва не колотило от злости на самого себя. Хотел отвлечь Ренату — в итоге поплыл сам. — Я хотел сказать, что весь мир переверну. Ради тебя. Пернатый мудила — это так, мелочи. И… Момент истины. — Я сильнее. Влюбляюсь. И вот она смотрит на него с такой абсолютной, какой-то мягко-топленой нежностью, и хочется сказать так много, а слова просто теряются, буквально рассыпаются жемчужными бисеринками, и ухватиться за них так трудно, потому что изнутри так и распирает от чувств… Которым Рената охотно поддается. Подается вперед, порывисто точечно касаясь губами лица Влада, то тут, то там оставляет короткие, но такие восторженные поцелуи… И лишь тогда, когда, кажется, снова может дышать, не совсем ровно, но хотя бы как-то, Дитрих решает, что ей слишком нравится Череватого контрить, и она собирается делать это ещё активнее: — Во-первых, про «отпускать» — реально не дождешься. Во-вторых… И «шага назад» тоже. Ты заставил себя заново полюбить жизнь. Ты заставил себя захотеть ее любить. Ты правда думаешь, что мне может понадобиться время от тебя? И теперь Рената уже тянется к его губам, целует чувственно, достаточно пылко, но без тени пошлости. Углубляет поцелуй, касается языком языка… Для того, чтобы в следующую секунду не больно, но неожиданно прикусить его за кончик. Берет внезапностью. И тут же смеется уже гораздо расслабленнее и открытее: — Это тебе за «сильнее». Я действительно могу тебя всего закусать, доказывая, что это не так. А потом, на контрасте с последним действием, по-кошачьи трется уже кончиком носа о нос и воркует: — А завтра я все ещё жду свой штрудель. И все ещё готова с ним тебе помочь. Особенно если под этой помощью подразумеваются поцелуи в муке или даже неистовый секс на кухонном островке… А лицо у нее, между прочим, с субтитрами. Все красными буквами написано — даже на русском. Никакого Марбаса не надо. И Влад расплывается в довольной улыбке, когда тоже тянется к ней еще ближе. — Будет тебе и штрудель, — поцелуй в лоб, — и весь мир в ноги, — в щеку, — и голова Декарабии на блюдечке, — короткий поцелуй в губы, — и вообще, все, что захочешь. Я тебе гарантирую. Только пальчиком покажи. Кстати, маник — разъеб. Я заценил. Даже к таким мелочам Влад, на самом деле, был очень внимательный. А еще он тоже умел брать внезапностью. И сейчас, наклонившись совсем близко, как будто бы собираясь поцеловать в шею… Влад зубами прихватывает мочку ее уха. И в самой лукавой улыбке расплывается, когда вдогонку обещает: — И секс тоже будет. Одно «но» — придется тебя потом на ручках таскать, но я не вижу никаких минусов. И пусть его только хоть кто-нибудь попробует за это осудить. Даже если это будут ее братья или сам Сатана, блять. Или ангельское пришествие с Боженькой во главе. Рената смеется — потому что он опять это сделал. Опять вытянул ее из самого дерьмового состояния, стоило ей только в него войти. Только ее тянет упасть, как… Влад ее ловит. Снова и снова. — Никаких минусов, — охотно соглашается она. — Мне все нравится. Даже слишком. Но прям сейчас усталость все же берет свое. Дитрих зевает и тут же, ощутив, наконец, новый прилив моральных сил, заставляет раздеться и Влада, чтобы тут же вместе нырнуть под одеяло и прижаться. И даже во сне — стоит болезненным воспоминаниям пробить оборону, стоит им навязчивыми липкими ошметками осесть на подсознательных проекциях, заставляя Ренату вновь и вновь видеть демоническое золото в глазах то Тимофея, то Берта… Сразу раздается раскатистый, громоподобный рык. Марбас, как огромный лев, заставляет все ночные кошмары броситься врассыпную, как стадо перепуганных антилоп. *** Будучи на слишком переживательном за всех и вся вайбе, Кристоф даже и не сразу-то осознал, что комната на них с Евой осталась лишь одна. Как и кровать. Нет, на самом деле, ему бы и без того не пришло в голову оставить ее сейчас одну, только не после ангельского вторжения… Но Дитрих не знал, будет ли ей самой комфортно лечь с ним в одну постель? Не будет ли… И его флэшбечить на их последнее постельное взаимодействие? И, тем не менее, ее спокойствие и ее безопасность сейчас казались приоритетом. Собственные сомнения можно и нужно было задвинуть на задний план. И вот, они вместе заходят в последнюю оставшуюся спальню, и Кристоф, тяжело вздохнув, снимает пиджак. Бросает его небрежно на спинку стула, чуть нервно приглаживает волосы… И подходит к все ещё слишком потерянной Еве, аккуратно приподнимая пальцами ее подбородок. Заправляет шелковистые рыжие пряди ей за уши, чтобы проверить… Есть ли кровь. И ведь уже запекшиеся подтеки, действительно, остались. Кристоф не представлял, каково это — слышать ангелов. Но мог предположить, что это… Больно и явно очень давяще. Странно, как Христова вовсе не лишилась слуха… — Ты большая молодец, — выдыхает он. — Ты смогла дать отпор, смогла отогнать небесного гада. Вы с Владом спасли моего брата. У нее все внутри теплеет просто от его похвалы. И ведь правда — Ева не ради этого старалась. Но слышать такое от Кристофа, понимать, что она правда смогла помочь… Это оказалось до дрожи в кончиках пальцев приятно. Но Ева все же качает головой, тихо возражая: — Он не гад. Не подумай, я не оправдываю, просто… Мне показалось, что он молод. — По ангельским меркам. — И не совсем еще понимает, что если бы спустился в своем истинном обличии к нам сейчас, мы бы просто… Никто не выжил бы. И саму дрожь пробирает. Дрожь, заставляющая шагнуть вперед, прижаться щекой к его груди и сцепить руки за спиной. Поэтому продолжает Ева чуть приглушенно: — Но с молодыми ангелами легче договориться. Тем более… мы ведь преследуем одну цель, да? Декарабию нужно изгнать, и Рахиль желает именно этого. И мне кажется, что я могла бы… попытаться… Только не факт, что это закончится хорошо. Ее организм не всегда справлялся с ангельскими голосами — и липкие подтеки в углу челюсти были тому подтверждением. Но, возможно, ведя переговоры с одним конкретным ангелом, а не с группой, как обычно, или даже объясняя ему, что люди не всегда справляются с такой мощью, она могла бы… Попросить за Берта? Это ведь баланс. То самое, о чем говорили Кристоф и Рената сегодня. Подобное побеждает подобное. — Я без тебя не усну, — вдруг тихо признается Ева в моменте. — Страшно… — А ты думаешь, я тебя одну оставлю? — усмехается Дитрих одним уголком губ. И сам тоже ее обнимает. По волосам гладит. Для Кристофа подобная частая тактильность — тотальный шок, но он сам стал замечать за собой, что… Вообще-то в большинстве случаев в последнее тянется к Еве сам. Первый подходит ближе, первый касается то рук, то лица, первый обнимает… И с каждым разом прикосновения приносят все меньше дискомфорта и все больше неведанного ранее внутреннего тепла. Словно он… Наконец начал рядом с ней раскрываться. И больше не хотелось настолько отчаянно цепляться за концепцию личного пространства. Хотелось просто быть рядом. И сейчас он даже позволяет себе… Продолжая перебирать волнистые пряди, нагнуться и поцеловать Христову в макушку. И у самого от подобных нежностей ещё совсем недавно заболели бы зубы, как от переслащенного, приторного угощения, но вот теперь все в нем функционировало иначе. Кристофу хотелось проявлять заботу. Хотелось Еву… Оберегать и радовать. Пусть и дальше зовёт его сумасшедшим каждый раз, когда он совершает рандомную дорогую покупку для нее… Или ещё что. И вот в этот момент тревоги все же отходят на задний план. Они стоят посреди комнаты, просто обнимаются. И даже сердце не частит, бешено вопя и ставшем привычным за годы чувстве тревоги. Нет. Несмотря на пережитый шок, вот сейчас… Спокойно. Все позади. А впереди будет только лучшее, потому что… — Если ты допускаешь мысль о том, что этот ангел может быть полезен, — негромко рассуждает Кристоф. — То я тебе верю. Ты же их чувствуешь и слышишь. И если удастся… Изгнать эту дрянь из моего брата, я не вижу больше… Буквально ни одной проблемы? Кроме, разве что, родных родителей, но и страх перед ними постепенно отступает. На самом деле… Вот сейчас старший Дитрих крепнет в уверенности, что отец больше прогнуть его не сможет. Только не теперь, когда ему есть, что терять. — Я хочу попробовать, — горячно обещает Ева. — Он уже пошел на контакт. И знаешь, это правда много значит, потому что… Иногда они просто кричат. И тогда лишь легкими и уже запекшимися кровоподтеками на лице Ева не ограничивалась. На периферии сознания вертится мысль о том, что сказала Есфирь, когда Кристоф принес котенка. Один из «дядей-ангелов» уже обозначил свое присутствие — более чем красноречиво. Вторым, очевидно, может стать Махасиях, связанный с Марбасом, и в этом смысле радовало то, что, по словам демона, они в хороших отношениях. Но был и третий. Тот, чье имя теперь носит их наглый кот. Почему Ева не могла вспомнить, с каким демоном связан Нелекаэль?.. — Я буду стараться, — обещает Христова уже чуть более рассеянно. — Ведь… Ведь если это может помочь избавить Кристофа от тревог, отпустить боль Ренаты и избавить от мучений Берта, это стоило того, чтобы рискнуть. Даже если она после этого оглохнет. Но мысли вдруг как-то невольно уползают в другую сторону, ведь… Кожа горит там, где он только что коснулся ее губами, и по телу разливается совершенно уютное тепло. Со стороны и правда могло показаться, что Ева охладела. На деле — каждую секунду держала себя в руках, чтобы не испортить все своей навязчивой нежностью, чтобы не разрушить, как ей казалось, такое пока еще хрупкое доверие. И потому каждый шаг к ней, каждое касание, взгляд, каждое слово воспринимались как настоящее благословение. И сердце опять стучит, как сумасшедшее. Может, сказался стресс — от Евы ведь буквально зависело, переживут ли они появление настоящего ангела. А может, просто вся любовь грозила перелиться через край, потому что Кристоф рядом, сказал, что никуда не уйдет, и… — Пусти, — вдруг почти умоляет Ева. А сама-то рук не расцепляет, пока держит он. — Я опять натворю глупостей, и будет… нехорошо. В конце концов, в ее понимании сейчас даже отчаянное желание просто его поцеловать — это страшная глупость. Но не в его. — Почему глупостей? — усмехается Кристоф. — И что может быть нехорошо? Нет, он прекрасно понимает, о чем она говорит. Просто, скорее… Поддразнивает? Совершенно беззлобно и даже игриво, но без какого-либо пошлого подтекста. — Послушай, — и все же, он решает объясниться, чуть отстраняя Еву от себя, чтобы бережно взять за плечи и посмотреть в глаза. — Мне не неприятна инициатива с твоей стороны. Изначально я, в принципе, не слишком… Привыкший к тактильности человек, если за этим скрыто что-то… Большее. И меня это пугало. Но знаешь, что здесь ключевое? То, что я сказал «пугало», а не «пугает». И скользит по ее лицу самыми кончиками пальцев, плавно очерчивая линию скул, совсем едва касаясь. Наклоняется совсем близко, смотря четко глаза в глаза, и понижает голос до полушепота, когда обдает ее губы своим дыханием: — Но я могу отпустить, если ты этого хочешь. Хотя… Сам бы не хотел. Сначала ей не верится. Не верится, что он правда совершенно серьезно это говорит. Но в глазах Кристофа Ева, как и всегда, не видела ни тени угрозы. Скорее такое… игривое лукавство, отзывающееся тянущим чувством внизу живота. Боже, нашла время… Но его слова становятся буквально спусковым крючком. Все, пути назад нет. Давно ведь хотела. Впечатление о первом поцелуе остались смешанными и весьма обрывистыми, и поэтому хотелось… не то что забыть все, что произошло, потому что это тоже — важный этап, а скорее попробовать снова. И тогда она подается вперед, наконец касаясь его губ своими. Сначала получается страшно неловко, но как только Кристоф отвечает, это дурное чувство отступает. Ева подстраивается, как будто и правда целовала его впервые, приоткрывает рот, позволяя языкам сплестись… И взбудораженно вздрагивает, когда совершенно сумасшедший, но при этом абсолютно для нее идеальный Дитрих касается ее неба. Сама не понимает, как обвивает руками его шею, цепляясь так, как будто правда могла упасть. И даже ласково лохматит вечно идеально уложенные волосы, чувствуя себя самой коварной злодейкой, но при этом… так нравилось. А останавливается Ева только тогда, когда, в порыве чувств, слегка прикусывает его нижнюю губу. Даже и не больно, скорее всего, но это все равно заставляет Христову отстраниться. И дыхание-то у самой сбилось так, как будто марафон бежала, не иначе. — Ой, — выдыхает Ева. — Перестаралась, да?.. Кристоф смеется и мягко треплет ее по голове, как будто в отместку за его собственную прическу. Но вообще-то… Даже такому педантично относящемуся к своим волосам человеку, как он, все понравилось. — Расслабься, — советует он, вновь целуя Христову в макушку. — Просто в домашнем котенке проснулась тигрица, да? И отстраняется только для того, чтобы взяться за пуговицы своей рубашки. Обходит комнату, садится на кровать и поднимает взгляд на Еву вновь уже тогда, когда рубашку медленно снимает. А она все стоит, то глаза отводит, чуть краснея, то снова старается смотреть прямо… Ладно, ему и самому становится немного неуютно, вспоминается прошлый раз, едва не уничтоживший их обоих, но… Не в рубашке же спать, верно? Вопрос удобства. Потому что, несмотря на легкую неловкость, Дитрих уходить спать на первый этаж не спешит. Ему, действительно, хочется остаться с Евой. — Так и будешь там стоять, Du bist schön wie ein Diamant? — с усмешкой интересуется он. В памяти вдруг всплыла строчка из той самой песни Раммштайн, которую они слушали, когда гуляли вместе в самый первый раз. А у Евы опять даже щеки от улыбки болят. И она наконец признается: — Между прочим, я начала слушать Раммштайн. И кое-что даже переводила. По крайней мере, это «Diamant» она запомнила очень хорошо. И впервые за долгое время всерьез задумалась над тем, что когда Кристоф говорит на немецком — это… интересно, слишком видно, как у нее покраснели щеки от того, как в жар бросило? Но предательскую неловкость Ева честно старается подавить, когда лезет в свои вещи. Накладывалась не травма предыдущего опыта, а именно неловкость, потому что в тот раз она толком ничего и понять не успела — потому и глупенько отворачивается, когда стягивает толстовку, в которой была, а следом за ней и лифчик, чтобы переодеться в прихваченную из дома длинную футболку и снять и джинсы. На самом деле, футболка, особенно когда под ней ничего нет — это такая… весьма тонкая преграда. Потому что треск рвущегося шелка Ева помнила до сих пор. Но вместе с тем — это про доверие. Абсолютное, даже несмотря на все произошедшее. И сейчас Христова почти невозмутимо — хотя бегающий взгляд, неизменно останавливающийся на полураздетом Кристофе, выдавал ее с головой, потому что тогда она тоже ничего рассмотреть и не успела — обходит Дитриха, чтобы забраться на кровать с другой стороны, лечь и только тогда лукаво спросить: — Так и будешь там сидеть, герр Дитрих? Он вновь смеется, качая головой. Поднимается, чтобы снять и брюки. Конечно, взгляд к фигуре Евы приковывался самой собой, но именно сейчас заходить дальше Кристоф не хочет. Во-первых, слишком свежи неприятные воспоминания, и теперь хотелось, чтобы все шло… правильно. Во-вторых, этот сложный вечер вымотал их всех. Сильнее — его младших, и начинать сейчас что-то было бы… кощунством. Даже несмотря на то, что обычно совсем не оптимистичный Дитрих верил в лучшее. Верил в помощь Череватого и в то, что Христова сможет убить и этого своего ангела. Поэтому он тоже возвращается к кровати после того, как педантично вешает на стул рядом с пиджаком и брюки, и рубашку. Не хватало ещё, чтобы одежда помялась. Кристоф забирается под одеяло и тут же приподнимает руку с призывном жесте, чтобы позволить Еве лечь ему на грудь: — Давай, иди сюда, новоиспечённая фанатка Линдеманна. Он ведь, кстати, так-то и сам практически никогда и не спал с девушками в одной кровати. Если такое случалось, то обычно лишь в тех случаях, когда любовницы не имели возможности сразу уехать. Но… Объятий никто не предлагал. Слишком личное. А Ева тем временем старательно прикусывает язык, чтобы не ляпнуть, что она не столько фанатка Линдеманна, сколько одного конкретного Дитриха. Но она с готовностью ластится к нему, ныряя в объятия и устраивая голову на груди. Вот это не ощущалось как что-то неловкое. Или… Ева просто была слишком взбудоражена и счастлива, даже несмотря на тяжелые события сегодняшнего дня, чтобы уже всерьез чего-то смущаться. Даже ногу на него закидывает, чтобы быть максимально близко. В таком положении слышно, как размеренно бьется сердце Кристофа, особенно на контрасте с ее, колотящимся, как у колибри, и это ощущается гораздо интимнее и вместе с тем доверительнее, чем… секс даже, наверное. Или… она еще поменяет свое мнение? Боже, спасибо, что Кристоф не может читать ее мысли. Или хотя бы видеть того, как она сейчас закусила вечно искусанную губу. — Я попробую поговорить с Рахилем перед или после испытания. Следующее все равно мое, — слишком поспешно выдает Ева после недолгого молчания. И становится почти что физически неуютно от того, что… будет-то оно с Максом. — Все равно придется… слушать. А в прошлый раз она реально оглохла на какое-то время. Но об этом Ева сейчас не думает. Так и лежит, бездумно вырисовывая на груди Кристофа хаотичные узоры кончиками пальцев. Сну хочется противиться, потому что кроме мыслей о деле, в голове вертятся… совсем другие. Проснется — Кристоф уйдет. Или… нет? Не уйдет он никуда — ему это очевидно. Все. Пройдена точка невозврата, после которой Дитрих не будет прежним уже никогда. И это… Хорошо. Он никогда не признавался, насколько сильно сам устал быть внутри обиженным на родителей и озлобленным на половину мира мальчиком. Уж в тридцать-то лет пора было это менять. Началось всё, наверное, с самого дня рождения в октябре. Когда официально идет четвертый десяток, волей-неволей задумываешься… А что у тебя вообще есть? Кроме денег и славы. Даже полный психопат отец женился на их матери, когда ему было двадцать четыре. А самой маме и того двадцать. Нет, эта мысль все равно не подстегнула Кристофа бросаться искать себе жену, не подстегнула к размышлениям о потомстве, но… Что-то, возможно, надломилось? А давление отца продолжалось. И чем больше времени проходило, тем невыносимее становилось оставаться в Питере, даже несмотря на то, что Кристоф в семейной квартире уже и не жил, предпочитая снимать другую на себя одного. И то даже это было сделано… Не из искреннего желания сепарироваться, а из-за мысли о том, что в его возрасте жить с родителями позорно, даже если их дом — буквально дворец, где они могут даже ни разу не пересечься за день. И пошло… Срочный переезд в Москву, замаскированный для отца под командировку, большая открытость с близнецами, по которым он, на самом деле, очень сильно тосковал, знакомство с Евой… Которое он безбожно залажал, но она все равно осталась рядом. Не это ли… Благословение? Поэтому сам он, глубоко задумавшись, гладит самыми кончиками пальцем ее плечо, пробравшись под рукав футболки, пока обнимает. И даже… Невольно как-то к себе ближе прижимает. — Знаешь, — со стороны будто и невпопад рассуждает Дитрих. — Я так рад, что тебя встретил. Бесконечные тревоги наконец отступают. Ева млеет. В груди разливается тепло и нежность таких масштабов, что в моменте перестает хватать дыхание. И в порыве эмоций она чуть приподнимается, чтобы коротко поцеловать его в линию челюсти, и немедленно устроиться обратно. От холодных пальцев на плече немного щекотно, но… — Спасибо, что… делаешь меня счастливой каждую секунду, — порывисто выдыхает Христова, подавив в себе отчаянно рвущееся наружу «Я тебя люблю». — Самой-самой счастливой. Я бы без тебя… и не жила. А про горячее сердце она рано или поздно все равно пошутит. И пусть делает с ней, что хочет. *** Утро встречает раскалывающей черепную коробку головной болью и сухостью во рту, что невозможно языком пошевелить. Под веками — три тонны песка. Или они просто за ночь были выжжены адским пламенем Декарабии. Декарабия… С трудом продрав глаза, Берт не сразу нахожит в себе силы пошевелиться. Так и лежит, глупо смотря в незнакомую стену и не сразу сообразив, где он. Воспоминания о вчерашнем дне остались в памяти яркими болезненными вспышками, и когда Берт пытается уцепиться за одно из них, виски снова простреливает. Плохая идея. Очень плохая идея. Но потом он даже слишком запоздало ощущает чужое тепло. Его обнимают. Тогда и доходит… Соня. Перевернуться на другой бок оказывается тем еще испытанием, и его тошнит, но еще хуже становится, когда Берт видит явно не так давно уснувшую заплаканную Егорову. Онемевшие пальцы не слушаются, но он все равно как можно более ласково убирает волосы с ее лица. Мокрые. Плакала. В этом сомнений нет, потому что соленые дорожки оставили следы на щеках, а глаза опухли. Что он… что он ей вчера наговорил?.. В голове — каша и угрожающий птичий клекот, а Берт чуть неуклюже двигается ближе, чтобы уткнуться носом в шею Сони. Тепло. Спокойно. С Соней всегда… просто хорошо. И разморенный Берт едва не проваливается в сон снова, пока не чувствует, что Соня ворочается. И тогда еле слышно интересуется: — Я разбудил?.. — Нет, — так же тихо отвечает Егорова. Вообще-то да, но она не хочет его беспокоить. Спала, действительно, мало, но при этом очень поверхностно, просыпаясь от любого шороха. Поэтому это не вина Альберта. Соня — не тот человек, что подвержен сильным депрессиям. Нет, она и не легкая на подъем, не слишком улыбчивая, не слишком жизнерадостная, но к сильному отчаянию тоже не склонна. Но вчерашний вечер… То, как Декарабия выкручивал Берта… Их ночной разговор… Соня, действительно, не могла успокоиться до самого утра. Это не было истерикой. Скорее… Тихой подавленностью. — Как ты себя чувствуешь? — хрипло интересуется она у Дитриха, перекладываясь так, чтобы смочь смотреть ему в глаза, хотя у самой от слез зрение — чистая молочная дымка. А Берт на мгновение теряется. Врун из него — весьма и весьма посредственный. Даже если получалось каким-то чудом, то он сам быстро и признавался. И сейчас Соня точно его быстро раскусит. Но Дитрих все равно упрямо говорит: — Уже получше. Жить буду. Сонь… Страшно хочется пить. Но судя по тому, какая желчь и гниль во рту, Берт был почти на сто процентов уверен, что его вывернет даже просто от воды. Хотелось есть, но в горле как будто была только тоненькая щель, сквозь которую и кислород поступал через раз. Хотелось хотя бы проветриться, но не было сил даже шевелиться. Но Берт храбрится. В принципе, как и всегда. Вчера… вчерашний момент слабости остался очередным шрамом на сердце, потому что Соня плакала. Из-за него. Он ее напугал. Может быть, даже больше, чем это сделал Декарабия. — Сонь, Сонь, я… — продолжает Альберт, но слова ускользают прямо из-под пальцев, и он не может собрать мысль в единое целое. — Сонь, я… «Я все испортил», да? Он редко позволял говорить о своих переживаниях на тему Декарабии. Той же Ренате было гораздо хуже. Берт не считал правильным грузить ее. С Кристофом они начали общаться заново не так давно. А кому еще? И сейчас хотелось… просто стереть из реальности весь вчерашний вечер. А в идеале бы, и себя. — Я все испортил, — шепчет Берт, с трудом разлепляя еще более пересохшие губы. — Сонь, я не хотел, я… — Все в порядке, — едва заметно нахмурившись, возражает она. — Ты ничего не испортил. Она, действительно, не считала, что в случившемся есть хоть доля его вины. Как все мог испортить он, если его самого, блять, чуть не убили? И Соня могла понять его боль, могла понять его отчаяние. И по-человечески, и эзотерически чувствовала. Но это не отменяло того, что, как его девушке, ей тоже было больно и страшно. Но, наверное, лучше сейчас его внимание отвлечь, да? Поэтому Егорова мягко целует его в скулу и напоминает: — Вообще-то ты сказал, что любишь меня. Лучше бы она сказала, что он — ходячая катастрофа. Берт всегда очень тяжело выслушивал то, где провинился, но вместе с тем ему, тревожнику по натуре, было гораздо легче знать, что он облажался, чем мучиться сомнениями. А Дитрих действительно считал себя виноватым. Не за Декарабию, а за то, что наговорил после. А наплел он явно больше нужного. Но единственное, о чем Берт не жалел — это о признании. — Я могу повторить, — почти шепчет он. — Что я очень, очень сильно тебя люблю. Больше, чем… Хотел сказать, что больше, чем себя самого, но осекся лишь потому, что это показалось слишком мелочным. Себя ведь Берт ненавидел каждой клеточкой души. А говорить что-то вроде «больше, чем Ренату» — кощунственно, да и речь всё-таки совершенно про разное… И все равно, это гложет. Пускай Берт не помнил ни слова из того, что наплел ночью, суть он понимал. И это было чересчур. Он не должен был взваливать на Соню все то, что жрало его самого, потому что он и так уже требовал от нее… слишком многого. Буквально — сосуществовать с ублюдочным павлином в одном пространстве. — Я не врал тогда. Про Кельн. И про семейные традиции, — продолжает Берт глупенько так. В груди печет, и дыхания не хватает, потому что Декарабия явно не торопится его лечить, как и всегда, но Дитрих и не просит. — Не подумай, это не в ту поездку, о которой мы говорили, я… Хотя он мог и в эту. Потому что от любви к Соне его буквально распирало. Но вместе с тем оставались… сомнения. Ей ведь… нужно больше времени, да? Да и сейчас, пока он безбожно лажает со своим демоном… Озарение приходит быстро. Он признался, да. Но ведь… — И… что ты… ну, про это думаешь? — интересуется Берт опасливо. — Ну… про то, что я тебя люблю… А Соня придвигается чуть ближе, ласково-ласково целуя его в нос, чтобы сначала успокоить. Она — самая старшая в их сформировавшейся компании, старше даже Влада, Евы и Кристофа. У нее всегда было более серьезное отношение к понимаю такого слова как «любовь». Ей всегда казалось, что конкретно оно не может быть применимо так рано. Бывает симпатия с первого взгляда — факт. Бывает влюбленность практически с начала личного общения. Но потом… Ей всегда думалось, что нечто пылкое — это именно влюблённость, а любовь должна быть спокойной и уютной. Чтобы дойти до любви, нужно созреть. Пройти через тот самый конфетно-букетный период, стадию полной идеализации партнера, которая всегда рано или поздно сменяется стадией почти отвращения, когда ты раз за разом начинаешь видеть недостатки, которых не замечал раньше. И вот если ты уже их все принимаешь, если вы вместе переживаете это, идете дальше рука об руку… То это и есть любовь. Не громкая, а нежная и тихая. Соня педантична в любви. И все же… Она понимает, что Берт с ней искренен. Он верит в то, что говорит. А говорит ровно то, что чувствует. Тем более, что это — его первые отношения, да и сама ситуация с воспитанием его родителей наложила сильный отпечаток на его личность. Ради него Егорова, возможно, готова… Поступиться прежними принципами и постараться взглянуть на все под иным углом? — Я не ответила ничего про Кельн не потому, что я этого не хочу, — выдыхает она. — А потому что мне… Страшно, наверное? Я боюсь спешить. Мне никогда не казалось это правильным. Но я честно тебе признаюсь, что я всегда хотела встретить такого человека… Как ты, Берт. Я люблю в тебе абсолютно все качества. А то, что ты считаешь слабостью, лично я считаю силой. И… Она невесомо касается губами его брови, потом века, чувствуя, как трепещут его ресницы, и ещё чуть ниже. — Я все равно сказала тебе ещё ночью, что тоже тебя люблю. — Я не тороплюсь… — упрямо возражает Берт. И пусть это сейчас и звучит немного по-детски, он был слишком уверен в своих чувствах, чтобы сомневаться. — Я ж это… не из-за того, что, verfickt, я хочу Соню Егорову, вот, мне сейчас надо… Хотя я не отрицаю, что я тебя хочу… но это про другое… А ведь, в некотором роде, то, что Берт не дополз в интернете до истории с Константином Гецати, было даже хорошо… для самого аланского провидца. Нет, Дитрих уже понял, что травмирующие отношения у Сони были, но всегда тактично обходил эту тему и не считал правильным пользоваться информацией, оставшейся на просторах социальных сетей. Потому что иначе… Горцы ведь делают шашлыки из баранов, да? Ну, тогда Гецати пришлось бы познать участь несчастного барашка на себе. А при условии, что Берт не только мог убить за каждую слезинку Сони, но и с недавних пор ударился в вегетарианство, Гецати вряд ли бы выжил. — Я просто… Я знаю, что я никого не полюблю так, как тебя. Вообще больше… никого не полюблю… — продолжает Берт. И это даже не юношеский максимализм, от которого он так и не избавился — просто факт. — И я реально хочу… ну… тебя самой счастливой сделать… Чтобы знаешь, чтобы ты если плакала… то только от счастья… И нет, нет, я не буду сейчас, ну, на одно колено вставать… Хотя мог бы. Вот сейчас — сто процентов мог, даже несмотря на то, что сам Берт не знал, что еще вчера у него были переломаны ноги. — И я раньше сомневался, что у меня вообще будет семья… — Он вообще ставил на Кристофа. Но Еву даже чисто теоретически предположить не мог — уверен был, что отец заставит брата жениться на дочери кого-нибудь из своих коллег. Династический брак, блять. — То я теперь знаю… что когда я женюсь… моей фрау Дитрих будешь только ты. Я же… И вот тут Берт осекается. Только сейчас понимает, что Соня ему сказала. И замирает, хлопая глазами, осторожно, но все равно ласково переспрашивая: — Ты сейчас… Сонь, ты сейчас чего сказала?.. А она находит в себе силы на улыбку. Пока слабую и ломкую, но очень-очень нежную. Отрывисто вдыхает и выдыхает и повторяет: — Не кипишуй. Спокойно. Я сказала, что тоже люблю тебя. Да, Соня по-прежнему считала, что все это… Весьма поспешно. И все это по-прежнему шло вразрез с ее восприятием мироустройства. Но… Старается взглянуть на все под другим углом, верно? А лучше — глазами Берта. — Когда-нибудь я стану твоей фрау Дитрих, — продолжает Егорова. — Но давай договоримся, что это случится, как минимум, когда мы избавимся от адского пидораса, что тебя мучает. Хорошо? И не потому, что Декарабия способен ее оттолкнуть. А потому, что… Соня хорошо помнила вчерашнее выражение лица Ренаты, пусть ее и приложили головой о стену. Соня… Не хочет стать… Вдовой?.. — Я только что еще больше убедился в своем желании выжить, — на выдохе признается Берт и ластится еще ближе, зарываясь носом в Сонины волосы. Мог бы и придавить, если бы не был таким тощим, но так — идеально. Вообще все идеально. Он устал. Сказывалась бесконечная тревога, влияние Декарабии, адекватное осознание того, что он все чаще теряет контроль. И у Берта действительно были мысли и желание умереть, потому что… не справлялся ведь. Но он всегда знал, что не может. Сначала — потому что не может оставить такую угрозу, как Декарабия, в мире, ведь тогда демон просто отправится на поиски нового тела. Тем более, теперь ему приглянулся Кристоф. Потом знал, что не может оставить Ренату, не может обречь ее жить… без половины души. Они же ведь близнецы. А сейчас… Он не мог подвести свою будущую фрау Дитрих. — Я тебя люблю, — повторяет Берт тихо. — Ты даже не знаешь… как сильно люблю… И когда Декарабия съебет в закат… я это докажу. В Кельне. В семейном соборе. Но пока до этого еще надо было дожить. А пока… — Есть хочу, — после недолгого молчания признается Дитрих. Мутило еще, но… можно было попробовать. — Но я не пойду… Они ж там… немецкую порнуху устроили явно… — Да, я тоже пока… Не рискну, — смеется Соня в ответ. — Мне придется выжечь себе глаза, если мы застанем твою сестру за чем-то непристойным с Череватым… А скорее всего — так и будет. Поэтому пока лучше ещё полежать. Пообниматься, поговорить о чем-то отвлеченном… Осознать все сказанное. *** А вот утро Влада и Ренаты было пропитано светлой надеждой и непринужденным озорством. Нет, скорбный осадок после вчерашнего, несомненно, остался, грозясь напомнить о себе при любой неудобной мысли, но Марбас, и правда, организовал Ренате спокойный сон без единого кошмара, а сам Влад приятное пробуждение с ленивыми, тягучими и сладкими поцелуями. И из спальни, разобравшись с утренними водными процедурами, они тоже вышли раньше всех. Выпустили собак резвиться на участке, а сами перебрались на кухню на первом этаже, чтобы порыться в купленных вчера продуктах и, конечно, приступить к приготовлению вишневого штруделя. В наше вчера это блюдо чаще всего делают из готового слоеного теста, но и Череватый, и Дитрих знают, что ничего не может сравниться с классическим вытяжным. И пока Влад подготавливал муку, воду, соль, растительное масло и яблочный уксус для теста, на Ренате были продукты для начинки — вишня без косточек, ванильный сахар, кукурузный крахмал, измельченные орехи и сливочное масло. И, конечно, сахарная пудра для украшения уже на самом финальном этапе. Но сначала нужно замесить тесто, и… Вот тут Рената понятия не имеет, что нужно делать, поэтому просто завороженно наблюдает за Владом, закусив нижнюю губу. Когда мужчина готовит — это горячо. И все равно она не выдерживает — подходит ближе, ласково трется щекой о его плечо, а потом… берет совсем маленькую щепотку муки и сдувает ее ему прямо в лицо. И сама смеется со своей удавшейся шалости. Мука оседает белой пылью на его щетине, и Влад ржет, когда поворачивается к Ренате лицом. Упирает руки в бока и самым страшно строгим голосом (ничего подобного, ага) объявляет: — Полный джингл беллс! Ему с такой белой бородой только Дедом Морозом и прикидываться. Но так как Рената представительница другой культуры, Влад осознанно выбирает именно Санта Клауса. Санта же тоже наказывает плохих девочек? Но так как Череватого интересует только одна конкретная госпожа… Он без предупреждения притягивает ее ближе к себе. На Ренате — только одна из его футболок, и Влад объективно считал, что его гардероб идет ей намного больше. Он целует Дитрих жадно, головокружительно, отвлекая ее внимание, пока руки-загребуки с талии соскальзывают ниже. Шлепок в пока еще сонном доме звучит особенно громко, но Влад ни капли не смущен. Только уже откровеннее сжимает ее ягодицы, оставляя на них слишком очевидные из-за муки отпечатки ладоней. — Шоб не втыкала, — во весь рот улыбается Влад, звуча, несмотря на мнимое ворчание, совершенно влюбленно. — Могу в неожиданность, а? Место шлепка горит, а сама Рената смеется, в отместку прихватывая зубами кожу на его шее. — Когда ты играешь со мной в «кто окажется внезапнее» мне нравится больше, чем когда вы с Кристофом играете в «кто кого заковыристее переспорит», — признается она. Да, Дитрих и физически, и даже чисто чувственно понимает, что вот сейчас реально заводится… Но тоже не спешит прерывать полюбившуюся игру. Мука летает в воздухе, медленно оседая, а Рената возвращается к столу, конкретно — к миске с будущим тестом, и тянет Влада за собой, заставляя его встать позади себя… Близко-близко. Его руки лежат поверх ее рук, и таким образом она оказывается буквально зажата между столешницей и телом Череватого. И тогда она воркует: — Покажи мне, как это делается. Вроде как она говорит про замешивание теста, но… Будто случайно ерзает задницей прямо по его паху. Правила игры Влад принимает легко и даже слишком быстро. Только предательский шумный выдох из груди все равно вырывается, как бы не старался. Впрочем, Череватый быстро берет себя в руки, начиная одновременно с этим буквально управлять Ренатой. — Сначала мы добавляем в воду соль и уксус… Марбас настойчиво советует с замешивания теста переключиться на ее грудь, но Владу некуда торопиться. И он и правда как будто бы всецело сосредоточен на готовке. Продолжает явно со знанием дела, как будто бы штрудель — это реально то, о чем он сейчас думает: — А теперь в муке делаем углубление и выливаем туда воду с растительным маслом… А одновременно с этим, пока мука, уже пущенная в первую очередь не в тесто, смешивается с другими ингредиентами, Влад ненавязчиво жмется к Ренате еще ближе, буквально толкается к ее и без того слишком соблазнительной заднице. Губами касается сначала за мочкой уха, потом — шеи, самым невозмутимым тоном продолжая: — А теперь надо все смешать и замесить тесто. И сначала он ей даже помогает. Но потом, пока одна рука остается на кисти Ренаты, вторая перемещается к ее телу. Скользит по животу выше, чтобы сжать грудь, намеренно — через ткань футболки, на которой теперь тоже остается мука, хотя мог бы пробраться и под нее. — Не отвлекаемся, фройляйн Дитрих, — смеется Влад, не отстраняясь от ее шеи, опаляя кожу своим дыханием. — У нас должен получиться лучший штрудель. Она сейчас с ума сойдет. Тело напрягается, дыхание тяжелеет, между ног все сжимается, и становится жарко только от одного осознания, что ее любимый человек сейчас держит ее в своей власти, а она даже не может ответить — руки в тесте, да и дело, действительно, нужно довести до конца. Но это… Черт возьми, блять, горячо. Слишком. По коже бегут мурашки от его дыхания, соски топорщатся оттого, как он сжимает грудь — и ведь он по-любому не может этого не почувствовать. И, собственно, когда как раз задевает один из них большим пальцем… Рената не сдерживает стона, отчаянно закусывая нижнюю губу. И ведь знает, как Влад реагирует, когда ее голос звучит так. И намеренно вновь трется о него задницей, отлично угадывая очертания чего-то твердого в домашних штанах… — Да, — соглашается Дитрих на тяжелом выдохе. — Не отвлекаемся. Это первый раз в жизни, когда она замешивает тесто и, честно, была уверена, что не справится, что элементарно физической силы не хватит, но сейчас вкладывается так резво, что вдвоем им удается закончить быстро. Даже слишком. И как же хорошо, что уже готовое нужно оставить на час в теплом месте — для этого приходится так мучительно друг от друга отлипнуть, чтобы убрать тесто в духовой шкаф, с выставленной на сорок градусов температурой. И, казалось бы, нормальные люди теперь принялись бы за начинку, учитывая, что ее тоже нужно будет довести до кипения и совсем недолго проварить, но… Нормальных людей здесь не было. Лишь те, что уже закипали и сами. Рената уж точно. Поэтому уже в следующее мгновение она смахивает со стола остатки просыпанной муки, чтобы вероломно усесться на его поверхность, призывно развести колени и поманить Череватого к себе. — Никогда бы не подумала, что… Готовка может быть такой увлекательной. — А ты думаешь, почему я так люблю готовить? — невозмутимо уточняет Влад в ответ. — Но солнце еще слишком высоко для отдыха, фройляйн Дитрих. Он мог бы взять ее прямо здесь. И его бы буквально ничего не остановило. Да и в штанах, блять, стояло уже катастрофично. Но настроение было слишком игривым, и Влад не мог позволить себе свести все к предсказуемому сексу. Нет, он был слишком настроен дразниться. Только сейчас, останавливаясь между ее разведенных ног, Влад… совершенно невозмутимо тянется к стоявшей в отдалении пока пустой миске. В нее он деланно невозмутимо высыпает крахмал, обычный сахар и ванильный, а потом пересыпает это все в посуду с вишней. А потом вручает это все Ренате вместе с ложкой и продолжает: — Надо тщательно перемешать. Потом будем варить. А одновременно с этим медленно-медленно проводит пальцами от ее колена выше, по внутренней стороне бедра. И с самым ангельским видом смотрит Ренате прямо в глаза, когда пробегается пальцами по уже влажному кружеву ее белья, лишь мельком задевая клитор. — Самые лучшие блюда получаются с любовью. — И только потом сдвигает в сторону такую мешающуюся сейчас ткань. — А у нас должен получиться лучший штрудель, помнишь? И наконец проходится двумя пальцами по клитору, собирая смазку, чтобы потом войти ими в Ренату. Большой ласкает чувствительный бугорок, пока указательный и средний пока еще слишком медленно двигаются в Дитрих… И стоит ей только остановить блядскую ложку, как останавливается и Влад. — Лучший штрудель, госпожа. — В голосе прорезаются рычащие нотки, но не из-за влияния Марбаса — это самого Влада от нее безбожно ведет. — Лучший. — Я… Тебя… Убью… Потому что у нее уже перед глазами плывет, а руки мелко дрожат, еле удерживая посуду. Любое место, где он ее касался, пульсировало и сладко ныло, а оттого, как неторопливо он это делал, хотелось взвыть. Рената задыхается и умудряется, действительно, размешивать будущую начинку только благодаря тому, что делает это, блять, в одном темпе с тем, как сама двигает бедрами навстречу пальцам Влада. И в какой-то момент, когда между ног уже слишком навязчиво тянет и почти искрит, Дитрих сама не понимает, что натурально стонет, едва ли не хныча. На втором этаже, возможно, ещё спят братья, но… Плевать. Просто плевать. Она искренне старается быть тише, и если ее все же кто-то услышит… Штрудель они с Череватым съедят и сами. Нет, не стыдно. Только не тогда, когда бёдра сводит мелкой судорогой, а напряжение, достигая самого пика, превращается в головокружительный оргазм россыпью крупных мурашек по всему телу. Тяжелая пульсация сладким послевкусием глухо отдает между ног даже тогда, когда Влад достает из нее пальцы, а Рената тянется к нему за развязным, но абсолютно ленивым поцелуем — разморило. И ведь она отчетливо видит то, как ещё хлеще потемнели от желания его и без того темные глаза, но все равно прикладывает указательный палец к его губам, не давая ничего сказать и хрипло выдыхая: — Да. Готовим дальше. Смешанные ингредиенты начинки они перекладывают в маленькую кастрюлю и ставят ту на плиту. Теперь необходимо дождаться, когда закипит. И пока сладкое алое варево прогревается, Дитрих выдает Владу деревянную ложку из его же арсенала и командует сама: — Следи и помешивай. А теперь… Медленно-медленно сползает на колени, тянет домашние штаны и белье вниз… В этот раз она не берет член в рот сразу полностью — перехватила дразнящий вайб своего же парня, ага? Вместо этого она мягко-мягко буквально облизывает его, как делала бы с мороженым, играет с головкой самым кончиком языка и лишь потом позволяет себе обхватить ее губами, почти сразу отпуская с ужасно пошлым причмокиванием. — Ебанный пиздец, — почти хрипит Влад. Он был в относительно более выгодном положении — у него, хотя бы, была свободна вторая рука, и правила созданы для того, чтобы их нарушать, поэтому он мог бы воспользоваться этим, накрутить рыжую копну на руку — не так, чтобы было больно, просто чтобы направлять, — и буквально трахнуть этот слишком соблазнительный рот, но… С госпожой должно быть все честно. И каких бы моральных и физических усилий это не стоило, Влад продолжает поддерживать правила собственной игры. Кажется, что вишня закипает мучительно медленно, целую вечность. Но ее дразнящие ласки распаляют даже сильнее, чем когда Рената заставила Влада знатно охуеть, взяв член в рот полностью. Она продолжает дразниться, едва-едва касаясь то языком, то губами, и Владу приходится реально, блять, смотреть только на эту гребанную вишню. Потому что если он сейчас просто опустит взгляд на Ренату, он обкончается от одного только ее вида, и пускай хоть кто-то попробует его осудить. Отдельно распаляет то, что в любой момент их может спалить… да буквально кто угодно, от ее братьев до Сони и святоши Евы. Не то что бы Владу было не похуй. Но кровь отливает от головы к члену окончательно, жар внизу живота становится почти адским… Влад героически не отпускает ложку. Но приходится до побелевших костяшек вцепиться в край столешницы, когда он все-таки опускает взгляд на Ренату. — Я сейчас умру, — самым серьезным тоном предупреждает Череватый. И из груди вырывается приглушенный стон, когда Рената медленно и неспешно проходится по всей длине самым кончиком языка. — Ты просто… блять… Госпожа, помилуй, иначе я буду пиздец каким довольным… но без блядского штруделя… А Дитрих в ответ только дьявольски коварно смеется — негромко, но чуть хрипловато, как самая настоящая злодейка. На самом-то деле, она разошлась не по-детски. Сам распалил. И теперь Рената немножечко мстит, но при этом… Так совершенно по-блядски кайфует с того, что делает. Ей важно не только переиграть. Ей важно довести Влада до грани, свести с ума, доставить такое удовольствие, чтобы аж любые мысли из головы выбило, оставляя вместо себя звенящий вакуум. Поэтому она просто… — А, может, я хочу, чтобы ты был довольным? — лукаво тянет Рената, глядя на него снизу вверх самыми честными и невинными глазами. — Очень-очень довольным. И штрудель тоже хочу. Я вообще сразу все хочу. И останавливаться и не думает. Не разрывая зрительного контакта, вновь играючи касается языком головки и тут же ухмыляется, замечая, как Череватый тяжело сглатывает и вообще выглядит настоящим страдальцем. — Давай, — упрашивает она, подначивая хлеще настоящего змея-искусителя. — Не сдерживайся. Я хочу, чтобы ты кончил именно так. Я хочу знать твой вкус. И уже понимает, что этими словами добивает. Поэтому теперь и просто дразнить смысла нет — Дитрих наконец берет член в рот целиком, посасывает, втягивая щеки, позволяет Владу толкнуться глубже, дотягиваясь, как и тогда, до горла… Одной рукой себе немного помогает, придерживая ровнее, а вторую запускает Череватому под футболку, ненавязчиво поцарапывая кожу на боку. Чисто для контраста ощущений. С милости Боженьки, Влад успевает переключить нагрев на медленный. Крахмал потихоньку начинает густеть — Череватый не потихоньку теряет мысли обо всем, кроме рта Ренаты, ее языка, горла и того, что она просто такая, блять, идеальная существует. Рядом с ним. Блять, если это — награда от самого Дьявола за все его проебы, то Череватый готов стать самым грешным человеком на земле, чтобы только Рената… вечность оставалась с ним. А мог ли вообще отпустить? Он старается не быть грубым, пока толкается в ее рот, но сохранять хотя бы крупицы самообладания слишком тяжело, почти невозможно. Влад уже даже не пытается себя заткнуть — предательские стоны просто не могут не вырываться с губ каждый раз, когда Рената доходит до самого основания члена. В какой-то момент он так и замирает. Не двигается вообще, смотрит на нее сверху вниз… А ей, суккубу настоящему, хоть бы что. Ни намека на рвотный рефлекс или что-то такое, только, блять, абсолютное желание. И Влада ведет, когда он снова начинает двигаться, сбиваясь с прежнего темпа, буквально трахая ее рот… Разрядка не заставляет себя ждать. Как и хотела, он кончает ей в рот, и по ощущениям, несчастная столешница сейчас должна была треснуть — так Влад ее сжал. И от того, каким ярким был оргазм, даже руки трясутся, когда он спешно натягивает штаны вместе с бельем и тянет Ренату на себя, чтобы впиться в губы самым жадным поцелуем без намека на какую-либо брезгливость. А у самого глаза почти черные, затянутые абсолютным удовольствием. И Влад, снова вжимая Ренату в край столешницы, утыкается ей в шею, влажно зацеловывая кожу, и выдает гениальнейшее: — Нам нужно было растопить блядское сливочное масло, а не меня, госпожа… — А мне так больше понравилось, — жарко шепчет она ему на ухо в ответ. И у самой тоже до сих пор ноги-то ватные ещё с того момента, как он беспощадно оттрахал ее пальцами. И теперь они оба, предельно разомлевшие, наконец включаются в ленивую готовку и все равно не забывают друг друга касаться, гладить, обнимать и целовать. Начинка закипает, проваривается и какое-то время остывает, пока тесто окончательно поднимается. И в это время Рената расслабленно сидит у Влада на коленях, то и дело мажет губами по его шее, вразнобой делясь рандомными историями из жизни. Университетские байки, путешествия по Германии с братьями в подростковые годы… Только сознательно не касается тем поездок с Тимофеем. Еще пока больно. И дальше — все по рецепту. Разминают тесто, подготавливают, посыпают измельченными орехами, выкладывают получившуюся вишневую начинку, скатывают в рулет… И отправляют запекаться в духовку на полчаса при температуре в сто восемьдесят градусов. И пока ждут уже это время, занимают прежнее положение, вот только теперь говорит уже больше Влад. И так, черт возьми, ей с ним хорошо. Абсолютно во всех возможных смыслах. А когда выстраданный штрудель готов, и его остается лишь обсыпать сахарной пудрой… Сверху спускаются Кристоф и Ева. Старший Дитрих уже, как и всегда, застегнут на все пуговицы, однако, пока без пиджака. И… Если сначала он отмечает то, насколько в доме вкусно пахло (именно запах родной немецкой выпечки, добравшийся до второго этажа, и заставил его принять решение встать), то теперь, глядя на следы муки на одежде и Влада, и Ренаты, Кристоф понимает, что… Стоны им с Евой не послышались. — Умоляю, — кривится он. — Скажите, что штрудель в ходе ваших игрищ в стиле телеканала «Энимал Плэнет» не пострадал… — Обижаешь, — с самым ангельским видом улыбается Влад в ответ. — Лучший штрудель. С любовью. В самом буквальном смысле, что очевидно даже единственному не обладающему здесь эзотерическими способностями Кристофу. И Ева, внезапно даже не смущенная, а скорее преисполненная игривым настроением, так и витающим на кухне, подхватывает: — А я, кстати, не люблю сладкое. — И все-таки смеется, когда касается плеча старшего Дитриха. — Уступаю тебе. Это странно — знать, что твою сестру могут… Кхм. Даже в мыслях произносить неприятно. У Кристофа, прости господи, слишком живое воображение, которое вот сейчас ему очень мешает, когда взгляд цепляется за такой отчетливый белый след от ладони на ее груди и такие же от пальцев на штанах Влада. — Oh mein Gott, — закатывает глаза старший брат, стремительно открещиваясь. — Нет уж. Попробуйте скормить Берту и Соне. — И не подумаем! — кричит Егорова с лестницы. Кажется, они с младшим Дитрихом тоже решили наконец присоединиться ко всем. А Рената смешливо фыркает, прижимаясь к Владу и счастливо обхватывая его обеими руками, прежде чем выдать вполне справедливое: — Во-первых, нам больше достанется. Во-вторых, будете себе все завтрак готовить сами. *** По итогу на даче у Влада вся честная компания задержалась — в том числе, и на следующий день, который был дан экстрасенсам на то, чтобы, конечно же, отсмотреть материалы для предстоящего готзала. За такими контрастными выходными Рената успела уже и забыть про нерешенную проблему с Олегом. Но на испытании он выглядел… В принципе, нормально. Вел себя, как обычно, трындел с мертвыми, даже, в отличие от первого выпуска, выдвинул какую-то версию… А вот кто не справился вовсе — это его старший брат. Саша увидел лишь одного духа из двух, неправильно состыковал даты в своих видениях, а на консилиуме и вовсе… разревелся. И это на его мнение и познания опирался Олег? Серьезно? Зато блистала Якубович. Вот только… Не учла, видимо, того, что кто-то способен ее раскусить. Лично Ренату крайне насторожило, что любовная ведьма вдруг не просто заговорила с мертвыми лучше опытных медиумов, но и научилась упокаивать души. Нет, что-то подобное она пыталась заявить еще в двадцать втором сезоне, могла и вырасти эзотерически, но… Вспоминая последний флоп с несуществующей кошкой, фройляйн Дитрих Ольге не поверила. Не поверила настолько, что попросила любимого Марбаса проверить правдивость ее версии. Высшему демону провернуть такой трюк даже на большом расстоянии — как два пальца… И, конечно, выяснилось, что Якубович… Заплатила. Элементарно дала взятку редакции, а те, как миленькие, подсуетились, вызнали, что под местным домом культуры раньше было кладбище, передали информацию несостоявшейся ведьме… А та и состряпала на коленке свою самую «удачную» версию, попрекая Шепсов, что они якобы не увидели кучку шатающихся фантомов и мертвого колдуна среди них. И честно — у Ренаты нет никакого желания оставлять это на совести Ольги. Зато в готическом зале она сегодня — сама нежность. Шелковое длинное платье небесного оттенка с угадывающимися очертаниями перистых облаков и, разумеется, неизменным очень глубоким декольте, что держалось на очень тонких лямках и воле Божьей. Вид на проколотый сосок в студию, ага. — Чтоб я так доверяла своим платьям, — фыркает себе под нос все та же Ольга, едва экстрасенсы занимают свои места в ряду. И Башаров вновь бесстыдно рот открывает, едва слюну не пуская. А самым забавным было то, что завидовала сегодня не только Ольга, а и ее коллега по имени. Влад сыплется в голос, когда видит Олежку в таком же кожаном пиджаке, который был у него на первом готзале. И младший Шепс так натянуто еще поправляет тоже кожаную бабочку… И надо было видеть его лицо, когда Влад, продолжая ржать, обнимает Ренату за талию, притягивая к себе — он не собирался стоять без нее даже на съемках, к черту все расстановки, — и склоняется к ее уху, громким шепотом выдавая: — Неважно, что говорят крысы за спиной у кисы. Знаешь, эти китайские копирки… Продолжение фразы Олег уже не слышит, но мрачнеет пуще прежнего, когда смеяться начинает даже стоявшая рядом с парочкой Ева. Они с Ренатой сегодня обе в голубом. На Христовой — миди на тонких лямках и пышной юбкой, подчеркивающее грудь и талию, а еще ноги из-за длинного выреза. Олега, почему-то, вся их компания раздражает — особенно то, как Рената жмется к Владу. Почти зубы скрипят. Олю, сегодня выбравшую черное простое платье и явно меркнувшую на фоне соперниц, явно тоже. А Влад заливается пуще прежнего, когда Берт наклоняется к нему и таким же громким шепотом интересуется: — Как думаешь, он не брился, чтобы тоже косить под тебя? А Олег, между прочим, сегодня реально с щетиной. Ситуацию спасает лишь Марат, который предлагает узнать оценки героев испытания. Начинают с Олега, и Башаров едва ли не празднует три десятки… пока в финале не появляется девятка. Не удостаивается джекпота и его старший брат, заработавший десятку, две девятки и восьмерку. А завершает объявление оценок Ольга с самым низким баллом — восемь, девять и две семерки. — Поразительно, — протягивает Берт, повернувшись к сестре. — Ведь версия Ольги была так хороша… Рената хлестко усмехается и качает головой. Она, действительно, готова сегодня разнести к чертям любовную ведьму. Как минимум за то, что на прошлом готзале та посмела гнать в их с Владом сторону. И в сторону ее брата, кстати, тоже. А теперь к Ольге прям… Было с чем приебаться. Но самое лакомое лучше оставить до объявления оценок коллег. А что касается Олега… Ренате, право, прям совсем неловко. И пиджак этот, и… Ужас. Невольно ей хочется спрятаться от взгляда Шепса, и она кладет свою руку поверх ладони Влада на своей талии в поисках поддержки, но тут же выдыхает, когда он едва заметно гладит ее пальцами через тончайшую ткань платья. — Мне жаль, что кто-то не видит всего моего труда, — Якубович же старается сохранить лицо. — Но я не сто долларов, чтобы нравиться всем. — Цитата Надежды Эдуардовны про самовар в прошлом сезоне звучала аутентичнее, — с деланным сожалением цокает языком Рената. И это заставляет улыбнуться даже Викторию, с ностальгией вспоминающую былые времена. Марат, кажется, тоже разделяет это мнение, заставляя Ольгу ещё сильнее помрачнеть, а затем и добивает, предлагая первым достать из черных конвертов именно ее фото. Первой теперь стоит именно Райдос, с которой Влад так вероломно поменялся местами, и она ставит Якубович девятку. Сам Череватый сегодня тоже щедрый на подобный балл, а следующие за ним близнецы Дитрих… Синхронно усмехаются, являя оправданно жесткую тройку. Ева ограничивается такой же солидарной тройкой, Соня девяткой и завершает ряд Максим с семеркой. И Рената… Готовится сиять. — Олечка-Олечка-Олечка, — она снисходительно цокает языком, словно отчитывает маленького ребенка. — Не ставлю единицу чисто за то, что хоть какими-то теоретическими знаниями ты обладаешь. Знаешь, кто такие заложенные покойники, знаешь про традицию захоронения с камнем во рту… Только вот мы знаем, что ты просто подтянула нужные факты за уши. — Извини? — от возмущения у той аж перехватывает дыхание. — Не извиняю, — невозмутимо продолжает фройляйн Дитрих. — Ты подтасовала карты. Я из достоверных источников знаю, что ты просто заплатила нужным людям за информацию о кладбище. А дальше пошла в пляс твоя буйная фантазия. — Рената, — ужасается Марат. — Это прецедент! Вы думаете, Ольга… Купила свою версию? — Да я думаю, что она и место в «Сильнейших» купила, — легко соглашается она. — Она выезжала в «Реванше» лишь за счет симпатии Олега и лицемерного образа милой кошечки, но до руки все равно не добралась. И тогда просто купила голосование. Да, очень многие потом Ренату за эти слова осудят. Но правда в том… Что слухи-то подобные гуляют по интернету уже ой как давно. Особенно на канале у вездесущей Дарси. И самое интересное… Что даже из коллег никто не рвется возмущаться и защищать ведьму. Они лишь с подозрением переглядываются между собой и все как один смотрят на Якубович. И лишь Влад сияет, звонко целуя Ренату в висок. И весь его вид так красноречиво говорит что-то вроде: «Это моя девочка, все видели, да?». — Подожди, — вмешивается Олег, — ты сейчас и меня тоже в какой-то подтасовке обвиняешь? Младший Шепс действительно выглядел озадаченным. Он все еще считал и будет считать Ренату совершенно не такой язвительной и ядовитой, какой она демонстрировала себя сейчас, однако замечание в его адрес застает медиума врасплох. Почему-то он не ожидал, что Рената всерьез будет цеплять и его. — А шо, не так было? — вмешивается Влад с самым искренним недоумением, на которое только мог быть способен. — Ты ж вон Евке тогда единицу вкатил, чтобы Ольга повыше была. Толик-то все помнит! — Факт, кстати, — присоединяется и сама Христова. — Ты тогда сказал, что мне подсказывали. А теперь, получается, ситуация обернулась в прямо противоположную сторону. Олег мрачнеет пуще прежнего. Его медиумистические радары молчали. Да и Оля ему, справедливости ради, нравилась. Меньше, чем плюющаяся сейчас в нее ядом Рената, но… Он был не согласен с обвинениями. Они ведь тут все сильнейшие, разве нет? Или… он сам просто не хотел признавать, что в свое время повелся на внешнюю красоту и облажался. — В теории, Ольге ничего не помешает заплатить и за то, чтобы это вырезали из эфира… — подхватывает за сестрой Берт. Ему-то тоже Якубович оскомину набила, пытаясь раз за разом уязвить его близняшку. — Но мы ведь все теперь будем знать правду. А это — гораздо важнее, да? — Как мерзко наезжать на женщину, — вдруг кривится Олег, но младший Дитрих и тут находится: — Как мерзко гулять на своих каблуках и строить из себя сильнейшую. Твои баллы, между прочим, и забирает, Олег. И баллы твоего брата. — Да ты… — вновь задыхается Якубович. — Да ты бы сам попробовал пройти испытание в чулках, в корсете и на шпильках! Тут озадаченно выпучивает глаза даже Соня — она до последнего поддерживала Ольгу, вообще всегда поддерживала в первую очередь именно женщин, но… Черт, это звучало, как сейчас говорят, кринжово. Очень. — А тебя кто-то заставляет? — подаёт голос Максим. — Ты, кумушка, сама себя в неравные условия и ставишь. — Ну, она же всегда говорит, что ей не трудно проходить испытания в таких нарядах, — усмехается Рената вновь. — Оказывается, сейчас мы слышим обратное. Ладно, так уж и быть — давить на заниженную самооценку в эфире она не будет. Хотя могла бы и сказать, что считает, что Ольга просто не чувствует себя красивой вне сексуализации. Даже сама фройляйн Дитрих, как бы ни любила блеснуть красотой и фигурой на готзалах, на испытания одевалась исключительно комфортно. И ради самой себя, и потому, что считала, что строить из себя куклу, пока наблюдатели чем-то напуганы или, тем более, переживают горе — уродство. Но вновь заговаривает Рената уже не с Ольгой: — Тебя я ни в чем не обвиняла, Олег, не цепляйся. Я не сказала, что ты ей подсуживал. Просто она была твоей фавориткой, и ты ей верил. Как и многие. Вот и всё. — Да как ты смеешь!.. — кудахчет Ольга, на что даже Соня не сдерживается от едкого комментария: — Ну заплачь. Егорова не была свидетельницей того, как Рената узнавала информацию у Марбаса. Но причин не верить Дитрихам у нее не было. А Берт, почувствовав теперь поддержку и от Сони, распаляется только сильнее. И добивает всех невозмутимым: — Спорим, я надену твои ficken verfluchte шпильки и корсет, а мы все равно пройдем испытание в десять раз лучше тебя? В этом весь Берт. В присутствии публики даже матерился на немецком, чтобы никто не понял, что он именно матерился. — Так-так-так. — А Башарову, до этого даже и не вмешивающемуся в спор экстрасенсов, потому что он так включился в процесс, не хватало только попкорна. — Я правильно понимаю, что следующее совместное испытание с Ольгой Якубович Альберт Дитрих проходит в ее корсете и на шпильках? В теории, в следующем круге они как раз столкнутся лбами с любовной ведьмой. Декарабия будет в восторге, но Берта это не останавливает. В конце концов… ему даже пойдет. Талия, в отличие от удалившей ребра Ольги, своя. — Да, — подтверждает он. И Марат аж светится от восторга, уточняя: — А чулки будут? — Да легко, — усмехается Берт. — А Ольге дадим мою одежду и посмотрим, как шмотки влияют на прохождение испытания. Ольга, принимаете спор? Якубович аж бледнеет. Она была бы и готова выпалить, что принимает, ибо пусть мужчинка позорится, но… Одна мысль о том, что ей придется пройти испытание не в своем родименьком элегантном, а в его мужском шмотье, ввергает ее в ужас. Кажется, развеселился по итогу даже Саша, который так-то откровенно ненавидит обоих Дитрихов. Вообще всех Дитрихов, как вид, хотя встречал лишь младших представителей семейства. — Чего молчим? — подначивает он. — Принимаю, — вскидывает подбородок любовная ведьма, понимая, что отказом закопает себя ещё сильнее. Марат, получивший свою дозу скандалов и явно наработавший на премию от редакции проекта, светится и предлагает перейти к оценкам как раз Александра. Семерка от знатно прихуевшей от жизни Виктории, девятка от Влада, по шестерке от строгих сегодня Дитрихов и Евы, восьмерка от Сони и девятка от Максима. И вот тут наконец Райдос берет себя в руки и высказывается, что считает, что старший Шепс запугивал наблюдателей ритуалом Ольги, но… Тут Рената встает на внезапную полузащиту: — Ну, ритуал Ольги, как мы уже выяснили, был бы, и правда, не к месту. А так лично мы с братом посчитали нужным поставить выше, чем самой Ольге, потому что, в отличие от нее, Александр хотя бы смог признать свою ошибку. И старался. Делал хоть что-то. Не считаю позорным присоединиться к версии брата… Хотя ироничным, потому что раньше такого никогда не наблюдалось. В этот раз Олегу удается подавить язвительное замечание о том, что вряд ли его версии настолько позорные, чтобы присоединяться к ним было иронией. Но его взгляд на Ренату тяжелеет, становясь… болезненно-недобрым. Олег распаляется — или что-то, сидящее в Олеге, заставляет его распалиться. Влад задвигает Ренату чуть в сторону, сам выступая вперед, закрывая ее своим плечом. И продолжает как ни в чем не бывало: — Нет, ну Александр, конечно, спирит от Боженьки, преклоняюсь… А сам смотрит на Олега. И в глазах так и читается красноречивое «Только зыркни еще раз, блять». Но ситуацию относительно спасает Ева, когда говорит: — Мне очень нравится, как работает Александр. Мне кажется, среди нас никто не проживает истории героев так сильно, как он. Но в конце испытания… Сашу что-то сбило, он слишком испугался и не смог взять себя в руки. Поэтому я снизила оценку. И даже сама не замечает, как все равно старается выбрать… как можно более нейтральные формулировки. Ева быстро учится, особенно когда речь идёт о том, чтобы обходить болезненные точки близких ей людей. Не могла позволить себе больше… сделать Кристофу больно. — Саш, тебе снизили балл за то, что ты слишком эмоциональный, — комментирует Башаров, вспоминая давнюю шутку еще с первого сезона «Реванша», когда старший Шепс окрестил себя эмоциональным, а Илью Ларионова — проституткой. — Это же не плохо, — резонно замечает Ева. Берт, например, это всегда доказывал. — Но когда ты заплакал… Кажется, он готов заплакать и сейчас. Где же тот Александр Шепс, который мог быть мразью, но зато хотя бы имел характер и отстаивал себя?.. И даже сейчас он не пытается даже оправдаться, хотя его явно задели слова коллег. Но Рената пока тоже комментариев не дает. Она не собиралась нахваливать Сашу своей речью, ибо она снизила балл не за эмоциональность, а за… Именно неправильную версию. У нее в этой тройке чисто по-рабочему был другой фаворит. И потому даже немного пугало и смущало то, насколько искренне Олег, кажется, решил, что она настроена против него. Реально до сих пор не понимает, что пробитая энергетика уже влияет на психику?.. Зато наконец Башаров объявляет именно его оценки. Виктория ставит десять, следом и Влад, сразу за ним — единолично Рената, искренне порадовавшаяся тому, что по их с братом уговору она оценивала Шепса сама — Берт в его сторону не совсем объективен, потом шла Ева с девяткой, Соня с семеркой и Максим с восьмеркой. И старшая из близнецов и тут берет слово первой: — Олег, я не знаю, что ты видел такого в моих словах до этого, но… Ты объективно единственный справился с испытанием. Ты единственный правильно все почувствовал, увидел полную картину и доказал свою версию, найдя на кладбище обе могилы. И я считаю не очень правильным то, что тебе не дали довести все до конца, когда ты хотел вернуться и сопоставить факты. Это не равные условия для всех, это просто… Придирка со стороны Андрея. Ну и — я согласна, что в этом случае духи абсолютно безобидны, и ничего там ни с кем не случится, если их оставить. Наоборот, ритуал мог бы оказаться лишним. Ты сделал все круто и уверенно… Так что да. Десять лично от меня. И впервые за эти съемки, которые не заладились с самого начала, Олег улыбается. Да, может, сначала он слишком цеплялся к словам Ренаты, но это было продиктовано исключительно тревогой и сомнениями, засевшими внутри него. Но сейчас Рената показала, что между ними… все хорошо, получается. И даже такая крупица внимания с ее стороны приятно грела душу, в которой творился настоящий хаос. — Спасибо большое, Ренат, — мягко улыбается ей младший Шепс. — Для меня действительно было очень важно это услышать… — И вдруг совершенно не пойми к чему вбрасывает: — Особенно от тебя. Берт поворачивается к сестре и медленно-медленно качает головой. Очевидно же, что глупенький Шепс воспринял это не как похвалу его работы, а как что-то личное. И пусть младший Дитрих так и не узнал о том, что крупицы души Тимохи задержались в мире, в чувствах он кое-что все-таки понимал. Следом слово берет Макс, поздравляя Олега со вступлением в «кружок темненьких», потому что Левин был совершенно уверен, что на Сашу не просто повлияло «что-то» — на него повлиял Олег. Младший из братьев загадочно отмалчивается и многозначительно улыбается, пока старший оправдывается один — рассказывает всем про то, что если бы их мама подловила кого-то из сыновей на откровенных пакостях другому, ответка им бы прилетела гораздо быстрее. И только после этого Олег заверяет всех, что узы крови для него превыше всего, и он бы никогда не навредил брату, да и вообще — Сашу попробуй заставить на что-то. И пока Соня соглашается с тем, что на Александре словно был некий морок, Влад косится на Ренату. Сам Олежка, может, брата реально подставлять не хотел. Но то, что осталось в нем после подселения дущи Тимофея — вполне. И очевидно, что сейчас оно разрасталось, пока Олег все еще ничего не замечал. Тем не менее, это не мешает ему оказаться лучшим в тройке. И на этой неоднозначной ноте съемки наконец завершаются.