Lasciatemi cantare

      Азеро Феллини побрызгал в лицо ледяной водой. Вцепился в гладкий край умывальника, медленно поднял голову, встретился взглядом со своим отражением: волосы всклокочены, на щеках — нездоровый румянец, уголки губ нервно поджаты. Прекрасно… просто прекрасно.       Картинка в зеркале, и без того мутная, вдруг подёрнулась дымкой свежих воспоминаний. И вот уже Азеро смотрел не в своё лицо, а в по-юношески гладкое лицо чёртова гитариста.       В первое мгновение он и правда показался ему юным — совсем мальчишкой. Дёрнулся, напрягся, но даже не сбился с ритма. Зачем-то быстро пробежал рукой по грифу, сыграл ещё два аккорда. Только потом поднял раскрытые ладони в примирительном жесте.       — А где твой пылающий меч?       Азеро опешил. В одной современной книге ему доводилось читать о таком приёме. Что можно сбить оппонента с толку каким-нибудь совершенно неожиданным вопросом. Кажется, это и правда сработало.       — Я прошу прощения?       Музыкант стянул гитару через голову. Обезоруживающе улыбнулся. «Нет, на самом деле он не юн», — отметил Азеро краем сознания.       — Ты так шёл… будто в бой. Я был спрашивал, где меч, которым ты меня… э-э… по… — быстрое чуть слышное шевеление губ: «покараю-покарает-покараем-покарали», — покараешь!?       «Понятно. Иностранец», — продолжал отмечать край сознания Азеро. Очередной иждивенец, который вместо того, чтобы заниматься честным трудом, пошёл по самому простому пути. А здоровый, вроде, мужчина. Был бы калека, Азеро, может, даже посмотрел бы сквозь пальцы. Или… вдруг этот музыкант — умственно отсталый? Это бы многое объяснило.       — Ты должен уйти, — отчеканил Азеро громче и жёстче, чем, наверное, требовалось. Гитарист рассеянно почесал нос свободной рукой. Во второй он продолжал сжимать гриф гитары. И снова казался юным и беззащитным.       — У меня есть разрешение на…       — Нет.       — … на работу…       — То, что ты делаешь, не называется работой! — Руки Азеро самопроизвольно упёрлись в бока.       — Что, правда? — Гитарист бросил невинный взгляд из-под полуопущенных ресниц. — А как это себя называет?       Азеро злился редко. Но, если такое происходило, его начинало неудержимо нести: взгляд застилала сплошная красная пелена, дрожали губы, дрожали руки, от напряжения сводило лопатки. Пнуть бы футляр, шваркнуть гитарой о плитки, наорать… К счастью, не воплотить этого в реальность выдержки Азеро хватило.       — Попрошайничество.       Музыкант вскинул брови:       — Ого. Не знаю такого слова.       — По-про-шай-ни-чест-во, — процедил Азеро уже по слогам — и чуть не зажал себе рот. Площадь была небольшой, с чудесной акустикой. Стоило встать в правильное место, и звуки отражались от стен, многократно усиливались, делая слова достоянием общественности.       А музыкант, кажется, веселился. Издевался! Насмешничал.       — Я правда не знаю. Можно посмотрю в переводчик?       В этот момент пелена стала сплошной. И… (чёрт! Ох, чёрт-чёрт-чёрт-чёрт-чёрт!) уважаемый сеньор Феллини изо всех сил пнул гитарный чехол.       — Пошёл вон! — выпалил, отвернулся… и стремглав бросился к спасительным дверям своего бара. Колючий росток осознания того, как всё это было ужасно и жалко, уже пробивался прямо в мозг через позвоночник.       Повиснув на дверной ручке не в состоянии отдышаться — будто не прошёл шесть шагов, а пробежал марафон на пределе возможностей, Азеро бросил последний взгляд за спину. Музыкант сидел на корточках перед опрокинутым чехлом, выбирая из щелей между плитками блестящие серебром евровые монеты.       А около круглой кадки с пожухлой пальмой стояла одна из трёх сестёр Мэри Кьяккерони.       О... святые небеса, это — катастрофа!       Сёстры Мередит, Мэрилин и Мерисса были милейшими сеньорами, похожими, как капли воды: одинаково одевались, представлялись одним на троих именем Мэри… и, за исключением того факта, что их было совершенно невозможно различить, имели ещё один существенный недостаток — ужасную, кошмарную, невыносимую говорливость. Если о чём-то узнавала хотя бы одна из Мэри — пиши пропало. Уже через пятнадцать минут это будут знать все трое, а ещё через час — весь город, от Гифы до Суны…       Азеро Феллини снова побрызгал в лицо ледяной водой. Не помогло. Сунул голову под кран. Хоть иди и в озере топись — Маджиоре глубокое, никто никогда тело не найдёт — уж скорее им полакомятся сомы. Позор, какой позор… как смотреть в глаза посетителям? Как теперь мило им улыбаться? Заказывая кофе, каждый, каждый будет думать «это тот сеньор, который пнул чехол музыканта».       Нет, музыкант заслужил. Да, конечно, он заслужил! Он сделал это намеренно, намеренно спровоцировал Азеро своими дурацкими неуважительными репликами, своими ошибками, этим кривлянием… Слово «меч» он знает, а «попрошайка» — уже нет. Удобно же прикрываться «моя твоя не понимать»! Корчит из себя... а сам зубоскалит!       Но кому это объяснишь? И как дальше жить с таким неподъёмным гнётом общественного порицания? Если оно давит уже даже сейчас?       Вода, стекающая с волос, пропитывала рубашку, холодно жалила спину, отчего кожа покрывалась россыпью мелких мурашек. Азеро не стал ни переодеваться, ни тянуться за полотенцем. Он вышел из ванной комнаты, как был, в мокром, рухнул на старый, проваленный посередине диван. И, дотянувшись, вытащил из мини-бара в виде золотого глобуса запечатанную бутылку Фернет-Бранка. Обычно сеньор Феллини употреблял его в малых количествах, как дижестив для пользы пищеварения, или в жару, со льдом и чедратой. Сегодня, сорвав пробку, несколько секунд всерьёз размышлял над тем, чтобы пить прямо из горлышка, потом решил, что и без того пал уже слишком низко. Нет, довольно варварства! Взял стакан.       Фермет вырывался из бутылки с низким издевательским бульканьем. Ожёг рот и глотку почти невыносимой горечью. И бесполезно было теперь сглатывать вязкую слюну. Азеро завалился на бок и, подтянув колени к животу, увяз в беспокойной, душащей полудрёме.       

***

      На следующий день бар «I libri liberi» не открылся. Дело было исключительно в том, что сеньор Зиболлино так и не разобрался с транспортом и снова не доставил бриоши. А ещё пришло время провести переучёт книг, навести порядок на полках, отреставрировать «Грозовой перевал», растопить снежный ком мелких в отдельности, но значимых в совокупности проблем вроде холодильника, под которым с завидной регулярностью образовывалась глубокая лужа или разболтавшихся шарниров настольных ламп.       Кого ты обманываешь?       Азеро просто не смог вытащить невозмутимого, безукоризненно вежливого сеньора Феллини из-под сошедших селевым потоком стыда и ужаса. Он и так будет подвергнут остракизму. Не лучше ли самоустраниться превентивно? Забаррикадироваться в своей крохотной квартирке над баром — и тихо-мирно умереть от несмываемого позора.       Ровно через сутки после происшествия Азеро вдруг вспомнил, что, кроме стакана фернета, ничего не ел и не пил. Ох… ужасный знак. Даже в самые тяжёлые времена у сеньора Феллини был прекрасный аппетит! А уж чтобы он, и пропустил хотя бы один приём пищи!..       Сперва Азеро решил, что просто сварит пасту. Но обнаружил не только прискорбное отсутствие пармезана, но ещё и пустую баночку из-под песто.       Даже случись Армагеддон, даже спустись на Землю всё воинство Небесное и все легионы Ада, даже в свой последний миг, на грани жизни и смерти Азеро Феллини не согласился бы обедать пастой без пармезана и соуса!       Пусть его линчуют, забросают камнями, распнут на кресте…       Он решительно пригладил волосы, сдёрнул с вешалки плащ — и вышел навстречу миру, который, вне всяких сомнений, уже был против него ополчён.              Мир оказался… солнечным, тёплым и… совершенно безразличным в самом положительном смысле этого слова. Никто не тыкал в Азеро пальцами, никто не перешёптывался и многозначительно не подмигивал. Даже земля не разверзлась, даже тучи не набежали.       Если до ближайшего светофора Азеро шёл, ссутулившись и тревожно оглядываясь, как злостный преступник, то на Виа Гарибальди выровнял спину и даже замурлыкал себе под нос. Не так страшен оказался тот воображаемый волк.       По такому случаю можно, пожалуй, зайти за кростатой! Побаловать себя чем-нибудь особенным.       Сеньор Феллини настолько приободрился, что в супермаркете даже поболтал с парочкой своих постоянных посетителей. Раз в месяц у него собирался книжный клуб. Следующая встреча планировалась через тринадцать дней, и синьорина Ана Гаджет высказывала беспокойство, что пропустит долгожданную встречу.       А о музыканте с его чехлом — ни единого слова.       Хвала небесам!              Домой Азеро вернулся, насвистывая «O sole mio» и пребывая в благостном расположении духа. Колёсики тролле, нагруженной вкусностями настолько, что клапан удалось пристегнуть с огромным трудом, отстукивали бодренький ритм, бойко перескакивая с плитки на плитку. Азеро предвкушал прекрасный вечер…       А потом увидел отряд локальной полиции.       Полицейских было пятеро. И все они стояли напротив бара сеньора Феллини, именно на том месте, где чуть больше суток назад подбирал евровые монетки чёртов музыкант.       У Азеро всё внутри опустилось. Он едва не выронил ручку тролле из вмиг повлажневшей руки. Вдруг это за ним? Если музыкант написал жалобу? Конечно, весьма сомнительно, что её рассмотрели настолько быстро, но… мама-донна, он же лепетал что-то про разрешение. И, если оно у него было, если он и правда сумел пробиться в муниципалитет? Если заверил свою деятельность и заплатил все налоги? Ох… о святые небеса, тогда получится, что Азеро — не только смутьян и агрессор, но ещё и, буквально, правонарушитель! А если музыкант подаст в суд? Если уже подал?       Нужно подойти к полицейским первым.       Нет, лучше дождаться, пока подойдут они сами. Может, они ждут, когда Азеро откроет бар? А зачем? Почему не прислать уведомление по почте? Такое вообще могут прислать почтой?       Ледяной пот сошёл по спине. Кожа загорелась, как от хлыста.       На негнущихся ногах, дрожа и прижимая локти к бокам, Азеро потащился к своему бару. Медленно, медленно, по сантиметру… он буквально полз, подволакивая тролле, будто лишнюю отмершую конечность.       А потом со стоянки вырулила белая машина с зелёной полосой и надписью «POLIZIA LOCALE». Отряд… просто сел в неё и… просто… уехал?       Из трясущихся рук Азеро вывалилась связка ключей. Обессиленно прислонившись к двери собственного бара, он беззвучно застонал.       Это же надо… так себя накрутить?       Может, музыкант уже о нём и думать забыл. Мало ли неуравновешенных хамов. Да и общественность… какое дело общественности? Разве один крохотный проступок в отношении всего-то какого-то попрошайки может перечеркнуть репутацию, которая создавалась годами?       Конечно, не может. Бред это всё. Бред сивой кобылы — нервничать из-за… происшествия с гитаристом-иммигрантом. Он тут никто и звать его никак! А Сеньор Феллини — коренной итальянец. Он — на своей земле и в своём праве!              Но, оказавшись на своей кухне, он слабыми руками налил себе валерьянки.       А потом спустился в тёмный зал бара. И скрепя сердце отыскал стеллаж, куда забавы ради запихнул практическое руководство по гражданскому праву.       Почему бы не почитать?       Мало ли… что может случиться завтра?