Lasciatemi cantare

      Да, однозначно, это была ужасная, совершенно отвратительная идея — идти в Мергоццо. Обратный путь Азеро проделал только благодаря невесть откуда взявшемуся ослиному упрямству. И полз бы последние километры на четвереньках, если бы не внезапно проснувшаяся гордость.       Мышцы болели до слёз, на стопах наливались жидкостью отвратительные мозоли. Азеро ощущал себя демоном, ступившим на освящённую землю. Как по раскалённому песку.       Весь следующий день он пластом пролежал в постели, не имея сил подняться и занимаясь самобичеванием, которое, впрочем, периодически непостижимом образом превращалось в глубочайшую жалость к себе. Азеро не знал, что из этого, по итогу, разбивало его сильнее.       Он пытался себя утешить.       Ну, по крайней мере… он хорошенько прогулялся. Подышал свежим воздухом — тоже плюс, польза для здоровья. Семейный врач, в общем, одобрил бы. Да и Мюри, кажется, действительно обрадовалась, увидев его за калиткой. Что же касается музыканта… по всей видимости… это знак. Не приехал, значит… так было нужно. В конце концов, у него есть… «девочка?» Может, жена, дочь или партнёрша. Наверное, музыкант не приехал, потому что приболела она… кто-то из вышеперечисленных вариантов. В любом случае… это так благородно и правильно — остаться рядом с тем, кто тебе дорог, пусть даже и отменив свои планы.       Но… насколько же быстро этот… музыкант, перекати поле-американец-Тони подружился с Мюри. Как она с ним болтала… словно они знают друг друга пару сотен лет!       Неужели… так же когда-то умел и Азеро?..       В прошлой, забытой жизни.       

***

      Азеро привык, что музыкант появляется на выходных, потому несказанно удивился, услышав его во вторник после обеда. А хотя, с другой стороны, может, и не удивился. Странно было бы, в самом деле, если бы кто-то, кто выглядит как воплощённый хаос, придерживался каких-либо распорядков.       Людей по городу фланировало немного: швейцарцы, приезжающие из соображений «виды тут те же, а цены в два раза ниже», хозяева с собаками всех мастей да редкие родители с детьми, по какой-то причине пропустившими школу. В будний день люди не скучивались восторженной толпой. Да, привлечённые музыкой, они останавливались, слушали несколько минут, порой бросали деньги в распахнутый чехол — но вскоре уже торопились прочь, по своим делам.       А музыканта отсутствие публики как будто и не волновало. Впрочем, разница, и существенная, тем не менее была заметна невооружённым взглядом. Собирая толпу, музыкант выкладывался на полную и взаимодействовал в первую очередь с ней, а вот в отсутствии зрителей отдавался исключительно музыке, и это казалось каким-то… интимным, что ли. Наблюдать за ним, слушать его было всё равно, что заглядывать в чужое, освещённое тёплым светом окно.       Пел музыкант сегодня мало — больше играл, медитативно перебирая струны и клавиши. Он снова прятался за стёклами очков, но Азеро почему-то был уверен: его глаза закрыты.       А ведь, скорее всего, он вскоре сменит место. Даже самый лучший музыкант рано или поздно приедается публике. Именно поэтому они предпочитали задерживаться максимум на сезон. Потом исчезали: на несколько месяцев, на полгода, на год или… навсегда.       И этот исчезнет, переместится. Будет петь для кого-то другого, играть для кого-то другого…       Посетителей в «I libri liberi» сегодня собралось до смешного мало: Артуро Джованелли с сыном, девчушка с забавной причёской да пара тихих неприхотливых незнакомцев. В общем, у сеньора Феллини не нашлось ни единой причины, чтобы остаться внутри бара и чем-либо занять руки. Руководствуясь отвагой и слабоумием, не иначе, выходя, он даже не прихватил с собой книгу в качестве какого-никакого прикрытия. Просто устроился за столиком, нервно барабаня пальцами по колену.       Если музыкант исчезнет, эта история, этот, как стало модно говорить в последнее время, гештальт так и останется незакрытым.       Ну что сложного в том, чтобы если не познакомиться, то хотя бы… попросить прощения за свою эмоциональную выходку?       Нужно просто встать. Встать и подойти как ни в чём не бывало, успеть вклиниться в небольшой промежуток между песнями. «Да, — не преминул прокомментировать внутренний голос, — ты уже подходил. Напомнить, как именно?» Азеро мысленно прихлопнул этот голос, как настырную муху.       Как жаль, что кофе Музыкант ходит пить в «Лигурию». Перехватить его? Позвать к себе?.. наглость?.. нет?       А сколько, примерно, осталось до перерыва?       Азеро подскочил со стула, бросился в бар, пронёсся по винтовой лестнице в квартиру, наверх.       Скорее-скорее-скорее.       Какая глупость…              Азеро успел — не иначе как чудом выскочил из бара на последних аккордах последней песни. Музыкант, потянувший было гитару через голову, дёрнулся и замер, заметив, как решительно сеньор Феллини пересекает площадь. Несколько секунд тёмные стёкла смотрели прямо на Азеро и казались недоумёнными, потом музыкант вскинул раскрытые ладони в безоружном? Нет, в отвергающем жесте.       — Стой там, — выпалил несколько ошарашенно, — не приближайся.       Азеро затормозил. Тоже едва не вскинул руки, но вовремя вспомнил, что держит в них блюдце, на котором подрагивает чашка с горячим кофе. И ложечка позвякивает. Когда Азеро неловко протянул принесённое вперёд — лицо музыканта исказилось истинным ужасом.       — Не-не-не-тут-же-fuck-тут--же-аппаратура?.. — воскликнул он, ухитрившись уместить всё это в одно цельное слово.       Азеро стушевался, его плечи поникли, чашечка начала опасное кренение, несколько обжигающих тёмных капель выплеснулись за край, на запястье.       — Кофе — тебе.       Брови музыканта вскинулись над очками.       — Ты… принёс мне... кофе… — он, кажется, окончательно растерялся. Стянул гитару, прислонил её к стойке синтезатора.       — С сахаром… тростниковым. Вот… если тебе нужно, — запоздало пробормотал Азеро, продемонстрировал коричневый бумажный прямоугольник.       Несколько секунд музыкант просто стоял — будто судорожно решал, что говорить и делать дальше. Оглянулся на «Лигурию», потом, кажется, нашёл взглядом скамейку — бетонная, в жаркие дни вроде этого она раскалялась как сковородка, так что на ней никогда никто не сидел.       — Э-э-э… — Он переступил с ноги на ногу, а потом вдруг наклонился, понюхал кофе и заключил: — странно, миндалём не пахнет.       Рука, в которой Азеро продолжал удерживать блюдце, начала уставать, и подрагивала уже точно не от волнения.       — Думаешь, я тебя хочу отравить?       Музыкант наконец смилостивился, аккуратно забрал кофе.       — Бойтесь данайцев, дары принёсших.       — Приносящих, — поправил сеньор Феллини. Азеро сгладил смущённой улыбкой, сцепил пальцы на животе. — Это… вроде как… извинительный кофе.       Музыкант сморщил нос — он у него был очаровательный, орлиный.       — Oh my God, то-то твоё лицо кажется мне знакомым…       Что-то металлически ледяное и твёрдое, похожее на дужку тяжёлого навесного замка, вдруг разомкнулось у Азеро в груди. И захотелось посмеяться. В первую очередь над самим собой. Дурак… столько переживал, столько себя накручивал, а о нём и не вспоминали. Музыкант тем временем продолжил говорить:       — Ни ты первый, ты ни последний. Забей. Ну так я… э-э-э… — и снова судорожно оглянулся. А у Азеро вспыхнули щёки. Глупость на глупости, всё, с самого начала — один бесконечный, необъятный Идиотизм. Принёс кофе… к дорогой технике. А вдруг бы и правда перевернул, уронил, что-то испортил?.. И, вообще... вдруг музыкант предпочитает декаф? Или не пьёт кофе без молока? Да и как его пить, стоя, где всучили, посреди площади. Да ему эта чашка нужна, как телеге пятое колесо. Он же устал!       — П-пойдём. Если хочешь… — Азеро скованно кивнул в направлении своего бара.       Музыкант дёрнул уголком губ. И не стал отказываться.       Всего нескольких шагов, которые они сделали от оставленных инструментов до свободного столика ему хватило, чтобы полностью сбросить с себя остатки былой растерянности. На стуле музыкант уже раскинулся с совершенно хозяйским видом, разбросав свои невероятно длинные ноги. Азеро застыл рядом в нерешительности. Будто это его позвали в чужой бар, и надлежало подождать приглашения располагаться.       — Молоко? Сливки? Кажется, осталась пара бриошей, — нашёлся он, судорожно одёрнул рубашку и с какой-то болезненной прямотой отметил, как она обтягивает его толстый живот. Ещё чуть-чуть, и пуговицы разойдутся.       Музыкант поднёс чашку к губам, сделал маленький глоток… его брови изумлённо вскинулись.       — Ты что, варишь кофе в моке?       Руки Азеро снова нервно метнулись к краю рубашки.       — Нет… в баре — нет. Я имею в виду… для посетителей — нет. Это было бы слишком долго. У меня машина. Обыкновенная. В моке — для себя.       Зачем он сказал так много слов? Восемьдесят процентов из этой тирады — лишнее! Ох… Он упал на ближайший к себе стул — за соседний от музыканта столик, и с трудом поборол желание закрыть лицо руками. Музыкант обхватил чашку двумя руками.       — Значит, ты отдал мне свой кофе?       — Н-нет…       Музыкант сделал ещё глоток. Азеро в который раз мысленно проклял его очки.       Сидели в молчании. Чашка давно опустела, но уходить музыкант почему-то не торопился. Азеро было странно пусто. Вот оно — закрытый гештальт. Попросил прощения — получил. Титры. Но чего-то как будто не хватало. Заговорить?.. Но о чём? Что-то предложить?.. Но что? Спросить про тот день у Мюри? Или про музыку? Или про?..       — Вообще-то я никогда не беру напитки или еду. — странно раздумчиво заговорил музыкант вдруг. Чуть наклонив чашку, стал медленно перекатывать её по блюдцу из стороны в сторону. Азеро с изумлением понял, что в давешних фразах о Данайцах и запахе миндаля было не так и много юмора.       — Ты не доверяешь людям? Думаешь, кто-то всерьёз мог бы?.. Почему тогда?.. — «ты сделал исключение для меня», — Азеро проглотил в зародыше.       — Первый вопрос — да, второй вопрос — случалось. Третий… посмотри на себя. — Музыкант хмыкнул. На блюдце так и остался лежать нераспечатанный пакетик тростникового сахара. Длинные тонкие пальцы принялись теребить его уголок. Азеро наблюдал за ними. Снова не знал, как продолжить разговор. Спросить, когда и что именно «случалось»?.. уточнить про последнее? Нет… это — точно лишнее. Пока Азеро гадал, музыкант заговорил сам:       — Когда я жил в Канаде, у меня окна шли прям на спуск в метро. Там постоянно тусили э-э-э… музыканты, — он изобразил пальцами кавычки. — как же меня хотелось убивать… Думаю, тебе очень достали. А так… ну ты точно не похож на кого-то, кто может подмешать в кофе Пикопреп или что похуже. — Выпустив порядком потрёпанный пакетик сахара, он протянул ладонь для рукопожатия. — Кроули. — Взгляд Азеро невольно метнулся к дальнему столику, за которым Адам Джованелли сосредоточенно мусолил «Либер 777». Музыкант, похоже, тоже заметил обложку книги. Фыркнул. — Энтони Джей Кроули. Но лучше по фамилии. Это… kind of… типа… nickname.       Значит, он говорит хуже не только, когда устаёт, но и… когда смущается? Если он сейчас смущается. А… почему смущается, собственно? Азеро запоздало принял руку, она оказалась сухой и прохладной, а пожатие — неожиданно аккуратным.       — Сеньор Азеро Феллини. И если ты пошутишь про «Восемь с половиной»…       — «Амаркорд».       — Тем более.       Они оба только сейчас вспомнили, что так и не разомкнули рукопожатие. Ладони как-то поспешно, даже испуганно расцепились, юркнули: мягкая и бледная — под столешницу, изящная и смуглая — на.       — Би заставила меня пересмотреть почти все его фильмы, пока я… — музыкант странно нервным движением потёр шею. — У тебя тут можно курить? — спросил грубовато, резко и отстранённо. Азеро понял, что, даже если бы курение около его бара было запрещено, для этого человека он сделал бы исключение. Спросил, наблюдая, как музыкант… Кроули, нужно привыкать, можно… («привыкать? К чему? И зачем? Привыкать к тому, кто вскоре исчезнет, опасно!»). Тем не менее Азеро спросил, наблюдая, как Кроули вытаскивает электронную сигарету.       — Разве тебе не нужно соблюдать… м-м-м… гигиену голоса?       Когда Кроули выдохнул белый дым, в воздухе разлился сладкий, химический аромат земляники.       — Я негигиеничный. — Он снова затянулся. Почему-то эта затяжка показалась Азеро ожесточённой. Выдох, затяжка. Выдох, затяжка. Кроули направлял дым в сторону площади, так что Азеро мог украдкой рассмотреть его профиль. И, главным образом, татуировку. Издалека она казалась просто тёмным пятном. На самом деле это была тонкая изящная змейка, свернувшаяся в форму скрипичного ключа. Сеньор Феллини совершенно точно не одобрял татуировки, как явление, в принципе. Но контур этой ему по непонятным причинам захотелось очертить кончиком пальца.       — То, что ты делаешь, — начал он, смущённо прочистив горло.       — Да, не называется работой, я помню, — выдохнул Кроули с очередной порцией дыма. — Я, кстати, и попрошайничество погуглил. — Азеро незамедлительно зарделся. Почему Кроули вдруг замкнулся и весь покрылся колючками?       — Нет. Другое. Теперь я хотел сказать другое. Что это… искусство. Талант. И жаль… тратить его… ну… здесь. По-моему, ты мог бы собирать залы, стадионы. Стать… известным, звездой.       Несколько секунд Кроули молчал, крутил в пальцах свою сигарету. Потом бросил её на столешницу.       — Я там был. Не понравилось. — Он тряхнул головой, покосился на часы. Короткое колебание — и вдруг он уже возвышается над Азеро. — Спасибо за кофе, сеньор Феллини. Мне, пожалуй, пора.       Азеро точно знал: второго отделения концерта сегодня уже не будет. Он сидел, сцепив пальцы и опустив плечи. Наблюдал за тем, как Кроули пересекает площадь. Сейчас его развязная походка казалась не текучей, а рваной и дёрганной. Всё то время, что он запаковывал свои инструменты, Азеро хотелось встать, подойти, предложить помощь, спросить, что именно он сказал не так.       Но лимит отваги на сегодня был исчерпан до самой последней капли.       Музыкант ушёл, таща за собой нагруженную телегу. Азеро остался — смотреть в пустую холодную чашку, сверлить взглядом забытую на столешнице электронную сигарету.