Lasciatemi cantare

      Широкий пластиковый обруч был покрыт мягкой чёрной кожей. Напрочь отсекая все посторонние звуки, массивные, но нетяжёлые наушники плотно прилегали к ушам. И… они пахли Кроули. Как прохладный весенний петрикор, как лаймовая кожура, если царапнуть её ногтем на лесистом морском берегу.       Азеро дышал ровно и глубоко, закрыв глаза и выровняв спину во взволнованном предвкушении, от которого потели ладони. Он ощутил движение слева — наверное, Кроули настраивал что-то на планшете. Вдруг прохладная рука ненавязчивым предупреждением легла на плечо. А в следующий миг Азеро услышал первые ноты.       Много лет назад Азеро учился в музыкальном классе. Сейчас почти истлевшие знания пробудились, край сознания отметил: три четверти, какая-то простая тональность.       — Это первичка, у меня на портативной студии утилита стоит голимая, — пояснял Кроули, прежде чем усадить Азеро на своё место. — Потом это всё нормальные музыканты как положено запишут. А сейчас… блин… ты перетерпи, пожалуйста, я знаю, скрипка мозги пилит. Если б с компа, было б круче…а тут я так и не нашёл VST-плагины струнных прям реалистичные.       Он суетился и, кажется, очень смущался. С чего бы сейчас? И перед… кем? Перед каким-то малознакомым бариста, который в музыке не особо-то разбирается и в жизни своей ни единой мелодии не придумал? Перед толпой носителей языка своим итальянским позорился — хоть бы кончики ушей вспыхнули. А тут…       Музыка в наушниках никуда не торопилась, первое слово деликатно, ненавязчиво взяло фортепьяно — от ноты к ноте, от ноты к ноте усталыми волнами проходя несложный гармонический путь. Следом вступила виолончель: протяжно, тоскливо — словно незримый смычок вместо струн проходился по рёбрам. Влажный комок оседал у Азеро в горле — то копились одинокие капли, которые хрустальными слезинками падали с верхнего регистра фортепьянной клавиатуры. А виолончель как будто вздыхала в паузах и всё рассказывала, рассказывала чью-то душераздирающую историю. Ей вторила скрипка.       Музыка набиралась сил. И вот уже фортепьяно — не усталый аккомпанемент, а чей-то неровный сердечный ритм, тревожная болезненная пульсация.       Струнные больше не плакали — они гнетуще кружили больными воспалёнными мыслями…       А потом неотвратимой кульминацией бессловесно нахлынул хор.       И Азеро захлебнулся.       Что-то в этом было от апокалипсиса. Только не всемирного — очень личного. Такого, который происходит настолько глубоко внутри, что никто в целом свете не способен его заметить. А сердце — выжженная пустошь. И даже если слёзы прольются, они будут мёртвой водой.       То, что музыка уже кончилась, и он сидит, зажмурившись в абсолютном вакууме, Азеро осознал не сразу. Осознав, медленно открыл глаза, почувствовал руку на плече, посмотрел на неё так, словно видел впервые — длинные пальцы, костистое запястье, аккуратная форма ногтей… Рука шевельнулась. И Азеро шевельнулся, стянул наушники, сделал протяжный вдох.       — Ну? — не совладал с нетерпением Кроули. — В ТЗ прописали, что должно быть больно, а по мне так вышло тупо уныло. И это уже грёбаная двадцатая версия.       Азеро поднёс пальцы к губам — то ли прося Кроули помолчать, то ли пытаясь унять их дрожь.       — Больно, — обронил наконец.       Кроули мотнул головой.       — Не-е-е. Там что-то ещё надо. Знаешь, какое-то… что-то такое... хрупкое. А у меня уже ухо замылилось.       — Где? — нашёл подходящее слово Азеро. Моргнул. С удивлением ощутил, что за воротником стало мокро. Кроули тоже заметил.       — Оу, — и подал салфетку. — Ты всегда такой впечатлительный?       — Воды. Пожалуй, выпью воды, — проигнорировал вопрос Азеро. Поднялся, стараясь не зацепить чёрный провод наушников, обошёл Кроули, отчего-то именно сейчас особенно остро боясь с ним соприкоснуться. Зазвенел стаканами. — Хрупкое? — спросил, прокашлявшись, — Что ты имеешь в виду?       — Ну, понимаешь, сейчас там банальный трагизм. А нужна какая-то… изюминка, — принялся объяснять Кроули. — Акцент, нечто, гм-м-м... тонкое?.. выразительное?..       В этот момент стакан выскользнул из неверной руки Азеро, ударился об пол с пронзительным, резким стеклянным звоном. Сверкающие осколки разлетелись во все стороны мутными от воды льдинками.       — Вот! Вот оно! Звонкое, — воскликнул Кроули как «эврика» и едва не запрыгал на месте. — Damn… да ты гений!       — Я просто разбил стакан, — мрачно возразил Азеро. Но Кроули его уже не слышал.       — Челеста или глокеншпиль? — он уткнулся в планшет, лихорадочно вытанцовывая пальцами по экрану. — Глокеншпиль. So… … if I try?.. … I replace this?.. … Damn, that’s... Yes... wow... perfect!       — Всё с тобой ясно, — тихо пробормотал Азеро с неожиданной нежностью. И поплёлся за веником и совком. Даже если погибший стакан послужил на благо искусству, кому-то всё равно придётся собрать его останки?..              Осколки стакана Азеро высыпал в бак для стеклянного мусора. Сделал мысленную пометку, что завтра вечером нужно обязательно вытащить его на улицу, а не забыть об этом, как в прошлое воскресенье.       Около чёрного входа сиротливо ютился пустой бак из-под пластика, который всегда вывозили по субботам — Азеро завёз его внутрь, установил на положенное место. Походя проверил почту и запустил посудомойку.       К тому времени, как он возвратился в зал, все гаджеты Кроули уже были выключены и аккуратно сложены на столешнице, а их обладатель тихо дремал, неудобно скособочившись на стуле. Вдохновенный порыв будто отнял все его силы. Азеро порадовался, что уже закрыл бар. Кроули, такой беззащитный и трогательный, был зрелищем, не предназначенным для посторонних. «Как будто ты — не посторонний», — подло ужалил внутренний голос.       — Ты закончил, дорогой? — тихо спросил Азеро, невесомо коснувшись расслабленно съехавшего с подлокотника локтя Кроули. — Т-ш-ш-ш, ты не можешь здесь спать.       Золотые глаза медленно распахнулись, дрогнули тонкие губы.       — Ангел, — сонно пробормотал Кроули. Перевалил голову на другую сторону груди и, кажется, вознамерился снова отключиться. Пришлось тормошить его основательно.       — Wake up, dear, wake up, — прошептал Азеро, склонившись к рыжему виску, — I will not to let you to stay here like this. — Несколько лет назад в одной книге по популярной психологии он прочитал, что спящий лучше всего реагирует на язык, носителем которого является. Что ж, похоже, это действительно имело смысл. Кроули зашевелился.       — Oh, cruel, heartless angel, — простонал, сел прямее, осоловело моргнул. — Гм, да ты говоришь на английском…       Азеро с достоинством вздёрнул нос:       — Ты заблуждаешься, дорогой. Я на нём только читаю. Иногда. И лишь потому, что Диккенс и Шекспир хороши исключительно в оригинале.       — То-то звучит так хреново. — Тут Кроули зевнул, не потрудившись прикрыть рот рукой. — Завтра отосплюсь, а в понедельник Зум. Сдамся — и буду свобо-о-о-оден, — снова зевок. — Проводишь меня? Гм… если хочешь.              Солнце соскальзывало на запад, готовясь рухнуть за горную гряду, напоследок расплескавшись по небу красно-оранжевым заревом. Небо смотрелось в озеро, и тихое, спокойное, замершее безупречным правдивым зеркалом, то покорно его отражало. Воздух полнился запахом жасмина и водянисто-рыбным душком, неуклонно наплывающем с набережной и от порта. Низко носились стрижи, пронзительно кричали наглые чайки.       — Как же они лажают, — простонал Кроули. Выходя на улицу, он снова надел очки, и Азеро ощутил нечто странное. Он определённо... скучал по выразительности золотистого взгляда, по возможности смотреть в эти удивительные глаза.       — У тебя абсолютный слух, да?       Кроули скептически фыркнул:       — Можешь мне посочувствовать. Весь грёбаный мир жутко фальшивит.       Азеро понятия не имел, что полагалось на это ответить, поэтому не ответил ничего и, вот ведь удивительно, возникшее из-за этого молчание не было неуютным или неловким, оно потянулось ниткой акациевого мёда с буковой ложки — и растворилась в тёплом пряном вечере, как в чашке с ромашковым чаем.       Они шли бок о бок, и костяшки пальцев Кроули иногда задевали предплечье Азеро. Наверное, с любым другим человеком это причиняло бы всегда отстранённому сеньору Феллини жуткий дискомфорт, так что он бы поспешил отстраниться, слегка приотстав или сделав шаг в сторону.       — Познакомлю тебя с моей девочкой, — вдруг заговорил Кроули. У Азеро свело горло. Только поэтому он смолчал, и спустя три шага, которые ноги сеньора Феллини сделали по инерции, Кроули продолжил сам: — Я её за Тигросом паркую. Она у меня красотка. Ты ей понравишься.       — Так «девочка» — это машина, — в смеси ошеломления и ничем необъяснимого облегчения пробормотал Азеро. А потом на него нахлынуло запоздалое, но резкое и хлёсткое озарение.       — Ты что... собираешься вести? — Азеро понял, что встал как вкопанный, только когда увидел, что Кроули возвращается назад. Даже тёмные линзы смотрели с непониманием.       Азеро медленно моргнул. Башенные часы принялись отбивать половину седьмого:       «Бом, бом, бом, бом, бом».       Тогда тоже была половина седьмого.       «Бом», и следом ещё один удар — малый колокол, тише и выше.       — … это Риккарда звонила, милый. Боюсь, они застряли в кемпинге из-за этой забастовки. У неё же дети.. ох… Я, пожалуй, съезжу и заберу их.       — Мама, почему это должна делать именно ты?       — Потому что добро возвращается, мой дорогой. Всё, не переживай. И не жди. К ужину я точно не вернусь.       «Ты вообще не вернёшься, — тогда он не мог этого знать, не мог прокричать: — ты не имеешь права срываться на выручку кузине после ночной смены и дня, в который не смогла отоспаться. Ты не имеешь права меня оставлять».       — Люблю тебя. До завтра.       «Ты не справишься с управлением на серпантине, тебя подрежет чёртов мотоциклист, и ты сорвёшься, сорвёшься, сорвёшься! И Риккарда тебя не дождётся, и я тебя не дождусь! Никогда! Никогда!»       — Нет... ты не сядешь за руль. В таком состоянии!! — Азеро осознал, что ему не хватает воздуха. Он схватил его раскрытым ртом. Показалось мало, схватил снова.       — Само собой, сяду. — Кроули — чёрное пятно с огненно-рыжим всполохом. Он подступил ближе. — Слушай, я и обдолбанный, как-то…       Что он говорит? На каком языке? Азеро видел движущиеся губы, но слышал только заполошное биение пульса в ушах. Бежать. Бежать. Или что-то сделать. Срочно.       Да!.. сделать!.. удержать.       — Ты не сядешь за руль… ты не сядешь за руль!! Ты… не…       — Ангел?       Оказалось, что Азеро стальной хваткой сжимает запястья Кроули. Тот пытается вырвать руки, но это ему не удаётся.       — Ты не сядешь за руль, ты не сядешь за руль…       — No way, it was… you.       Безлюдный переулок вращался: серые стены, нависающие балконы (ох, балконы могут упасть!), небо между крышами, чьи-то окна (а в окнах могут быть люди, которые запомнят, осудят, высмеют!).       Он не сядет за руль! Не сядет за руль!       Азеро упустил его руки.       Где его руки?       Они вдруг прижались к лицу — крепкая, напряжённая «лодочка» из ладоней легла на нос и рот, прилегая, как маска.       — Дыши.       Азеро попытался схватить воздух, но воздуха оказалось мучительно мало. Мотнул головой — под подбородком сцепились большие пальцы, и сбросить прохладную «маску» не получилось. Вдох. Вдох, вдох. Дрожь по телу, колени ватные. Новый вдох. Наконец удалось сфокусировать взгляд.       Где я, кто я, что происходит сейчас и что происходило до этого?       — Great. Хорошо. — «Маска» разомкнулась, но руки Кроули никуда не исчезли — они продолжали обхватывать лицо. С ранящей заботой. — Понял. Не поеду. — Он нервно усмехнулся, заметив, что Азеро пытается попятиться, позволил ему отступить. — Порядок? Нормально?       Нужно ответить.       Обязательно.       — Д-да, — выдавил Азеро сквозь сжавший горло спазм. Кроули отрывисто кивнул. По дороге, невидимой из-за ширмы жилых домов, с диким рёвом промчалась стая мотоциклистов, прохладный вечерний воздух погладил пылающие щёки, высоко над головой, в одном из распахнутых окон, жалобно заплакала скрипка — кажется, её терзал начинающий музыкант. И настроить не потрудился.       — Как наждаком по нервам, — передёрнулся Кроули. — Я… ты… гм… слушай, давай забью тебе мой номер? Вернёмся к тебе? Или хочешь воды? Мы проходили… я видел…       Позор. Это был позор. Окончательный и бесповоротный.       — Я в порядке, — глухо и бесцветно сказал Азеро. И добавил почти обречённо: — Кроули, ты устал. Ты… должен вернуться... домой.