Lasciatemi cantare

      Было бы наивно полагать, что одна-единственная поездка на велосипеде резко всё изменит. Что страх убежит, поджав хвост, оставив по себе только воспоминания.       О нет, страх не убегает. Он может только тактически отступить. Но вернётся сильнее, чем был, как мифическое чудовище, которому сколько голов не руби — на их месте отрастёт больше.       Азеро лежал без сна. Он знал, что, сомкнув глаза, увидит нечто ужасное. Он уже ощущал влажное дыхание кошмара у себя на загривке. Расслабишься — тут же нападёт.       В черепе, вонзаясь прямо в мозг, словно иглы с лидокаином, прохладно струились тихие шепотки: «Ты не сможешь, ты не сможешь, ты ничего не сможешь. Ты упал, упал-упал. В следующий раз ты не встанешь».       Под кожей разливалось усталое онемение, веки опускались.       Вот Азеро мчится с горного склона — перелетает с камня на камень. Руль ходит ходуном, велосипед скрипит, кряхтит и стонет, каждая кочка вколачивается в копчик, вбивается в позвоночник, вгрызается в ноющие от напряжения плечи, в перехваченную хрипом гортань… По лицу хлещут ветви, впереди — пропасть!..       Вот же чёрт!       Азеро резко сел, потёр лицо. Так дело не пойдёт. Нужно подумать о хорошем. Нужно…       — Ты можешь мне позвонить. Окей?       Да-да… о хорошем. О прекрасном, о…       Это Кроули первым заметил, что Азеро свёз колено и локоть.       — У тебя кровь. Нужно обработать, — сказал мягко, уверенно и спокойно. Поднял велосипед, пинком выровнял колесо. — Damn, штуку железную, (как-её-там?) погнули. Та и хрен с ней!       Он сам подставил Азеро плечо. Бедный, тащил на себе сразу всё вниз по торговой улочки до самого бара, где кое-как прислонил велосипед к ближайшему столику. Взял ключи из безвольной руки, минуту воевал с дверью…       Потом были прохладный пустой зал, узкая лестница, ещё одна упрямая дверь…       — Где у тебя аптечка?       — Ты вовсе не должен… я способен сам… — всё это жалкое лепетание Кроули пресёк резким взглядом. Быстро разыскал белую картонную коробку, зажёг свет, встал на колени перед единственным в гостиной креслом:       — Садись.       Когда Кроули осторожно закатывал широкую штанину, его пальцы проходились по коже благословенной прохладой. Азеро был слишком вымотан, чтобы смущаться. Он только и мог, что вцепляться пальцами в подлокотники.       — С-спасибо, дорогой.       — Ой да было б, за что.       Рана на локте оказалась совсем царапиной. А вот колено пришлось обрабатывать тщательно и долго. Кроули промывал его почти невесомыми касаниями. Потом разорвал бумажную упаковку, вынул пропитанную спиртом одноразовую салфетку, прижал её к ране:       — Жжёт?       — А ты что — подуешь? — слабо сыронизировал Азеро. И подавился следующим вдохом. Потому что Кроули подался вперёд, собрал губы трубочкой и… святые небеса!.. действительно подул.       Как же это было нелепо, как глупо, но в то же время… насколько щемяще? Трепетно?       Жидкий пластырь стянул кожу плёнкой..       — Ну… вот и всё, ангел, — Кроули запрокинул лицо.       И Азеро пропал.       Теперь он перебирал мельчайшие крупинки-воспоминания: пальцы, ведущие ткань по его ноге, успокаивающее дыхание. Золотой взгляд, смотрящий снизу-вверх одновременно заботливо и доверчиво…       У Кроули выразительная галочка над верхней губой, сами губы тонкие, но изящные, аккуратные. Они кажутся мягкими на вид.       У Кроули потрясающе длинная шея, и когда он склоняет голову на бок, она открывается так беззащитно и притягательно, так уязвимо и соблазнительно...       Кроули ведь весь — соблазн.       И какая же ужасная, злая несправедливость, что он…       Под языком расплескалось горькое сожаление. Азеро сжал пальцами простынь, скрутился клубочком. Кроули, наворачивающий круги на велосипеде, танцующий с гитарой, возящийся у мангала. Кроули, бегущий против ветра по набережной: «я не опоздал… привет, ангел». Кроули смеющийся, Кроули сосредоточенный. Кроули — одуряющий запах дождя и цитруса. Кроули — острые углы и резкие линии. Рисунок тушью, отпечатанный на сетчатке. Кроули — это пути, которые хочется проходить подушечками пальцев и поцелуями. Сколько шагов от запястья до сгиба локтя? Сколько от подбородка до плеча?       «Если бы я мог…»              Когда Азеро всё-таки поддался усталости, вместо кошмаров ему снились изящные руки и золотисто-медовый взгляд.       Не хуже ли это было?       

***

      На следующий день в бар Кроули не ворвался, а вошёл — это было подозрительно; он нёс с собой большой, плоский чёрный пакет — что было подозрительно вдвойне.       — Доброе утро, ангел. Как спалось? Всё в порядке?       Азеро потупился, спрятал руки за спину, где тут же принялся мять подол пиджака. «Во сне я делал с тобой ужасные в своей восхитительности вещи. И тогда это было столь же хорошо, сколь оказалось плохо по пробуждении. И теперь я не могу, не могу, не могу остановиться: жалеть о тебе и желать тебя, воображать тебя и корить себя!..»       — Да… классно… супер-пупер. Вообще, просто… вах…       — Вах? — Кроули был без очков (без очков, несмотря на двоих посетителей!), его глаза округлились, чуть вперёд не повыдвигались, как объектив у дорогой камеры. — Гм… ну будем считать, что это правда.       — Никаких… кошмаров, — поспешил заверить Азеро голосом, подскочившим на пару тонов. — Кофе, дорогой?       Кроули покачался с пяток на носки. На секунду сунул принесённый пакет за спину. Не понравилось — вернул. Выставил, как щит. Принялся крутить в руках, словно понятия не имел, что на самом деле с ним делать.       — Никогда не отказывался от кофе. Кофе — всегда, да будет кофе и всё такое… давай… да, отлично. Я сяду снаружи. Подойдёшь, как освободишься?       Он очевидно был чем-то до крайности смущён. Пока Азеро заправлял рожок, ему вдруг подумалось: а могут ли они оба быть смущены об одном и том же?       «Если бы я мог…»       Нет, точно нет.       Но, с другой стороны… Он же не сказал ничего прямо и точно? В тот день Азеро трактовал все полунамёки по-своему.       Что, если ошибся в трактовке?       Это можно было выяснить, только спросив напрямик. Или… эмпирически? Ни к первому, ни, тем более, ко второму Азеро в любом случае точно был не готов.       Готов здесь вообще пока был только лунго!       Вот с него и начнём.       Кроули сидел, положив перед собой тот самый принесённый пакет, и нервно стучал пальцами по краю столешницы. А нет, не нервно, и не «просто стучал» — «круглое» запястье, правильная постановка руки…       — Что играешь? — тихо спросил Азеро, усевшись напротив. Аккуратно поставил две чашки: с эспрессо для себя и лунго — для Кроули — на некотором расстоянии от загадочного пакета. Кроули снял руку со столешницы, будто с клавиш, сделав «вдох» всей кистью. Двинул бровями, и даже это ухитрился сделать неловко.       — Да так… в голову пришло. Чтоб не забыть. Привет. OMG, sorry, что-то я сегодня…       — Нервничаешь? Почему? — Азеро протянул Кроули его кофе. Тот взял, уставился в чашку, побарабанил по ней кончиками ногтей: «Дзинь, дзинь-дзинь».       — Помнишь, мы сидели в пиццерии? И ты сказал, что тебе хотелось бы, чтобы у тебя были… мои записи. А ещё, — «дзинь-дзинь-дзинь», — я видел у тебя эту штуку, — неопределённый широкий жест свободной рукой, — виниловый проигрыватель? Так? И, в общем, я подумал… и заказал… и они вот только вчера наконец прислали…       Азеро медленно опустил взгляд на пакет. Достаточно большой… и достаточно плоский. Опасливо потянулся к нему рукой, но коснулся кончиками пальцев только после одобрительного кивка.       — Ты… сделал для меня пластинку? Со своими песнями?       Кроули спрятался за чашкой.       — Мне показалось, что тебя это должно… понравиться? Но в пакете есть и флешка. Если ты захочешь. Если вообще… примешь.       А как, он считает, можно не принять? Боже!       Пакет был лёгким. Азеро взял его со всей возможной аккуратностью, с почтением, коего раньше удостаивались только особенно ценные книги.       Обоюдосмущённое молчание затянулось.       — Это, — поёрзал Кроули, наблюдая, как Азеро зачарованно вертит подарок в руках, — это запись с пульта. Не мастерённая, не чищенная — студийное сведение нормально я делать не умею.       Да он же сейчас самовоспламенится, от алеющих ушей вот-вот искры повалят!..       Азеро протянул руку, поймал хаотично пляшущие в воздухе пальцы.       — Ты ведь говорил, что песня в записи… умирает?       Пальцы расслабились, обмякли, опустились в ладонь всем весом.       — Да. Эти, — Кроули кивнул на пластинку, — я больше играть не буду. Они для тебя.       — Но… — Азеро хотел одновременно прижать к сердцу и дарителя, и подарок. Он страшно разозлился на чашки кофе, на столик, на собственную нерешительность — всё это мешало ему вскочить сию же секунду. — Но… по-твоему ты… э-э-э… убил их? Ради меня?       Опущенный взгляд.       — Как цветы. Их тоже срезают — верно? Я всегда могу придумать новые, ангел.       А плевать и на кофе, и на столик, и даже на нерешительность.       Когда Азеро порывисто обнял Кроули обеими руками, тот ошеломлённо дёрнулся, а потом… ответил на объятье.       И это тоже стало подарком.       Вторым подряд.       

***

      Кроули, похоже, вошёл во вкус. Не было и дня, чтобы он пришёл с пустыми руками. Жестяная коробка датского печенья, миндаль в шоколаде, конфеты ручной работы, пирожные, амаретти ди Сасселло… И Каждый раз Азеро его обнимал. Млея от крепкого, гибкого тела в своих руках, украдкой зарываясь носом в рыжие волосы, вдыхая-вдыхая-вдыхая сводящий с ума запах…       Но всё же…       — Дорогой, ты откармливаешь меня ко дню благодарения?       Этот вопрос он задал через неделю, крутя в руках коробку «Ferrero Rocher».       Плечи Кроули совершили некое неопределённое круговое движение — вовсе у него костей в теле нет, что ли? Так есть же, великолепно ощущаются под руками.       — Появились возражения? Прекратить?       Понятно, обороняется. Снова колючий.       Теперь плечи поднялись, рыжая голова попыталась полностью в них втянуться.       Азеро посетила одна возможно очень глупая мысль. Отложив конфеты, он шагнул вперёд, привлёк Кроули к себе. Реакцией был выдох. Как показалось, облегчённый.       — Дорогой, — под ладонью острыми косточками змеился вниз выпирающий позвоночник. Азеро подбирал слова — так, как научился у Кроули: — Тебе нравится делать мне подарки или то, что я тебя обнимаю?       — М-м-м-м…       — Мне бы всё-таки хотелось услышать ответ на внятном итальянском.              Ну конечно, этот мальчик был тактильным. Жадным и голодным. Стоило дать ему зелёный свет — и он буквально приклеился: пристраивал голову на плечо или на колени, обвивал руками за талию или поперёк груди…       Его наверняка так редко обнимали.       Может, когда-то давно это делала Она? Позже — Би?       Был ли кто-то ещё? Потом? Эта, последняя мысль едко отдавала чем-то, похожим на ревность.       Азеро гладил Кроули по клинышкам-лопаткам, исследовал плечи, руки, бока… на грани приличий и выдержки.       Оказалось, что Кроули боится щекотки. Весь скукоживается и замирает, стоит пробежать пальцами по рёбрам. А вот если массировать затылок, едва не мурлычет, растекается довольным котом…       Какой же он чувствительный, насколько отзывчивый…       Святые небеса!..       Это возвращалось по ночам. И Азеро был бессилен совладать с собственным подсознанием, с порождёнными им горячими, горячечными видениями.       Утро всегда начиналось с душа. С холодного, если хватало самообладания… или с горячего после — если всё-таки нет.       Кроули — как наваждение. Как навязчивая идея. Как недостижимый запретный плод.              А ведь всё это время они продолжали медленно, шажок за шажком идти навстречу закоренелому страху Азеро: подолгу говорили, сидя где-нибудь у озера:       — Расскажи мне о странах, где ты побывал, дорогой? — или, если Азеро оказывался немного смелее: — Куда бы ты отвёз меня, Кроули?       Выходили гулять с велосипедом. Кроули гонял по пустынным дорогам, даже (чёртов выпендрёжник!) уже научился подниматься на одно колесо. Азеро тоже пытался — нет, не вставать на дыбы — хотя бы… просто ехать. И у него даже получалось — правда, только накатом, если с горки, предварительно оттолкнувшись. Но стоило попытаться крутить педали, и ноги тотчас как будто парализовывало. Падал велосипед, падал Азеро.       — Может, — наконец с досадой отбросил влажную салфетку, которой протирал очередную ссадину, он, — мы делаем что-то не то? Выбрали не то направление?       Вопреки обыкновению, стоящий на коленях подле Кроули был мрачен.       — Возможно. — Он накрыл ладонью плечо Азеро, повёл вниз по руке, к локтю. — Всё получится, ангел. Мы вместе.       «Вместе», — очередная салфетка расцветилась алыми точками. Азеро смял её в кулаке.       — Я не могу справляться со своей головой и с ногами одновременно, — подумал вслух. — Значит, это должно быть что-то, что поведу не я. Да, — он говорил всё сбивчивее и быстрее, — да, велосипед я контролирую, он потому безопаснее, но в том и проблема. Я не могу контролировать его и себя.       Опустив голову, он подобрал все салфетки с асфальта. Так и смотрел на них. Обречённо.       Кроули легко боднулся лбом о плечо.       — Машина — десять. Автобус?       — Девять. До станции и поезда далеко. Самокат не предлагай.       Сегодня они катались на набережной. В будние дни она была практически безлюдной. Но, главное, ровной и прямой. Справа шуршала главная дорога, слева мирно плескалось озеро. По нему курсировали маленькие одинокие лодчонки и…       Долгий низкий гудок…       И…       — Паром?       Кроули озвучил это слово одновременно с тем, как Азеро его подумал.       «Паром».       Насколько он безопасен?       Тот ли это путь?