Lasciatemi cantare

      Но после восхитительного обеда с нежнейшим миланским ризотто Азеро окончательно осознал, что ни за какие коврижки, ни пряником, ни кнутом не сумеет загнать себя на паром повторно. Завтра — пожалуйста. Сегодня — точно нет. У него попросту не осталось на это сил. Да, он справился, да, страх съёжился и уменьшился — но ведь не исчез окончательно.       Признаваться было… тяжело. И неловко. Но даже эти эмоции блекло клубились на задворках сознания. Оно хотело спать: на лавке, под лавкой, просто на земле — где угодно, лишь бы приклонить голову и поскорее отключиться.       Кроули выслушал усталое: «возвращайся-без-меня», — на что укоряюще поджал губы, и маловразумительное: «Я как-нибудь что-нибудь тут поищу до завтра», — на что с ласковой настойчивостью подхватил Азеро под локоть.       Тёплая улыбка, прохладные пальцы,       — Би говорила, что так будет, поэтому...       Он заранее обо всём позаботился: забронировал номер: «один с двумя кроватями, потому что у вас же, блин, Феррагосто», — и собрал вещи первой необходимости — именно их таскал в рюкзаке весь день.              — Ты купил мне трусы, — сидя на неразобранной кровати, Азеро, пунцовея щеками, крутил в руках светло-серую матовую коробку с лаконичной надписью «Zimmerli».       — Думаешь, мог не угадать с размером? Мне кажется, я достаточно пялился на твою задницу, — буркнул Кроули будто между делом. Но его смущение выдали жесты. Он резко, почти рывками сгрёб в кучу все лишние подушки со своей кровати, завернул их в тот невразумительный кусок ткани, который в отелях стелили вместо полноценного покрывала, и отнёс всё это в угол, где и оставил — будто наказал.       Азеро сокрушённо качнул головой.       — Уточню: ты купил мне швейцарские трусы за сотню с лишним евро, дорогой. Тебе не кажется, что… э-э-это несколько слишком?       Вскинутая бровь. Пожатие плеч.       — Я сам такие ношу. Удобные.       Вот тут пришло время поперхнуться: воздухом, картинкой, которую нарисовало воображение…       — Господи-боже, — выдавил Азеро, — где в тебе заканчивается смущение и начинается такая бестактность?       Кроули провокативно сделал шаг ближе, поинтересовался, склонив голову на бок:       — Если ты краснеешь, узнав, какие трусы я ношу, как собираешься их с меня снимать?       И, не дождавшись ответа (какой же несносный!) шустро сбежал в душ. А Азеро так и остался сидеть, баюкая матово-серую коробку.       Не будь он таким усталым, наверняка бы нашёлся с каким-то достойным ответом.       Но не сейчас. Сейчас — «один/ноль».              У самого Азеро на душ сил хватило едва.       — Это откат. Это нормально, — Кроули сидел на прикроватной тумбочке, подпирая задом включённый торшер. Такой дерзкий в словах, плечо гладил робко. Вот, где пролегала грань — на стыке вербальности и тактильности. Кроули мог ходить, совершенно блядски виляя бёдрами, или отпускать скабрёзные шутки на грани фола, но тушевался, стоило поднести его руку к губам, поцеловать, не скрываясь, бьющуюся на запястье зеленоватую венку:       — Ляжешь рядом? Хочешь?       — Хочу, но…       Секунда колебания. Кивок самому себе.       Котёнок, ей-богу, занял бы больше места, чем Кроули. Такая жара, он — прохладный. Прижался спиной к груди, смущённо засопел. Азеро зарылся носом во влажные рыжие волосы, вдохнул запах универсального отельного шампуня. Выдохнул:       — Так хорошо.       Про то, что ещё и правильно, сказать уже не смог. Как и десятки, сотни, тысячи других, очень важных вещей. Зато успел закинуть на Кроули руку, почувствовать под ладонью заполошный стук его сердца, пожалеть, что оба легли в дорогущих, шёлковых, но каких же дурацких и каких же лишних пижамах.       Их тоже купил Кроули. Заботливый, внимательный, самый…       Мысль оборвалась. Азеро отключился словно по нажатию кнопки.       И ночь пролетела как миг.              Утро пришло щекотным касанием растрепавшихся рыжих прядей и льющимся сквозь распахнутое окно безжалостным солнцем.       Просыпался, вспоминал и осознавал минувший день Азеро очень медленно. Осознать. Это стало самым сложным — слишком много всего произошло. Он находился на другом конце своего обозримого мира. Он провёл целую ночь в одной постели рядом с мужчиной, о котором по-настоящему не смел и мечтать. И, кажется, он этому мужчине даже в какой-то степени… нравился?       Ох…       «Мужчина» завозился, закряхтел, извернулся ужом — на Азеро уставились широко распахнутые, туманные жёлтые глаза.       — Ангел? — голос у Кроули был хриплый, очаровательный. — Руку тебе отлежал…       Вот, вот именно оно! Ещё не проснулся, а уже переживает, заботится…       — Милый. Привет, — улыбнулся Азеро, приподнялся на локте. — Не отлежал, не волнуйся. Знаешь, — шепнул, — ужасно хочу тебя поцеловать. Но зубы…       — Ага. И у меня. Такие же. Целуй.              Утро в полголоса: из нежных прикосновений и взглядов, из мягких тёплых губ.       Первый поцелуй — долгий, тягучий, в шуршании белых отельных простыней.       Второй — прохладно-мятный возле французского окна.       Третий — после завтрака на террасе: кофейный, с привкусом фисташковой пасты из бриоши (Кроули осилил лишь половину, а Азеро с удовольствием съел оставшиеся полторы).       Четвёртый — торопливый. Его украли у момента, словно подростки, спрятавшись от глаз в укромном уголке под навесом, пока мерно пищал опускающийся трап и по нему грохотали выезжающие с парома машины.       Пятый поцелуй: «Я рядом, я держу тебя за руку».       Шестой — на родном пороге:       — Останешься?       — Не. Дедлайн.       Седьмой — на прощание: «до завтра».       — Я буду скучать — в два голоса.       «Я уже скучаю», — это сообщением от Кроули буквально через минуту.       «Не смей отвлекаться от дороги».       В ответ — россыпь смеющихся смайлов. И смайлов-поцелуев — без счёта.              В прохладе и полумраке бара стройными рядами стояли закрытые книги, щетинились ножками поднятые для удобства уборки стулья, поблескивала хромом холодная и пустая кофемашина. Всё старое, всё до боли знакомое, а вот Азеро — новый. Он щёлкнул выключателем, оставил у двери бумажный пакет с вещами из отеля: бельё, которое отправится в стирку, шёлковая пижама, которая… ну… не отправится. Потому что вся пропахла ярким солёным цитрусом — Кроули. Это уже фетишизм или ещё нет? И такое томление в груди: печаль от разлуки, предвкушение скорой встречи. А сладость на губах — это химическая вишня очередной сигареты.       Идя в глубь зала, Азеро приветственно гладил кончиками пальцев книжные корешки.       Наследство от отца он получил через год после совершеннолетия. Деньги казались огромными, он не знал, что с ними делать: уехать ли в большой город и там выучиться на профессионального реставратора? Или открыть собственную букинистическую лавку?       Диплом о среднем образовании с профилем «коммерческие услуги» был одним из условий получения наследства, и Азеро честно это условие выполнил. Ему было девятнадцать, когда у него на руках оказались и деньги, и диплом. Но что такое девятнадцать лет? Он считал себя ребёнком, он верил, что вся его жизнь — впереди. Он не торопился остепеняться или брать на себя какую-либо ответственность. Его мама работала в частной швейцарской клинике, её зарплата по местным меркам была очень высокой, и задумываться о хлебе насущном Азеро не приходилось. Он и не задумывался: прошёл годичный курс библиотекарского дела, долго и вдумчиво учился реставрации, ради чего даже ездил в Милан, потом оттачивал полученные навыки при церковно-приходской библиотеке… оттачивал-оттачивал, а так и остался любителем.       Авария перебила его жизнь, как хребет. До неё Азеро был юношей, который почти отважился поехать в Болонью, в тамошний университет, поступить на факультет истории, культуры и цивилизации. После… Что ж — стал сеньором Феллини.       Это происходило быстро, но будто во сне. Покупка помещения. Выбор: кем быть? Что именно начинать? Он всё ещё оставался книжным червём, но идея продавать современные книги его отвращала, а… читательский зал в центре туристического городка? Это дело бы издохло, даже не успев встать на лапки. У Азеро не было сил искать альтернативы. Он выбрал путь наименьшего сопротивления. В конце концов, расписанный на бумаге бар был его дипломным проектом. Высоко оценённый преподавателями, тогда он просто претворился в реальность.       Азеро не позволял себе горевать. Не позволял себе видеть кошмары, потому что почти не спал. Он думал, что выстраивает новую жизнь — а сам выстраивал стены. Бар заработал — и повис словно гиря. Больше не могло быть и речи ни о каком продолжении образования. Пора студенчества закончилась. Азеро оказался по макушку в воде, но всё ещё не ощущал, что умеет плавать.       По крайней мере ни обстоятельства, ни фобия, ни сама смерть не могли отнять у него книги.       Первую полку он поставил в качестве декора. Нет, он не рассчитывал, что случайно забредшие на чашечку кофе посетители всерьёз захотят читать. Но за первой полкой появилась вторая, потом нашлось место для третьей… бар медленно но верно превращался в библиотеку.       Теперь Азеро стоял в самом его сердце и чувствовал себя… втиснувшимся в костюм, который налезал ещё в прошлом сезоне, а сейчас... вроде и сошёлся, но стал неприятно тесен.       Азеро никогда не терпел лишений, не знал, что такое настоящая нужда. У него были шансы и возможности — но жизнь свою он выстроил не так, как захотел, а как смог. Сначала — подчиняясь наивной вере в то, что времени полно, затем — подчиняясь коктейлю из паники и горя.       Последним, чему подчинялся Азеро, был его страх.       Красные, чёрные, зелёные, коричневые, синие и бордовые — книжные корешки смотрели на Азеро вытесненными названиями, именами, годами…       Для «I libri liberi» он всё делал сам. Он занимался поставками и любыми юридическими вопросами, он проводил уборки и инвентаризации, вёл финансовые дела и, конечно, стоял за стойкой. Бар был достаточно маленьким, чтобы одному человеку удавалось со всем справляться. Но он не оставлял места ни для чего другого. И Азеро это устраивало: сидеть как пёс на привязи, открываться и закрываться, варить кофе, чинить свои и чужие книги — всё по инерции, по привычке. Всё по монотонному кругу.       — Почему бы тебе не нанять кого-то? Хоть пару человек, снова и снова спрашивала Мюри, — ты же не можешь тащить это на себе вечно. Жить-то когда?       — Бар — всё, что у меня есть. Как я могу его кому-то доверить? — говорил Азеро.       «Если я кого-то найму, если у меня появится свободное время… куда его девать? Зачем оно мне?» — молчал.       Старая бумага и кофе стали запахом Азеро, всем, что он знал, всем, чем он жил изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Его посетители рассказывали о друзьях, о детях, о партнёрах и внуках — Азеро цитировал классиков. Посетители женились, разводились, что-то начинали или бросали, куда-то бежали, летели, ехали — Азеро варил кофе.       Он компенсировал отсутствие впечатлений чёрной россыпью букв — въевшимися в целлюлозу чернилами. Он ублажал тело пищей и вином. Иные желания убаюкивал, заливал, убивал в зародыше.       А теперь появился Кроули. Как внезапный вдох. Как последний шанс.       Кроули пробудил жажду жить в абсолютной полноте этого слова.       Кроули. Он, должно быть, ещё и до своего города не доехал, а Азеро уже отчаянно поторапливал время. Остаток дня, вечер, ночь, утро — скорее бы, скорее прошло. Он, впрочем, подозревал, что на самом деле Кроули уехал не из-за дедлайна. Нет, Кроули снова, в своей ненавязчивой манере дал время подумать, побыть наедине со всем произошедшим, уложить его в рамки новой, расширившейся реальности.       Чуть больше суток назад гегемоном этой реальности был страх. И страх перед этим страхом: не справиться, не сдюжить, окончательно сдаться.       Лиха беда начало.       Теперь Азеро твёрдо знал: рано или поздно он справится: преодолеет, переступит, оставит позади.       Позади?..       Но куда он пойдёт?       Какая неожиданная мысль.       Вращая её так и эдак, Азеро принёс из кладовой цветной пипидастр. Голова работает лучше, когда руки при деле — так ведь? А пыли книги собирают немерено. Всегда есть, что стряхнуть.       Азеро толком не умел всерьёз размышлять о собственном будущем. Он всегда находился в «здесь», в конкретном моменте, а будущее… ну, в будущем, да? Слишком далеко, чтобы забивать им голову. И если до аварии он ещё строил какие-то планы — пусть и туманные, не оформленные во что-то конкретное, а только лишь в окрашенное эмоциями «хочу», то после… то после будущее стало в некотором смысле синонимом настоящего. Завтра пройдёт так же, как и сегодня. Послезавтра — как завтра. И так далее, далее, далее. Если что-то и поменяется — к худшему. Всё всегда меняется к худшему, и человеку на эти перемены не повлиять — останется только принять их.       Выученная беспомощность, да?       Кроули показал, что может быть по-другому. Он отнял у Азеро ту иллюзию контроля над жизнью, которой он себя тешил. Взамен вручил контроль настоящий.       Азеро осознал: подчинив себе «теперь», он сможет подчинить и «потом».       Осталось решить, на что это «потом» должно быть похоже.       Пипидастр скользил по корешкам книг. Книги — это то, что Азеро действительно любит. Вне зависимости от прочих переменных, книги должны остаться. А бар: кофемашина, стойка, посетители? Нерегулярный книжный клуб, редкие заказы на реставрацию?       Он остановился, тяжело дыша.       Слишком быстро. Казалось, что… слишком быстро.       И… чего-то как будто не хватало.       Азеро слышал своё сердце, слышал вдохи и выдохи, слышал приглушённый шум с улицы, тиканье часов…       Но это была тишина.       Он обвёл зал медленным задумчивым взглядом: перевёрнутые стулья, спящие на столиках лампы, полки-полки-полки, неприхотливые суккуленты, панно из озёрных камней, старинный патефон… уже давно нерабочий. На втором этаже в квартире прятался современный проигрыватель винила. Здесь же музыку Азеро изредка воспроизводил с помощью компактной колонки JBL.       Вот, чего не хватало!       Одна рука потянулась к колонке, вторая — к потайному ящичку за стойкой.       Там лежала чёрная матовая флешка.              Голос Кроули.       Он заполнил тишину идеально и правильно. Он был именно тем, что нужно. Сейчас. И потом. И всегда.       Азеро опускал стулья, протирал столики, с рассеянной улыбкой готовил бар к завтрашнему открытию. Он кожей ощущал витающие в воздухе перемены. Их образы вспыхивали на кончиках пальцев и ресниц, окутывали сердце, тепло заполняли грудь.       А Кроули пел из колонки.       Кроули и книги — вот, что обязательно, вот, что важно.       И бар… бар — он тоже пусть остаётся. Выстраданный, отвоёванный у бюрократии, бывший всей жизнью — бар не заслужил забвения. Не заслужил простаивать с закрытыми ставнями.       Азеро будет жить.       Но и бар… должен жить.       Продолжать.       В надёжных руках.              Когда запись на флешке пошла по второму кругу, а в зале царили порядок и чистота, Азеро разблокировал телефон. Открыл WhatsApp, отыскал нужный контакт, не на долго в сомнениях задержал пальцы над раскрытой клавиатурой.       «Здравствуй, моя дорогая Мюри. Ты не раз говорила мне, что хотела бы работать в ”I libri liberi”. Если это не изменилось, дай мне знать. С уважением. Азеро».       Две серые галки.       Две синие.