Lasciatemi cantare

      Тот, кто бежит, сменяя места, как ношенное бельё, всегда просыпается с лёгким головокружением. Кроули помнил слишком много спален, слишком много кроватей. Где-то он ночевал месяц, где-то — пару недель, где-то — одну-две ночи. Про каждое новое место он с лёгкостью говорил «я возвращаюсь домой», а потом покидал его, не оглядываясь. «Дом там, где мои вещи». Дом — не состояние, а констатация. Крыша, под которой можно переночевать, определённое количество квадратов, за которые уплачено. На сколько уплачено — столько и «дом».       Ещё был дом Би — комната в тёмно-коричневых и алых тонах, которая «твоя. «Возвращайся, когда захочешь». Кроули знал: даже если захочет, не сможет. Свою связку ключей он незаметно оставил у Би в бардачке, пока та оплачивала парковку возле аэропорта. Обнаружив их полчаса спустя, она материлась в мессенджер, но бело-голубой аэробус уже уносил Кроули на материк. И, хоть доступ к сети в бизнес-классе был, он весь полёт к нему не подключался. Давал Би время остыть.       На самом деле она всё понимала. И что с ним происходит, и почему он не готов с этим работать. Би материлась, жужжала, вздыхала — и принимала. В конце концов, в сравнении с той жопой, из которой она его вытащила, происходящее было не так уж плохо. Камон, он вообще мог не социализироваться. Или сторчаться, когда в первый год пустился во все тяжкие — на свободу. Бежать не в бэд-трип, а по миру — не худший из вариантов. Хоть и слегка бесприютный.       В крохотные щёлочки между веками проникали тонкие золотые иголочки солнечных лучей — царапали чувствительные глаза. Прячась, Кроули попытался зарыться лицом во что-то тёплое и мягкое. Где бы ни ночевал, он всегда натаскивал в кровать всё, что мог: одеяла, подушки, в тесном и душном Парижском пентхаусе — огромную плюшевую змею, а в российской «хрущёвке» — декоративную искусственную шкуру с дивана в гостиной. Что угодно, лишь бы оградиться со всех сторон, создать иллюзию полной защищённости, выстроить большое, уютное гнездо.       Сегодня это гнездо оказалось живым. Шевельнулось, вздохнуло.       — Buongiorno, tesoro, sei sveglio? — пробормотало над ухом на итальянском. Едва проснувшийся мозг Кроули тут же пошёл юзом, обрывки языков закрутились блёстками в «снежном шаре». Мысли щёлкали, как тумблеры линейного пульта. Лишнее — отключить, английский канал — на минимум, итальянский — на максимум.       — Сдутр-buon-аргх, — вывалилось изо рта лингвистическим комом. Ой пиздец… Кроули крепко зажмурился. Ну почему он такое косноязычное ничтожество по утрам?       На макушку опустился короткий поцелуй.       — Ti ho portato il caffè.       Последнее слово прозвучало, как заклинание. Кроули наконец переключился.       — Кофе? Где кофе? — пробормотал на итальянском, слепо шаря руками вокруг себя. Нашёл складки простыни, тёплую мягкость обнажённой кожи… Ещё больше кожи?.. «Omg» — в памяти безжалостно ясно всплыл вчерашний вечер. Вот блядь… точно… они оба голые. Но ничего не было. Кроме кромешного, беспросветного позора, конечно.       — Дам, когда сядешь. Горячий, — где-то в волосах едва ощутимо запутался ещё один поцелуй.       Кроули наконец открыл глаза.       — М-м-м-м, привет, — принялся часто моргать, привыкая к свету. Он окружал ангела, словно ареол святости: и смотреть больно, и не смотреть невозможно. — Всё хорошо? Скоко время?       От нежного прикосновения к щеке у Кроули в груди застучали тысячи молоточков.       — Почти десять. Часы мешали тебе спать — я их снял.       Ну да, точно… с некоторых пор эта смарт-тварь на кожаном ремешке портила каждое утро Кроули. Но он, чёрт его дери, сам себя к такому приговорил — поставил ежедневный будильник на грёбаные шесть тридцать. Шипел, матерился — но вставал. И почти всегда, едва продрав глаза, падал за руль. Ехал, как зомби… к ангелу. Или сначала доделывал работу — а уже потом ехал.       — А бар? А… — завозившись, Кроули прильнул щекой к молочному плечу. С ума сойти!.. они лежат рядом, они спали вместе! Ну, не совсем, чтобы спали… точнее, именно, что спали…       В затылке противно заскреблось: «спрятаться-прикрыться-сбежать, стыдно-стыдно-страшно».       Кроули даже креветкой свернуться не успел.       — Сегодня работает Мюри, — услышал успокаивающим шёпотом, ощутил большой ладонью на спине. — Я твой на весь день, — поцелуем за ухо, — ты — мой.       Откуда столько властной уверенности в этом, последнем? Позвоночник низко загудел, как плохо экранированный кабель. Выгнулся сам собой, почти по-кошачьи. Тёплая большая стопа погладила ногу, колено скользнуло по колену приятной тяжестью.       Вспышками вернулся вчерашний вечер.       — Иди ко мне, дорогой. Позволь мне о тебе позаботиться.       Кроули подчинился устало, почти бессильно. Заполз на постель, как на эшафот. Позорище с трясущимися руками. Хуже евнуха. Барышня, блядь, раздвинь ноги и подумай об Англии. С тобой и так возились!..       — Ты можешь… использовать меня. Ты же хочешь, — выдавил он, уткнувшись лицом в подушку, чуть её не жуя.       — Что ты?.. — сначала не понял ангел. Потом выматерился. Впервые на памяти Кроули. — Идиот. О святые небеса, какой Идиот. Несчастье ты моё… счастье.       — Определись, — в горле вспухал комок. Кроули лежал на животе, пряча лицо, сжав пальцами простынь. Произошедшего этим вечером было слишком много. Звонок Шакс, номинация, «я ни разу не возвращался в Штаты. Я не смогу» — «А со мной?», бутылка вина на двоих, трусливая смелость, обнажённое уродство — «и что же я вижу?» … Всё это ощущалось, как слон, которого Кроули, глупый удав, проглотил, а переварить не мог. Вот вам и Экзюпери.       Что-то скрипнуло, хлюпнуло, вдруг пролилось на спину прохладными каплями. Кроули дёрнулся.       — Прости, ш-ш-ш. Это масло. Сейчас согреется, — большие сильные руки нежно помассировали лопатки. — Я же сказал, что хочу позаботиться о тебе. Не возражаешь? Тебе удобно?       Кроули моргнул.       Вчера он так и уснул, под мерными, расслабляющими прикосновениями, окружённый запахом лаванды и розмарина, забытым чувством обезоруживающей заботы.       Кожа до сих пор оставалась мягкой, местами — немного жирной.       — Tutto a posto, tesoro? — «Всё в порядке, родной?» — перевёл Кроули краем сознания. Тем же краем отметил, что в мыслях снова перескочил с языка на язык. Да блядь… почему это так муторно-то? Когда он привыкнет? Привыкнет ли вообще хоть когда-нибудь?       — Я об этом ещё не спрашивал, — приподнявшись на локте, Кроули всмотрелся в лицо Ангела, в лучащиеся теплом, по-весеннему голубые глаза. Когда он увидел их впервые, их цвет был мутно-серым. Как воды озера, возле которого жил этот поразительный человек, цвет его глаз менялся изо дня в день. То шторм, то спокойствие, то тревожная рябь, то тихая гладь лазури.       — Не спрашивал о чём? — ангел сел, вопросительно кивнул в сторону — там, на столике, стояла гейзерная кофеварка — итальянцы звали её мокой. Кофе из неё получался вкуснее, чем из турки, рожковой кофемашины, френч-пресса и вообще из чего угодно, но Кроули так и не обзавёлся собственной, а если обнаруживал моку на кухне в съёмной квартире, то почти суеверно её избегал. Ведь стоит сделать что-то обыденным, и оно тут же потеряет свою особенность — не так ли?       — Ага. Давай.       Без ангела кровать тут же стала холодной и пустой. Зазвенели чашки — тонкое стекло, почти идеальная «соль». С горячей жидкостью звук опустится минимум на октаву.       — О твоей жизни до… — Кроули задумался, почему-то именно сейчас остро ощутил свою наготу и суетливо проверил, хорошо ли прикрыт простынёй. — До, — повторил как мог многозначительно.       Ангел налил молоко — именно столько, как любил Кроули. Добавил полпакетика тростникового сахара. Почему именно от этих «полпакетика» особенно остро заболело над диафрагмой?       — Это имеет значение? Если ты не… — ангел рассеянно сунул в рот влажную ложку. Облизал — отложил, — если ты не оказываешься в настолько спорной и сложной ситуации…       — Короче, если ты — не я, — нахмурившись, натянул на себя больше простыни Кроули.       Перед его лицом: «аккуратнее, милый», — возникла белая чашка. Он принял её с благодарным кивком.       Ангел присел на край кровати:       — Сложно остаться девственником на четвёртом десятке. Тебе не кажется?       — Гм-м, — кофе оказался именно таким, как нужно. Дьявольски божественным. — Я не в зависти, — Кроули замялся, потому что вдруг поймал себя на муторном ощущении, что говорит не то. Принялся рыться в мысленном словаре, как в коробке с хламом. Ангел сделал глоток — его кофе был чёрным и горьким даже на вид.       — На английском ты бы сказал «to be jealous»? — вскинул одну бровь. — Ищешь слово «ревновать»?       — У вас слишком много слов для обозначения одинаковых вещей, — досадливо передёрнулся Кроули. Какого чёрта эти банальные мелочи постоянно вылетают из головы.       — «Зависть» и «ревность» — далёкие друг от друга понятия, — возразил ангел рассеянно.       Кроули отпил ещё кофе.       — Может, ты и прав. Ляжешь назад?       — Я в любом случае не ревную, — вернулся к основной мысли, уже удобно откинувшись на грудь ангела. — Ты просто… как будто очень хорошо знаешь, что делаешь.       Ангел умостился удобнее, опёр донышко чашки о своё согнутое колено.       — У меня действительно были сексуальные связи. Пожалуй, больше разумного. Но никогда ничего серьёзного.       — Ты, совершающий нечто неразумное — не могу такое представить, — сморщил нос Кроули. Проследил, как коричневая капля сползает по внутренней стенке чашки, оставляя за собой желтоватый след.       — Не представляй. Удручающая картина. — Ангел одним глотком допил кофе. Отыскал освободившейся руке место на животе у Кроули. Это прикосновение ощущалось… непривычным, волнующим, но нисколько не неприятным. — А ещё я много, очень много читал.       — А я смотрел — нихрена это не помогло, — вскинулся Кроули.       Ангел мягко рассмеялся, отставил и его чашку тоже.       — Я всё тебе покажу. Всё, что ты захочешь.       Какое-то время они просто лежали, прислонившись друг к другу, молча, не двигаясь — только дышали вразнобой.       — Ты так и готовил кофе? — нарушил это молчание Кроули, несмелыми касаниями изучая мягкий бок ангела. Тот выдохнул в плечо:       — Нет. В халате. У меня всё ещё есть стандарты.       Теперь смеялся Кроули. А его любопытная рука прокладывала всё новые и новые, ранее нехоженые маршруты: до ямочек на пояснице, до мягких складок живота, почти до самой кромки жёстких густых волос…       Дыхание ангела участилось.       — Можно? — спросил Кроули опасливым шёпотом. Вместо ответа почувствовал прикосновение на щеке, губы — на губах. Они были горько-кофейными, тёплыми, мягкими и… ведущими. Без жадной истерической торопливости, с которой в каждый новый омут обычно бросался Кроули, ангел твёрдо, уверенно и осторожно его раскрывал.       Смешавшееся дыхание, глубокая горячая влажность, ищущий, изучающий язык — когда он вдруг постучался, Кроули не смог его не впустить. Потянулся навстречу своим.       Раньше они так не делали.       Все поцелуи, которые успели разделить — до Кроули только теперь дошло, какой всё это был детский лепет.       Сердце громыхало литаврами. А можно, так будет продолжаться пару десятков ближайших вечностей? Только этот рот, язык, только эти губы, пальцы, запутавшиеся в волосах на затылке, настойчиво притягивающие всё ближе и ближе…       Когда они отпустили, Кроули обнаружил себя задыхающимся, кое-как пытающимся восстановить равновесие. А ангел улыбался. Он, блядь, сотворил такое и просто… улыбался этой своей лукавой улыбкой, этим своим потрясающим ртом:       — Теперь — можно.       На щеках ангела горел восхитительно нежный румянец — а лицо Кроули стопудово было красным, как чёртов помидор. «Внеземное существо», блядь. Сейчас он космически облажается.       Отчего-то вспомнил, как впервые уселся за арфу. Какую грязь порождали его пальцы.       Тело ангела наверняка сложнее арфы. Сложнее любого другого, самого хитровыебанного инструмента. Кроули ни за что не научиться на нём играть.       У него вспотели ладони. И этими, потными, липкими, холодными ладонями он коснулся прекрасного, белого тела ангела.       Okay… хорошо… come on. Кроули же смотрел все эти ролики. Не совсем же он дебил, да?       На этот раз он сам потянулся к губам ангела — и тот безжалостно отдал инициативу.       Вёл Кроули хреново, словно перед сводной с оркестром едва заглянул в обновлённую партитуру. Какое, на фиг, соло, когда музыка — атональная, а перед глазами ни нот, ни дирижёра? Жалкая слабая импровизация дрожащим блеющим голоском.       Бездарность.       Но в груди ангела зародился тихий, низкий стон: бархатно прокатился по обоим телам, отдался ошеломляющей дрожью даже в кончики пальцев...       Ох….       Всё внутри резонировало с этим восхитительным звуком.       Это Кроули его извлёк? Значит, сможет ещё?!       Ещё!       Если поцеловать не губы, а подбородок? Горло? Плечо? Какие звуки прячутся там?       Настолько же упорно, алчно и одержимо Кроули искал подходящие гармонии, тональности и размеры — пока каждая клеточка его разума не приходила к согласию с каждой нотой после ключей, пока каждый знак не занимал своё место в идеальной последовательности. Поставить конечную тактовую черту — о, это был катарсис.       Так ли отличается секс от написания музыки?       Кроули двигался, чувствовал, слушал.       Слушать — самое важное.       Он закрыл глаза, чтобы ничто не отвлекало от главного. Прелюдия так прелюдия. Он напишет её вдохновенно, всем телом и душой.       Форма — свободная. Центральная инструментальная партия — его ангел.       Размер?.. М-м-м… такому его собственный — не чета. Эту колоссальную разницу не изме́ряешь четвертями.       Когда Кроули обхватил член ангела всеми пальцами, наградой за решительность ему стал сводящий с ума, идеальный стон.       Великолепно, прекрасно… мало!       Дыхание ангела, частое и тяжёлое, теперь было метрономом, собственный пульс Кроули то сбивался в синкопы, то дробно частил триолями.       Кожа под губами — он пробовал её вкус, вдыхал её запах, вбирал гладкость в одних местах и бархатистость в других.       Но главное — Кроули слушал. Слушал, как его губы торили дорожки по груди ангела, и как ангел хватал воздух, когда Кроули дрожал кончиком языка на его соске — словно украшая ноту лёгким вибрато. Как поскрипывал матрас, когда бёдра ангела вскидывались навстречу ускользающим, и снова ищущим его рукам. Как собственные колени шептали о простыню, когда Кроули продвигался ниже и ниже. Как под языком голодно собиралась густая слюна, как рот заполнялся горячей твёрдостью…       — Кроули, — стон на выдохе. — Tesoro!..       Этот хриплый, неровный, зовущий, поощряющий голос — только он наконец смог пробудить замедленные реакции Кроули.       О этот голос… как же стыдно оказалось признаться даже самому себе ещё тогда, в самом начале, что именно он стал первой причиной, ответом на вопрос «почему».       — Почему ты в это ввязался, идиота кусок? — бесновалась Би в трубке.       — Потому что мне кажется… потому что я могу… — бессвязно и жалко лепетал он в ответ.       «Потому что в одном произнесённом им слове — тысяча оттенков, — молчал. — Потому что его чёртов голос — мой личный сорт любой блядской дури, которая придёт тебе на ум. Потому что его приказное, истеричное “хватит” звучало, как “S.O.S.”, и если я один смог принять этот грёбаный сигнал, я поплыву спасать. И похер, что не плаваю, а барахтаюсь. Как-то выгребу. Должен. Я уже всё равно нахрен пропал, Би».       — Кроули, — как даже это воронье карканье Ангел ухитрялся произносить с такой великолепной напевной нежностью? Долбанный, несносный итальянец!.. Раскрасневшийся, разметавшийся по постели (да, Кроули приоткрыл один глаз, чтобы посмотреть). Чёр-р-рт, какой ракурс, какой крышесносный вид, какой вкус, какая солоновато-сладкая тяжесть на языке!.. Что там ангел вчера о дегустации говорил? Вот, где настоящий деликатес!       Стон разделился на два голоса, и Кроули с удивлением осознал, что эту прелюдию можно писать дуэтом.       Или это уже не прелюдия, а полноценная симфония?       Он жадно насадился ртом глубже, закашлялся, едва подавил рвотный рефлекс — вот блин, а в порнухе выглядело просто и легко. Окей, значит, надо приподнять и расслабить нёбо, как будто Кроули не член собрался сосать, а петь в головном регистре. «У тебя в горле, мой мальчик, должно быть много простора. Простора и воздуха», — эх, не к тому вы, профессор, меня готовили, не к тому.       Насадился снова, на этот раз увереннее. Пошло так легко, что твёрдая пульсация бархатистой головки беспрепятственно проскользнула мимо нёбного язычка и миндалин.       Ангел закричал в голос, его бёдра конвульсивно дёрнулись, но толкаться глубже было уже некуда — нос Кроули и так зарывался в светлую поросль на лобке. Горло сокращалось, по подбородку стекала слюна. В животе натягивались сотни дрожащих струн. Кроули сглотнул, поднял голову. Рука механически потянулась к собственному члену. Блядь… он давно так не стоял. Если сказать точнее, то почти никогда. Редкие акты дрочки у Кроули всегда сопрягались с ненавистью и пьяным скулежом (до или после? — опционально).       Он обхватил ангела рукой, а себя — двумя пальцами. Прочувствовал контраст, так сказать.       И магия закончилась.       Шахматная фигурка, блин. Гигиеническая помада. «Не раздави и не потеряй». Как итальянцы член называют? Ах да… горошек.       Только у Кроули даже не стручок. У него горошинка. Одна.       Он крепко зажмурился. Снова насадился на член ангела, задвигался на нём, яростно и мстительно вбивая так глубоко, как мог. Всхлипывал болезненно, зло. Ангел — не грёбаный аудиофил. Он всё равно не услышит разницы.       По щекам Кроули скатывались слёзы. Он дышал носом,       Это всего лишь очередной перформанс. Для того, кто дорог, отработать — проще простого.       Главное, чтобы зритель остался удовлетворён. Вот, где настоящее искусство. И плевать, что прелюдия?.. симфония?... захлебнулась.       Зато ангел выгнулся, скрюченными пальцами в волосы зарылся.       — Кро-у-ли, — повторял и повторял, горячо изливаясь в горло. — Il mio adorato ragazzo, — шептал, гладил и гладил Кроули по голове.       А Кроули даже не был способен воспринимать итальянский. Уткнувшись мокрым от слёз и слюны лицом в мягкий живот, мог только дышать.       У него мелко дрожали плечи.